Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Найду, – коротко кивнул я.

– Господи. Во что ты меня втягиваешь… – выдохнул он, снова ужаснувшись собственной смелости. – Если узнают – мы же пропали.

– Не узнают, – твердо сказал я, кладя руку ему на плечо. – Мы не будем жадничать. Мы будем аккуратны. И мы спасем шестьдесят жизней. Ты просто подумай об этом, Костя. Ты не преступник. Ты – Робин Гуд.

Студент криво усмехнулся.

– Робин Гуд… Скажешь тоже.

Тьфу ты. Ну, вроде получилось. Интеллигент сломался под грузом обстоятельств и навязанной ему роли спасителя. Теперь будет монетный двор – пусть маленький и кустарный, но свой.

– Ну хорошо, умник. Допустим – не дергайся, я говорю «допустим», – что я хочу наладить это дело, а ты так проникся судьбой бедных сироток, что жуть как желаешь мне помочь. Что для этого надо? Где достать и сколько будет стоить? Только давай реальную смету, чтобы выдавать качественный товар. Чтоб блестело, как котовое это самое, и не облазило в кармане через неделю.

Костя схватил огрызок карандаша и придвинул к себе обрывок газеты.

– Ток мы добудем сами. Соберем гальванический элемент. Батарею Даниэля-Якоби.

– Пиши список, – скомандовал я, и он начал быстро набрасывать схему: какие-то банки, пластины, провода.

– Первое – вслух комментировал свои записи Костя. – Нужен цинк. Листовой или лом, – пойдет на «минус».

– Найдем, – коротко кивнул я. – Есть у кого спросить. Еще?

– Дальше. Медный купорос, в народе – «синий камень». Серная кислота, она же «купоросное масло». Это для электролита батареи. И тара – глиняные цветочные горшки, неглазированные. Они пористые, будут работать как диафрагма.

– Это все копейки, – прикинул я в уме. – В москательной лавке купим. Давай дальше.

Костя замялся.

– А вот дальше, Пришлый, начинается химия драгоценная. Ванна серебрения. Нужен ляпис. В просторечии – «адский камень». Азотнокислое серебро. Продается в аптеке, но стоит…

– Дорого?

– Прилично. Рубль пятьдесят за унцию, не меньше.

– А дальше?

– Электролит. – Костя понизил голос. – Настоящие мастера используют цианистый калий. Он дает идеальное покрытие, зеркальное. Но это смертельный яд, и нам его никто не продаст.

Я хмыкнул.

– Но есть замена! – поспешил успокоить меня химик. – Желтая кровяная соль. Железистосинеродистый калий. Звучит страшно, но на деле безвредна. Ею ткани красят в синий цвет. Покрытие будет чуть матовым, но, если полирнуть суконкой, засияет.

– И последнее, – он ткнул карандашом в центр схемы, – анод. Нам нужен источник серебра, которое перейдет на монету. Придется пожертвовать настоящей монетой. Полтинником или рублем. Мы его расплющим в пластину и растворим.

Пришлось поморщиться: инвестиции росли как на дрожжах. Впрочем, все это должно было окупиться сторицей. Но тут вставал совершенно другой вопрос – где брать сами заготовки, которые пойдут под покрытие?

– Слушай, Костя, а как монеты-то делать? Штамповать?

– Лить, разумеется! – пояснил тот, кажется, удивившись такому неведению.

– А формы где брать будем? Лить мне негде и не во что!

– Гипс, – пожал плечами студент. – Обычный алебастр. Берешь настоящий гривенник, вдавливаешь в мокрый гипс, сушишь – вот тебе и форма. Кустарщина, конечно, гурт может поплыть, пузырьки проявиться… Но, если работать аккуратно, сойдет.

– Ясно. Ну и во что все это обойдется?

Костя начал суммировать цифры в столбик.

– Ляпис – полтора рубля. Кислота, купорос, соль, горшки – еще рубль набежит. Олово – полтинник за фунт. Плюс полтинник серебряный на анод.

Он поднял глаза.

– Итого, Сеня, нужно рубля четыре. Минимум.

Бюджет трещал по швам.

– Пиши список, Менделеев, – мрачно сказал я, вспоминая пьяного барчука и его хлипкую дверь. – Попробую все раздобыть. Есть у меня на примете один… меценат, который проинвестирует наш маленький монетный двор.

Когда я поднялся, собираясь уходить, Костя вдруг схватил меня за рукав.

– Погоди. Еще одно. С ляписом… осторожнее.

– Взорвется?

– Хуже. Если раствор попадет на кожу – останутся черные пятна. Въедаются намертво, не смываются неделями. Это профессиональное клеймо фальшивомонетчика. Увидят руки – сразу поймут.

С интересом я посмотрел на свои ладони, покрытые ссадинами и сажей.

– Значит, будем работать в перчатках, – хмыкнул я. – Бывай, химик. Готовь лабораторию.

Глава 17

Глава 17

Выйдя на улицу, я первым делом глубоко вдохнул, выгоняя из легких спертый воздух студенческой кельи. Вечер окончательно вступил в свои права. Фонарщики уже начали обход, зажигая тусклые газовые огни.

Поплотнее запахнув куртку, быстрым шагом я направился в сторону Лиговки. В голове, как в хорошей бухгалтерской книге, выстраивались колонки: дебет, кредит и материально-техническое обеспечение. С химией вроде определились: Костя сварит все что нужно, если обеспечить его ингредиентами. А вот с железом предстояло побегать.

Следующий пункт в списке – медь и олово – заставил нахмуриться. Здесь было сложнее. Медь нужна для купороса и контактов, олово – для сплава, чтобы монеты не были совсем уж мягкими и проходили по весу. Да и цинк – где его брать? На помойке такое не валяется.

Вся надежда была на Старку. У него в мастерской этого добра должно быть навалом: старые самовары, кастрюли дырявые, припой. У лудильщиков всегда есть лом, который они годами копят на черный день. Придется договариваться. Но больше всего беспокоило само литье. Что-то мне подсказывало, что отлить хорошую монету на самом деле совсем не просто. Дело, можно сказать, ювелирное!

Студент, конечно, голова, но в практике – полный ноль. «Гипс, алебастр…» – мысленно передразнил его я. Вот я ни разу не литейщик, но сразу же, еще ни одного пятака не сделав, понял: лить металл в сырой гипс на коленке – это верный способ получить шершавую, кривую блямбу с раковинами, которую любой лавочник забракует с полуметра. Гипс по-любому дает усадку, рисунок поплывет, будет нечетким. Кустарщина! Ну а нам нужно приличное качество, чтоб ни одна любопытная сука не докопалась. Чтобы орел был гордым, а не ощипанным, и чтобы буковки на канте читались.

«Старку надо подписывать не только как поставщика сырья, – решил я, сворачивая в темный Свечной переулок. – Его надо брать главным технологом. У него руки золотые, он металл чувствует. Если удастся уговорить его изготовить нормальные формы – полдела сделано. Уж если он умеет лудить тем неуклюжим колуном, который здесь по какому-то недоразумению называют паяльником, то сделать хорошую отривку ему раз плюнуть. Он профи, знает, как лить без пузырей».

Но согласится ли мастер вписаться в уголовщину? Это вопрос. Одно дело – примус починить, другое – фальшивые гривенники клепать. Ладно. Война план покажет.

Впереди из окна мастерской горел приветливый, теплый свет. Дым из маленькой трубы тянулся в небо тонкой струйкой. Дверь открылась с протяжным скрипом. Старка сидел на табурете за верстаком. При свете чадящей керосиновой коптилки он колдовал над огромной медной кастрюлей, ловко орудуя паяльником. Руки, черные от копоти и мозолистые, двигались с точностью хирурга.

– Здорово, гвардия, – окликнул я, заходя внутрь.

Старка поднял голову, сощурился и, узнав гостя, кивнул.

– И тебе не хворать, Сеня. С чем пожаловал?

– Дело есть, Осип. Серьезное. Нужна печка.

– Печка? – Он отложил паяльник. – Клади кирпичи, зови печника. Я тут при чем?

– Мне не кирпичная нужна. Мне нужна железная, переносная. Буржуйка.

Старка уставился на меня как на умалишенного.

– Кто? – переспросил он, моргая. – Буржуйка? Это баба купеческая, что ли? Зачем тебе баба железная?

Тут я мысленно хлопнул себя по лбу. Тьфу ты, идиот, эпохи перепутал. Не знают здесь, что такое буржуйка.

– Не баба, Осип, – поспешил я исправиться. – Чугунка. Печь железная, времянка. Ящик с дверцей и трубой, чтобы в окно вывести. Сарай протопить надо, а то парни мерзнут.

Лудильщик почесал в затылке грязным пальцем.

– А-а-а… Времянка… Понял. Склепать-то можно, хитрости великой нет. Только железо нынче кусается, Сеня. Лист кровельный денег стоит, да и уголок нужен, заклепки. Если новую делать – в копеечку влетит. Рублей пять, а то и семь только за материал.

Невольно я присвистнул. Семь рублей за бочку с трубой – это настоящий грабеж. Впрочем, «материал» мы уже начали собирать.

– А дешевле?

– Дешевле – готовую рухлядь купить, – авторитетно заявил Старка, вытирая руки ветошью. – Тебе ж не для красоты, а для тепла?

– Именно, – кивнул я.

– Тогда не дури голову. Сходи на Сенную, в Обжорный ряд, там у старьевщиков битой утвари полно. Или лучше на Александровский рынок дуй. Там черта лысого найти можно. Бывает, печки с прогоревшим дном за бесценок отдают. Дно я тебе за полтинник залатаю, еще сто лет прослужит.

– Александровский… – мысленно повторил я, запоминая нехитрое название. – А еще где?

– На Апрашке, в Ягодном ряду, погляди. Там иногда имущество разорившихся с торгов пускают. Можно за гроши взять вполне годную вещь. А новое железо переводить на времянку – это барство.

Соглашаясь с его доводами, я кивнул.

– Добро, с теплом разобрались, – подался я вперед. – Теперь металл нужен, Осип. Цветной.

– Какой именно?

– Медь. И олово.

Старка подозрительно прищурился.

– Самогонный аппарат, что ли, ладить собрался? Смотри, дело подсудное.

– Хуже, – усмехнулся я. – Гальванику для сирот налаживаю. Учить их буду уму-разуму. Есть у тебя лом? Куплю.

Лудильщик хмыкнул, но лишних вопросов задавать не стал. Покряхтывая, он развернулся на табурете и потянулся к деревянному ящику в глубине верстака. Загремели железки.

– Медь, говоришь… – бормотал он, перебирая хлам. – Ну, вот, гляди. – Он выудил на свет старый, обугленный паяльник с массивным, позеленевшим от времени жалом. – Жало чистое, красная медь. Фунта полтора весом будет. И вот еще… – Мастер указал на сплющенный в блин дырявый медный таз под верстаком. – Таз никуда не годный, только в переплавку. На вес отдам. Пойдет?

– Пойдет, – снова кивнул я. – А олово?

Старка порылся в коробке с обрезками.

– Чистого олова мало, нынче дорого оно. Вот, третник есть. – Он показал несколько тусклых прутков припоя. – Тут олово со свинцом пополам. И ложки вот… Две штуки. Клиент принес лудить, да так и не забрал, уж год валяются. Оловянные.

Весь предложенный товар я быстро сгреб в кучу.

– Забираю все. Сколько?

Старка прикинул на глаз вес добычи.

– Ну… Таз тяжелый… Жало… Ложки… Полтора рубля давай.

Высыпав монеты на верстак, я забрал драгоценный лом. Таз, жало, ложки, прутки. Теперь у нас были анод, сырье для сплава и, главное, надежда на то, что монетный двор заработает.

– А цинк? Нет у тебя цинка?

– Цинка нет, – развел руками мастер. – Весь вышел. Но его достать проще пареной репы. У нас пол-Петербурга цинком крыто.

– Оцинковкой? – уточнил я по привычке из будущего.

– Какой еще оцинковкой? – не понял Старка. – Листом цинковым.

Поняв свою оплошность, я быстро кивнул. Крыши из чистого цинка? Ну да, девятнадцатый век, технологии другие. Тут, оказывается, кроют дома «по-богатому» – сразу цветным металлом. Нужно помнить, где находишься!

– Спасибо, отец, – искренне сказал я. – Выручил.

– Иди уж, «гальваник», – махнул он рукой, возвращаясь к своей кастрюле.

– Осип… – начал я, значительно понизив голос. – Тут такое дело… Еще один вопрос есть.

– Ну? Говори, коль не шутишь.

– Если мне нужно отлить… – запнулся я, подбирая слова, чтобы они звучали безобидно, хотя понимал, что это дохлый номер. – Кругляши. Из свинца с оловом. Небольшие такие, аккуратные.

Сделав паузу, я добавил самую опасную деталь:

– Размером, скажем, с гривенник. Но чтобы совсем чисто было. Гладкие, ровные. И главное – с гуртом. Чтобы ребро было… насеченное.

В мастерской повисла тишина. Только фитиль в коптилке тихо потрескивал да где-то в углу скреблась крыса. Рука Старки, державшая паяльник, замерла в воздухе. Он медленно, очень медленно опустил инструмент на подставку. Шипение остывающего жала показалось мне оглушительно громким.

Лудильщик вытер руки о фартук – тщательно, каждый палец, словно смывал с себя услышанное. А потом поднял голову.

На меня смотрел не добрый ремесленник, который только что продал лом за полцены. На меня смотрел старый солдат. Ветеран Шипки, видевший кровь, грязь и смерть. Его выцветшие, слезящиеся от дыма глаза вдруг стали тяжелыми и колючими. В этом взгляде не было ни удивления, ни вопроса.

Он все понял. Гальваника, медь, олово, «кругляши с гуртом». Я буквально почувствовал, как в его голове с громким щелчком, как затвор винтовки Бердана, весь мой словесный пазл сложился в единую четкую картинку.

– И думать не моги, парень, – тихо, но так, что у меня мурашки по спине пробежали, произнес Старка. – Забудь. Плюнь и разотри!

– Осип, ты не понял, – попытался я вставить слово. – Это для дела, для…

– Да все я понял, – перебил он меня, и в голосе звякнул металл. – Я, Сеня, солдат. Я присягу давал. Императору и Отечеству. Кровь проливал не для того, чтобы на старости лет государеву казну подрывать.

Он сплюнул на земляной пол.

– Воровать – грех, оно конечно. Но голод не тетка, украсть кусок хлеба или мешок с воза – это одно. Тут Бог судья. А вот монету портить, лик государев подделывать – это преступление против державы. Это, брат, иудин грех.

Старка ткнул в мою сторону почерневшим пальцем.

– Кастет тебе сделал? Сделал. Потому как оружие – это честно. Это для драки, для защиты. Мужское дело. А фальшак – это гниль, крысиная возня. Обман, от которого душа пачкается хуже, чем руки от сажи.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Не проси, Сеня. Не буду мараться. И тебе не советую. На каторгу загремишь – полбеды. Совесть потеряешь – вот где беда.

Я смотрел на него и понимал: бесполезно. Никакие аргументы про голодных сирот, про высшую справедливость здесь не сработают. У этого обрубка человека внутри был стержень, который не согнуть ни деньгами, ни жалостью. Для него фальшивомонетничество стояло в одном ряду с изменой.

Это была «красная черта», за которую он не переступит, даже если ему приставят пистолет к виску.

– Я понял тебя, Осип, – медленно кивнул я, поднимаясь с ящика. – Нет так нет. Извини, что спросил.

– Бог простит, – буркнул он, снова берясь за паяльник, давая понять, что аудиенция окончена. – А про печку не забудь. На Александровский рынок иди.

Конечно, я был разочарован – профессионального литья не будет. Старка прав по-своему, и осуждать его я не мог. Принципы – вещь дорогая.

Значит, придется работать по плану «Б» – то есть по плану Кости. Гипс, алебастр, «коленка». Будем лепить формы сами, шлифовать вручную, материться и переделывать. Качество будет хуже, риск – выше, но выбора нет.

Я уже взялся было за дверную скобу, собираясь уйти, когда голос Старки остановил меня.

– Погоди, Сеня, – окликнул он. – Ты думаешь, я просто артачусь да тебя отговариваю? Ты ведь, дурья башка, многого не знаешь, молодой ишшо, глупый, наглый. Поди себя самым умным мнишь, а остальных дураками. Тебя повяжут на первом же полтиннике.

Порылся где-то в недрах своих необъятных карманов и извлек на свет тускло блеснувший кругляш. Настоящий серебряный целковый.

– Гляди сюда. И слухай обоими ушами враз.

Старка небрежным движением подбросил монету, и та, сверкнув в свете коптилки, упала плашмя на маленькую стальную наковальню.

Дзы-ы-ынь!

Звук был чистый, высокий, долгий. «Хрустальный», можно сказать. Он висел в воздухе, дрожал, пел, не желая затихать. Это был голос благородного металла, который ни с чем не спутаешь.

– Слышишь? – прищурился лудильщик, поднимая монету. – Так поет серебро. У него голос есть. Звонкий, долгий.

Он спрятал рубль обратно и посмотрел на меня как на несмышленыша.

– А твой сплав… Свинец с оловом, поди… Знаешь, как он звучать будет? Как мокрая тряпка об стену. Или как плевок. Глухо. Бум – и все.

Старка постучал костяшкой пальца по свинцовой чушке, лежавшей на столе. Звук вышел тупой, ватный.

– Свинец – металл мертвый, вязкий, он звук в себе гасит. Олово немного звонкости добавит, но настоящего серебряного голоса ты не добьешься никогда.

Он назидательно поднял палец.

– Любой лавочник, Сеня, даже глухой как тетерев, первым делом монету на прилавок бросает. Это в плоть въелось. Услышит глухой стук – сразу городового кликнет. На крупных монетах, на рублях и полтинниках, ты погоришь сразу. Мгновенно.

Я молчал, переваривая услышанное. А ведь он прав. Черт возьми, прав. Про звон я как-то не подумал.

– Спасибо за науку, Осип, – глухо произнес я. – Учту.

– Значит, про рубли забудь, – подытожил Старка, видя, что урок я усвоил. – А вот мелочь…

Он порылся в кармане и выудил горсть темных, потертых кругляшей.

– Мелочь. Гривенник, пятиалтынный, двугривенный…. Вот их подделать – дело плевое. В них и так серебра-то кот наплакал, остальное – медь. Оттого они и звенят глухо, как горох в бочке, и чернеют быстро, и затираются так, что орла от решки не отличишь. На них мало кто смотрит, особенно на рынке, в грязи да суете.

Слушая мастера, я мотал на ус: логично. Мелочь – это действительно выход.

– Но тут другая беда, Сеня, – прищурился лудильщик. – На рубле навар большой. А на гривеннике? Чтобы заработать, тебе их надо тысячи отлить. Тысячи! Это завод нужен. А сбывать как? Придешь ты к купцу с мешком новеньких пятаков – он сразу неладное почует. Скажет: откуда у голодранца столько мелочи одной чеканки? И свистнет городового.

Старка замолчал, давая время осознать глубину ямы, в которую я собрался прыгнуть. Потом он наклонился ближе, так что прокуренная борода почти коснулась моего лица. Голос его упал до зловещего шепота.

– И вот тут мы подходим к главному. К цене риска.

– Тюрьма? – спросил я.

– Бери выше. За кражу, Сеня, если поймают, тебе розги дадут или в тюрьме помаринуют пару месяцев. В работный дом сошлют – не сахар, но жить можно. А фальшак… – Мастер сделал паузу, весомую, как удар молота. – Это подрыв государевой казны. Почитай, политическое дело, каторга. Бессрочная. В кандалах, в Сибирь, на Нерчинские рудники. Сгниешь там заживо! Загремишь на цугундер – костей не соберешь.

– На цугундер? – переспросил я незнакомое слово.

– Это мы так в армии говорили, – криво усмехнулся ветеран. – Сотня палок шпицрутенами, после которых мясо со спины лохмотьями летит. В общем, конец один – могила без креста. Подумай, Сеня. Стоит ли оно того?

Слушал я внимательно, не перебивая. Страх, конечно, холодил затылок, но отступать было некуда. За спиной – шестьдесят голодных ртов.

В голове тем временем щелкал невидимый калькулятор.

«Значит, рубли не льем – палево. Льем двадцатки, двугривенные. Самый ходовой номинал. Берем объемом. Сбывать мешками не будем – дураков нет. Раздам пацанам, пущу через рыночных торговок, через трактиры, поштучно, на сдачу. Конечно, сбыть такую массу мелочь трудно будет. Ну, что-нибудь да придумаем. Растворимся в массе».

– Спасибо, Осип, – спокойно ответил я. – Спасибо за предупреждение.

– Значит так, парень. Я тебе этого не говорил, ты меня не спрашивал. Медь тебе продал – чайник паять. Олово – кастрюли лудить. Понял?

– Понял, батя, – серьезно кивнул я, завязывая узел. – Спасибо за науку. И за металл. Твою доброту не забуду.

– Иди уж, – махнул он рукой, отворачиваясь к своему примусу. – И не попадайся.

Вышел в темноту переулка я, ощущая тяжесть узелка в руке. Ветер рвал полы куртки, но от мыслей было жарко.

Итак, расклад ясен. Металл есть – медь и олово на горбу. Цинк найдется на любой крыше. Теория гальваники от Кости получена. Предупреждение от Старки принято к сведению.

Чего нет? Без химии весь этот металлолом так и останется ломом. А еще нужно купить опий для собак. Запас денег еще теплился в кармане, но такими темпами завтра или послезавтра в нем останется одна пыль.

Значит, пора идти на дело. Образ пьяного барчука Сержа и его прихожей с богатой шинелью сам собой всплыл перед глазами. «Гутен-морген» – вспомнил я словечко Кота.

Но лезть наобум было нельзя. Следовало узнать расписание. Когда просыпается маменька-майорша? Когда уходит на рынок кухарка? Когда дрыхнет без задних ног сам Серж? Требовалась информация. А кто знает все о жильцах? Правильно. Соседи.

Те самые соседки Вари – Прасковья с Анфисой. Языки у них длинные, злобные, но за пару копеек или просто из желания перемыть кости господам они выложат все под чистую. Можно, конечно, и у самой Вари спросить, но вмешивать ее не хотелось. Тем более такие «информаторы» и в будущем пригодятся. Пора налаживать связи.

И, поправив узел на плече, зашагал в сторону Гончарной улицы. Операция «Гутен-морген» переходила в стадию разведки.