Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Мы вышли из сарая в предутренний туман. Город еще спал, не подозревая, что трое «химиков» вышли на охоту.

Глава 20

Глава 20

Гончарная улица встретила нас серой, промозглой сыростью. Город только продирал глаза, кутаясь в утренний туман.

Мы нырнули в глубокую, темную подворотню дома напротив. Отсюда были видны черный ход и парадный, а нас скрывала густая тень арки.

Кот, надвинув картуз на самые глаза, переминался с ноги на ногу, пряча руки в карманы. Упырь застыл каменным изваянием, только желваки ходили на скулах.

В тишине улицы раздавалось лишь ритмичное, шаркающее «шших-шших» – это дворники, вечные стражи петербургских мостовых, вышли на утреннюю вахту, сметая ночную грязь.

Наконец дверь, ведущая на черный ход, дрогнула и со скрипом отворилась.

На улицу выплыла фигура, закутанная в пуховый платок так, что виднелся только красный нос. Фекла. Кухарка.

Она была сонная, двигалась медленно, как в киселе. В руке покачивалась плетеная корзина. Старуха зевнула и, шаркая, побрела в сторону рынка, даже не оглянувшись на дверь.

– Пошла, родимая… – выдохнул Кот.

Мы проводили ее взглядами, пока она не скрылась за углом.

Прошла минута. Вторая.

Из полуподвала появилась новая пара.

Пелагея вышла первой – бодрая, яркая даже в этой серости. Следом, зевая и потирая глаза, плелась Анфиса.

Пелагея сразу взяла высокий темп.

– … А я ему и говорю, дураку старому! – громко, на всю улицу, начала она, картинно размахивая руками. – Ты почем рыбу берешь, ирод? Она ж тухлая! А он мне – свежайшая, мадам, еще вчера плавала!

Она цепким, быстрым взглядом просканировала окрестности. Скользнула по нашей подворотне, мазнула по бородатому дворнику, который, опершись на метлу, с интересом наблюдал за шумными бабами.

– Доброго утречка, Петр Ильич! – гаркнула Пелагея дворнику. – Чего не спится-то?

– Служба, – буркнул тот в бороду. – А вы чего, девки, ни свет ни заря?

– Так на рынок! Еды закупить, пока народу туда не набежало!

Они поравнялись с нашей подворотней. Пелагея шла уверенно, стуча каблуками. В тот момент, когда она оказалась точно напротив нас, ее левый глаз заметно прищурился, а рука нарочито медленным движением поправила сбившийся платок на шее.

Они прошли мимо, удаляясь вслед за Феклой. Громкий голос Пелагеи еще долго висел в воздухе, отвлекая на себя внимание всей улицы.

Дворник же, взявшись за дело, начал мести, развернувшись в другую сторону.

– Вперед. Гутен морген, господа.

Мы сорвались с места одновременно. Шли быстрым, пружинистым шагом, словно деловые люди, опаздывающие на службу.

Черный ход. Три ступеньки вверх. Я прижался спиной к стене, оглядывая двор. Окна слепые, занавешенные. Никого.

Кот скользнул к двери первым. Просто потянул за ручку. Створка подалась на пару сантиметров и глухо стукнула, натянув крючок.

Он выудил из кармана тонкую стальную спицу. Просунул ее в щель. Одно плавное движение кистью – снизу вверх.

Звякнуло едва слышно. Крючок соскочил с петли.

Кот толкнул створку. Она открылась бесшумно, смазанная кухонным жиром и временем.

– Заходим, – скомандовал я шепотом. – Упырь, замыкаешь.

Мы просочились внутрь, и Кот тут же аккуратно, придерживая язычок замка, притворил за нами дверь.

Мы оказались в небольшом темном коридоре, а следом и на кухне.

Пахло вчерашней жареной рыбой.

Из глубины квартиры через приоткрытую дверь, ведущую дальше, доносился мощный, раскатистый, с присвистом храп.

Мы стояли на кухне, привыкая к полумраку и запахам чужой жизни. Кухня осталась позади, а потом и столовая. Мы скользнули в темный коридор, стараясь наступать на самые края половиц – там они скрипят меньше всего.

Ориентиром служил богатырский храп, который сотрясал стены квартиры. Он доносился из первой же комнаты, дверь в которую была небрежно приоткрыта.

Я сделал знак Упырю остаться в тени косяка, контролировать вход, а сам кивнул Коту.

И мы неслышно зашли.

В нос сразу ударило густое, тяжелое амбре. Пахло не просто перегаром, а застарелым спиртом, смешанным с табаком и потом немытого тела. Воздух был спертый, хоть топор вешай.

Комната «барчука» представляла собой поле битвы с зеленым змием, которую искуситель явно выиграл. На полу валялись пустые бутылки, какие-то скомканные бумаги, сапог.

Сам Серж возлежал на сбитой постели поперек кровати. Одеяло валялось на полу. Одна рука безвольно свисала вниз, пальцы почти касались ворса ковра. Рот был широко разинут, на подушке расплылось темное пятно слюны. Он всхрапывал, булькал и иногда чмокал губами, словно во сне продолжал пить.

«Красавчик», – подумал я с брезгливостью.

Но любоваться спящим пьяницей времени не было.

Взгляд метнулся к прикроватной тумбочке.

Там, рядом с графином и стаканом с недопитой мутной жижей, лежало то, что нужно.

Бесшумно шагнув к тумбочке, я ловко подцепил тяжелую золотую «луковицу» часов. Цепочка змеей скользнула в мою ладонь. Вещь солидная, крышка с гравировкой. Следом в карман отправился пузатый кожаный бумажник. На ощупь плотный, тугой. Приятная тяжесть.

Кот в это время уже шарил взглядом по комнате. Он кивнул на стул, где грудой был свален офицерский мундир. Сукно добротное, дорогое, пуговицы с гербами тускло поблескивают в полумраке.

Я на секунду задумался. На улице в таком не походишь – сразу заметут. Но материал… Материал отличный. И кивнул Коту: бери.

Он аккуратно, стараясь не звякнуть пуговицами, сгреб мундир в охапку.

Варя перешьет. Из такой шинели можно отличные куртки сделать. Копейка рубль бережет.

Серж на кровати вдруг громко всхлипнул, прервав храп, и заворочался.

Кот замер, вжав голову в плечи. Я напрягся, стиснув в кармане пузырек с хлороформом.

Но пьяница лишь что-то пробормотал, чмокнул и снова завел свою руладу, повернувшись к стене.

Выдохнув, мы бесшумно вернулись в коридор, притворив за собой дверь ровно настолько, насколько она была открыта.

Оставив Сержа наслаждаться пьяными грезами, бесшумно двинулись дальше по коридору.

Впереди, в конце полутемного туннеля, белела двустворчатая дверь, высокая, солидная, с начищенными латунными ручками.

Мы замерли перед ней.

Из-за плотных створок доносился звук, ничуть не уступающий руладам Сержа. Только если он храпел булькающе и неровно, то здесь звук был мощный, раскатистый и ритмичный, как работа поршней на пароходе. Майорша спала так же, как, видимо, командовала мужем – властно и громко.

– Ну и старуха, – одними губами шепнул Кот, и я увидел, как он нервно сглотнул.

А сам повернулся к парням. В полумраке их лица казались серыми, напряженными масками.

– Упырь, – шепнул я едва слышно. – Ты остаешься здесь. Спиной к нам. Слушаешь лестницу и коридор. Если скрипнет ступенька или входная дверь – даешь сигнал. Понял?

Он мрачно кивнул, встав у косяка, превратившись в неподвижную тень.

– Кот. – Я посмотрел на взломщика. – Инструмент готовь. Как только я дам знак – заходишь и сразу к секретеру. На старуху не смотри, она моя забота.

Кот выдохнул и сунул руку в карман, нащупывая отмычки.

– Готов.

Глубоко вздохнув, успокаивая бешено колотящееся сердце. Сейчас или никогда.

Положил ладонь на холодную латунь ручки. Медленно, миллиметр за миллиметром, нажал вниз. Механизм сработал мягко, петли не заскрипели.

Створка подалась бесшумно.

В комнате царил густой полумрак – тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты. Слева угадывались очертания огромной кровати под горой подушек, откуда и неслось то самое богатырское сопение.

Сразу перехватило дыхание. Воздух здесь был густой, как кисель. Пахло не просто спальней. Несло валерьянкой и сладковатой пудрой. И тем особым, тяжелым «мертвым» духом, который бывает в комнатах, где форточки не открывают неделями, боясь гибельных сквозняков.

Вблизи ее храп звучал иначе, чем из коридора. Я скосил глаза вправо.

Там, в глубокой тени, куда едва доставал свет, стоял он.

Массивный дубовый секретер. Темный, лакированный, с резными ножками и множеством ящичков. Он казался монолитом, вросшим в пол. Не просто мебель – сейф в деревянной шкуре.

Кот ткнул меня локтем и кивнул на секретер. В глазах напарника читалась смесь страха и профессионального азарта.

Храп действовал на нервы. Булькающий, рваный, с завываниями.

Я шагнул к изголовью кровати. Кот за моей спиной замер, перестал дышать.

Чувствуя, как по спине течет холодный пот, достал пузырек. Откупорил пробку. В нос шибануло приторной, тяжелой сладостью. Обильно, не жалея, плеснул жидкость на сложенный вчетверо платок. Ткань потемнела и стала ледяной на ощупь.

– Спи, глазок, спи, другой, – беззвучно прошептал я и поднес платок к лицу спящей.

Положил пропитанную ткань рядом с ее носом на подушку так, чтобы пары, тяжелые и вязкие, шли прямо в ноздри при каждом вдохе.

Майорша сделала глубокий, судорожный вдох. Ее дыхание изменилось.

Рваный, булькающий храп исчез. Вместо него появилось тяжелое, ритмичное, утробное сопение. Мышцы лица расслабились, обвисли.

Клиент ушел в глубокий наркоз.

Выпрямившись, я глянул на Кота. Тот смотрел на меня с суеверным ужасом и уважением. Я кивнул на секретер.

Кот понял. Вытер вспотевшие ладони о штаны, перехватил мои самодельные отмычки и шагнул к запертым ящикам.

Вблизи этот мебельный монстр казался еще внушительнее. Полированный дуб, инкрустация, замочная скважина с фигурной латунной накладкой.

Я видел, как дрожат руки Кота. Он вставил щуп-крючок.

Скри-и-ип…

В ватной тишине комнаты скрежет металла о металл прозвучал неприятно. Я невольно вздрогнул, покосившись на спящую Майоршу. Она даже не вздрогнула.

Кот замер. Выдохнул. Попробовал снова.

Прошла минута. Вторая.

Время растянулось, как та самая резина от жгута. Я слышал, как тикают ходики в одной из комнат, как стучит кровь в висках.

Кот возился, закусив губу до белизны. По его виску катилась капля пота.

Щелк. Дзынь.

Инструмент соскочил.

– Не идет, Сеня… – выдохнул он срывающимся шепотом, не оборачиваясь.

– Что значит «не идет»? – Я присел рядом.

– Там секрет какой-то… – Кот вытащил щуп и растерянно посмотрел на него. – Пружина тугая, как дьявол. И я не чувствую. Руки… руки как деревянные. Не слушаются пальцы, онемели после лопаты.

В его глазах плескалась паника.

– Дай сюда. – Я мягко, но настойчиво отстранил его плечом.

Взял инструменты. Теорию я знал. Сам их точил, понимал механику: натяг, подъем пинов, поворот цилиндра.

Вставил Г-образный вороток. Нажал. Пружина отозвалась жестким, упрямым сопротивлением. Немецкое качество. Это вам не амбарный замок Глухова. Здесь нужна чувствительность.

Я потыкал крючком. Глухо. Металл упирался в металл. Замок словно издевался над нами, храня молчание.

Тупик.

Медленно выпрямился, глядя на проклятый ящик.

Ломать? Грохот будет такой, что проснется не только Серж, но и весь дом.

Выносить целиком?

Я окинул секретер взглядом. Пудов пять, не меньше, а то и все шесть. Мы вдвоем с Котом, да еще и уставшим, его даже от пола не оторвем. А если оторвем – старый паркет под нами заскрипит так, что мертвые встанут.

Мы стояли перед сундуком с сокровищами, имея ключи от всех дверей, кроме самой главной.

– Пришлый… – прошептал Кот, и в голосе его звучало отчаяние. – Уходим. Не возьмем мы его.

Он был прав.

Я с ненавистью посмотрел на полированную дверцу.

Время утекало, как песок сквозь пальцы. С каждой секундой, проходящей в этом душном полумраке, шансы на успех таяли.

Кот стоял бледный, как полотно, сжимая бесполезные отмычки. В его взгляде читалось одно желание – бежать.

Я лихорадочно осматривал комнату.

Где? Где старая, параноидальная баба будет прятать ключ от своего главного сокровища? В вазе? В шкатулке на видном месте? Черта с два. Такие люди доверяют только себе. Только своему телу.

Мой взгляд упал на кровать. На гору взбитых подушек, в которой утопала голова хозяйки.

Пазл сложился.

– Стой здесь, – шепнул я Коту.

– Ты куда? – Его глаза округлились. – К ней⁈

Я подошел к кровати вплотную. Медленно, затаив дыхание, начал просовывать руку под нижнюю подушку. Туда, где покоилась ее тяжелая, седая голова.

Перина была мягкой, но под весом тела спрессовалась в камень. Сантиметр за сантиметром проталкивал пальцы.

Тепло. Влажно. Неприятно.

Пальцы наткнулись на наволочку, потом на что-то твердое – край матраса. Не то. Глубже. Прямо под шею.

Есть.

Кончики пальцев зацепили что-то шершавое. Тесьма. Сальная, витая веревочка. Я двинул рукой чуть дальше, следуя за шнурком.

Холодный металл.

Сердце пропустило удар. Бинго.

Я аккуратно, двумя пальцами, как хирург пинцетом, ухватил маленький металлический кругляш. Потянул на себя.

Майорша вдруг громко чмокнула губами. Ее голова дернулась, поворачиваясь на бок. Тяжелая щека навалилась на мое запястье, придавив руку к матрасу.

Я замер, превратившись в статую. Кот за спиной судорожно вздохнул.

Секунда. Две.

Хлороформ держал крепко. Старуха что-то пробормотала во сне – неразборчиво, слюняво – и снова затихла, вернувшись к ровному, тяжелому дыханию.

Медленно вытянул руку из-под ее головы.

На ладони лежал маленький, потемневший от времени медный ключик на засаленной черной тесемке.

Я повернулся к Коту и поднял добычу, чтобы он увидел.

Тот беззвучно выдохнул.

Сжимая в потной ладони теплый, сальный ключик, я шагнул к секретеру. И вставил ключ в замочную скважину. Он вошел мягко, как в масло, родной инструмент в родном гнезде.

Поворот.

К-клик.

Звук был настолько тихим и вкусным, что Кот за моей спиной даже причмокнул. Никакого скрежета, никаких мучений с пружинами. Немецкий механизм покорно капитулировал перед законным владельцем… ну, или тем, у кого был ключ.

Я потянул крышку на себя. Она откинулась вниз, открывая нутро бюро – ряды маленьких ящичков и полочек, пахнущих старым лаком и чернилами.

Сразу выдвинул центральный, самый глубокий ящик.

Кот судорожно втянул воздух.

– Мать честная… – выдохнул он едва слышно.

На дне ящика, на зеленом сукне, лежала пухлая, солидная пачка ассигнаций, перевязанная ленточкой. Даже в полумраке я различал цвета: благородный синий отлив пятерок и, что грело душу еще больше, красные всполохи десяток. А под ними, кажется, белело что-то еще более серьезное. Бумаги какие-то.

Справа лежал тугой бархатный мешочек. Небольшой, с кулак размером, но, когда я его взял, рука приятно отяжелела. Золото, украшения, или серебряные рубли. Звук монет внутри был глухим, плотным.

И, наконец, лакированная шкатулка. Я откинул крышку. Внутри на бархатной подушке тускло, но зловеще блеснули камни. Перстни, пара массивных брошей, золотая цепь.

Сгреб пачку денег и сунул ее в глубокий внутренний карман куртки. Мешочек с монетами отправился следом, приятно ударив по бедру. Шкатулку просто отдал Коту.

Аккуратно, без стука, задвинул его обратно. Поднял крышку секретера. Повернул ключ и вытащил его. Порядок должен быть во всем.

Майорша на кровати глубоко, сыто вздохнула во сне, поворачиваясь на спину. Хлороформ пока держал, но вечно это длиться не могло.

Вернувшись к ее кровати, аккуратно вернул ключ под подушку.

После чего мы скользнули к двери, за которой нас ждал Упырь.

– Есть! – Кот трясущимися руками, но с благоговейным трепетом, прижимал к груди шкатулку. – Мы богаты!

– Тише ты, – шикнул я. И направился к выходу, путь лежал через прихожую.

Кот, проходя мимо, вдруг затормозил. На массивной вешалке с оленьими рогами темнели тяжелые туши верхней одежды.

Жадность – чувство заразное. Мы уже взяли кассу, но бросать такое добро казалось преступлением. Зима близко, а мы ходим в рванье.

– Бери, – коротко кивнул я. – Шинель Сержа прихвати. В хозяйстве сгодится.

Упырь, не дожидаясь команды, сгреб шинель. Теперь мы были похожи на вьючных мулов, груженых добычей под завязку.

– Все, валим, – скомандовал я. – Через кухню и на волю.

И сделал шаг к спасительному коридорчику, ведущему к черному ходу. До свободы оставалось метров пять.

И тут время, которое мы так бездарно потратили на возню с замком, выставило нам счет.

Скррри-и-и-ип…

Звук открываемой входной двери на кухне прорезал тишину. Тяжелые, шаркающие шаги. Звон бидона.

– Паразиты окаянные… – раздался ворчливый, старческий голос Феклы, доносящийся из кухни так отчетливо, словно она стояла рядом. – Совесть потеряли совсем. Молоко-то опять разбавили, ироды! Вода водой, а дерут как за сливки…

Меня прошиб холодный пот.

Фекла вернулась.

Мы слишком долго ковырялись. Стоя в полумраке прихожей, нагруженные шмотками и деньгами. Путь через кухню был отрезан.

За дверью звякнуло ведро. Фекла, бормоча проклятия молочнику, начала возиться у печи.

– В парадное! – одними губами, но с яростным нажимом скомандовал я, тыча пальцем в противоположную сторону.

Мы развернулись на пятках. Тихо, как тени, скользнули к высокой двери парадного входа.

Кот, несмотря на шкатулку в руке, среагировал мгновенно. Прокравшись к главному входу, мы вывалились на лестничную клетку.

И замерли на мраморной площадке. Сердца колотились в горле, перебивая шум в ушах. За дверью остались спящие хозяева и ворчащая кухарка. Мы были на воле. Почти.

– Вниз, – шепнул я. – Бегом, но тихо.

Мы рванули по широким мраморным ступеням. Влетели в просторный вестибюль. Высокие потолки, лепнина, зеркала в человеческий рост, отражающие наши рожи.

Впереди, в пяти метрах, огромные двустворчатые двери с витражными стеклами вели на улицу. Спасение.

Тут интуиция заверещала.

– Стоять! – вскинул я руку.

Мы замерли, сбившись в кучу за колонной, не доходя двух шагов до стекла.

Я осторожно выглянул.

За стеклом, на крыльце, маячила фигура.

Дворник в белоснежном фартуке, с начищенной медной бляхой на груди. Он стоял, широко расставив ноги, опираясь на метлу.

Но хуже было другое.

Он оказался не один.

Рядом с ним, вальяжно заложив руки за спину, стоял городовой.

Они о чем-то мирно беседовали, перекрывая выход. Дворник что-то рассказывал, городовой кивал, лениво поглядывая по сторонам.

Меня обдало жаром.

– Пришлый… – с ужасом прошептал Кот, глядя на городового. – Это конец.

Глава 21

Глава 21

Они беседовали. Неспешно, обстоятельно, как люди, у которых впереди целая вечность, а не три минуты до катастрофы. Городовой что-то рассказывал, лениво жестикулируя, дворник кивал, опираясь на метлу.

– Влипли… – выдохнул Кот, и его голос сорвался на сип.

Ситуация была патовая.

Выйти нельзя – окажемся прямо перед носом у полиции. Нас даже ловить не надо, просто протяни руку.

Ждать тоже нельзя. Если останемся здесь – нас возьмут тепленькими, когда начнут прочесывать лестницу.

Я перевел взгляд на своих подельников.

Упырь прижимал к груди серую офицерскую шинель и форму. Кот судорожно стискивал мешок, в котором позвякивала шкатулка. Мои карманы оттягивали деньги и документы.

Кого-то отправить вперед, чтобы отвлек, а мы бы выскользнули? Но это все равно привлечет внимание. Да и поймать могут, оставим как последний вариант. Надо попытаться уйти тихо.

– И что делать? – Упырь затравленно оглянулся на лестницу, ведущую наверх.

– Назад! – сдавленно хрипнул я, толкая Упыря в грудь. – На лестницу, живо!

Мы попятились, скрываясь за изгибом перил. Секунда – и мы уже на полутемной площадке между первым и вторым этажом. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухими ударами.

Внизу, за дверью, городовой рассмеялся над шуткой дворника. Этот смех хлестнул по нервам сильнее выстрела.

– Куда теперь? – Кот затравленно озирался.

– Никшни, – рыкнул я.

Взгляд уперся в узкое, высокое окно. Две створки. Оно выходило во двор.

Сквозь мутное стекло виднелись ветки. Старая липа, раскидистая. Внизу виднелся палисадник кусты, трава.

Дом стоял особняком, и за ним был сад.

– Высоко, – оценил Упырь, глянув через мое плечо.

Метра три до земли. Но под окном – мягкая земля и кусты сирени.

– Жить захочешь – не так раскорячишься, – рыкнул я. – Другого выхода нет.

И рванул шпингалеты. Они подались с противным, жалобным визгом. Внизу, в вестибюле, хлопнула дверь.

Времени не осталось совсем.

– Пошел! – скомандовал я, распахивая створки.

Первым полез Кот. Он юркнул в проем ужом, повис на руках и, оттолкнувшись, мягко спружинил в кусты.

– Кидай! – донеслось снизу.

Упырь, кряхтя, вывалил в окно шинель и мундир. Тряпки глухо шлепнулись на землю.

– Давай сам! – подтолкнул его я.

Упырь перевалился через подоконник неуклюже, как мешок с картошкой. Ветка липы хрустнула под его весом, смягчая падение, и он с глухим «ух!» рухнул в грязь.

Я полез следом. Вцепился в раму, повис. Прыжок.

Удар о землю выбил воздух из легких. Я перекатился, гася инерцию, и тут же вскочил. Земля чавкнула под сапогами.

Мы стояли в саду, скрытые от улицы густым кустарником.

– Быстро! – Я схватил валявшуюся шинель. – Выворачивай!

Упырь, сообразив, схватил мундир.

Я вывернул серую офицерскую шинель наизнанку – подкладка была темной.

– Куртку давай, – глянул я на Упыря, и он скинул куртку.

Запихнули внутрь шинель и мундир, туда же я сунул свою кепку, чтобы сбить приметы. Стянули рукава узлом. Получился бесформенный тюк. Тряпье.

– Морды кирпичом, – выдохнул я, отряхивая колени. И мы двинулись через сад. Быстро, но не бегом. Бегущий человек – мишень. Идущий – прохожий.

Хруст веток под ногами казался грохотом. Каждый шорох за спиной заставлял кожу на затылке сжиматься. Казалось, сейчас распахнется окно и оттуда раздастся вопль: «Держи воров!»

Впереди замаячила калитка в заборе, выходящая в переулок.

Мы замерли у дверцы, ведущей со двора в переулок.

– Пошли, – выдохнул я.

Кот судорожно кивнул, перехватывая поудобнее узел. Упырь, ссутулившись, чтобы казаться ниже, надвинул кепку на самые глаза.

Мы выскользнули из сада.

Двор, в который мы попали, был заставлен поленницами и сараями. И тут я едва не споткнулся на ровном месте.

В десяти шагах от нас, за углом покосившегося дровяного сарая, маячили две фигуры.

Они стояли к нам спиной, согнувшись в три погибели над грязной лужей у поленницы.

– Да где ж он, шайтан… – бормотал один, шаря широкой ладонью по раскисшей земле. – Блестел же тута…

– Глаза разуй, – лениво наставлял его другой, ковыряя носком сапога глину. – Пятак не иголка.

Ирония судьбы. Мы, нагруженные, проскальзывали за их спинами с ворованным, пока они ползали в грязи ради пяти копеек.

Мы спокойно прошли мимо. Фарт был на нашей стороне. Искавший радостно хекнул, выуживая монету из грязи, и это заглушило наш мягкий топот.

Сырая, пахнущая кошачьей мочой и плесенью арка показалась мне вратами в рай. Мы пролетели ее за секунду.

И вывалились на улицу. Где-то вдалеке прозвенел трамвай.

– Вышли… – выдохнул Кот, и ноги у него подкосились. Он прислонился к шершавой стене дома, жадно глотая воздух.

– Не стоять! – шикнул я. – Ходу. Мы работяги, спешим на смену.

Ноги сами рвались перейти на бег, тело требовало немедленного, спасительного спринта, но я гасил эти порывы железной волей. Гончарная осталась позади.

Я вел ребят сложным зигзагом, избегая широких проспектов, где могли маячить полосатые будки городовых. Дворы-колодцы, сквозные проходы, грязные тупики, где пахло помоями. Выбирал маршрут интуитивно, стараясь держаться тени и стен.

С каждым кварталом, отделявшим нас от квартиры майорши, пружина внутри, натянутая до предела, начинала разжиматься. И это было хуже всего.

Накатил «отходняк».

Меня начало колотить. Руки, спрятанные в карманы, мелко дрожали. Зубы выбивали дробь, словно я простоял час на морозе в одной рубахе.

Сзади послышался странный, хриплый смешок. Потом еще один.

Это хихикал Упырь.

– Сеня… – выдавил он, всхлипывая носом. – Ты видел? Видел их рожи?

– Заткнись, – буркнул я, не сбавляя шага.

– Не, ну ты скажи! – Упыря прорвало, он захлебывался нервным, лающим хохотом. – Стоят… Жопы кверху… Пятак ищут! Мы мимо них идем, с рыжьем, а они в грязи ковыряются из-за пяти копеек! Ой, не могу…

Его смех становился громче, истеричнее. Он эхом отражался от каменных стен колодца. Кот тоже начал криво ухмыляться, заражаясь этим безумьем.

Я резко остановился, развернулся и с силой пихнул Упыря в плечо, припечатав к стене.

– Заткнись, сказал! – прошипел ему в лицо. – Жить надоело? Мы еще не дома. Мы посреди улицы с мешком краденого. Любой патруль, любой дворник – и этот смех тебе поперек горла встанет.

Упырь поперхнулся. Увидел мои бешеные глаза и сразу сдулся, шмыгнув носом.

– Да я так…

– Сопли в кулак собери. Смеяться будем потом. А сейчас – тихо. Как мыши.

Я огляделся по сторонам. Пусто.

– Вперед, – скомандовал уже спокойнее. – Почти пришли.

Мы снова двинулись в путь, растворяясь в лабиринтах питерских подворотен.

Сарай был уже близко, но я резко свернул в сторону, увлекая подельников в глухой тупик. Здесь, за высокой, почерневшей от дождей поленницей дров, нас было не видно ни с улицы, ни со двора.

– Стоять, – скомандовал я.

– Сеня, тут нам рукой подать… – начал было Кот, прижимая к себе мешок.

– Вот именно. Там пацаны. Шмыга, Сивый, мелкота. Увидят столько добра – с ума сойдут. Деньги любят тишину.

Я посмотрел на них тяжелым взглядом.

– Выворачивайте карманы. Все на бочку.

– Ты чего, Сеня? – обиделся Упырь. – Не доверяешь?

– Доверяю, – кивнул я. – Но проверяю. В суматохе всякое бывает. Может, колечко к пальцу прилипло или бумажка в подкладку завалилась. Чтобы потом косых взглядов не было, глянем сейчас. Высыпай.

Кот первым выдохнул и перевернул мешок. Следом я выгреб из карманов мятые пачки. Упырь добавил бумажник Сержа.

На грязной земле выросла гора. Мы склонились над добычей.

Первым делом – деньги.

Я взял пачку. Пальцы перебирали хрустящие бумажки.

– Синицы… – шептал Кот, глядя на синие пятирублевки. – Красненькие… Господи, Сеня, да тут червонцев больше, чем у меня блох!

Я считал быстро. К ассигнациям добавилось содержимое пузатого лопатника, там тоже водились деньги.

– Итого… – подбил я сумму и сам почувствовал, как пересохло в горле. – Пятьсот восемьдесят семь рублей.

Парни замерли. Для них, привыкших считать копейки и алтыны, это была астрономическая сумма. Цена небольшого дома в пригороде. Или цена их жизней, умноженная на десять.

– Пятьсот… – эхом повторил Упырь. – Это ж…

Я сгреб купюры в одну кучу и перешел к «рыжью».

Шкатулка майорши оказалась настоящим кладом.

– Жемчуг. – Кот осторожно, двумя пальцами, поднял тяжелую молочно-белую нить. – Натуральный, крупный. Денег стоит немерено, но приметный.

– Серьги. – Я подцепил массивные подвески. – Сапфиры. Камни чистые.

Пять золотых перстней с разными камнями. Два тяжелых, литых браслета. Серебряный портсигар с гравировкой, изящная табакерка.

И, наконец, золотые часы Сержа на увесистой цепи.

– Богатый улов, – констатировал Кот, и его глаза блестели ярче сапфиров. – По самым скромным прикидкам, если барыге сдавать за треть цены… Еще сотни на три-четыре потянет. А то и больше.

Я кивнул и потянулся к бумагам, которые тоже лежали в секретере.

– А это что? – Упырь ткнул пальцем в пачку плотных листов с водяными знаками.

– Векселя. И облигации государственного займа, – пролистал я их. – Бумага серьезная. Номинал огромный, но нам с ней мороки много. Пойдешь обналичивать – сразу повяжут.

Среди облигаций затесалась какая-то сложенная квитанция и плотный конверт с сургучной печатью. Я не стал вскрывать его здесь, просто сунул всю макулатуру во внутренний карман.

– Бумаги я беру на себя.

И посмотрел на парней.

– Все чисто, – подытожил. – Никто не скрысил. Молодцы.

Я быстро, по-деловому начал распихивать добро обратно. Деньги – мне, золото – в мешочек, тоже мне. Коту оставил мелочь Сержа, чтоб карман грела.

– Теперь слушайте внимательно. В сарае – молчок. Скажем, что взяли пальто и по мелочи. Основной куш светить нельзя. Такая сумма вскружит голову. Делов могут натворить. Поняли?

– Могила, – кивнул Кот.

– Зуб даю, – буркнул Упырь.

– Вот и ладушки, сначала отдохнем. А потом все остальное, двигаем. Нас заждались.

– Ты голова, Сеня. Тебе виднее.

Я уже собирался застегнуть куртку, когда мой взгляд зацепился за мятую бумажку, выпавшую из пузатого бумажника Сержа вместе с мелочью. Свернутый вчетверо желтоватый листок.

Поднял его и развернул.

«Санкт-Петербургская ссудная казна». Номер, печать, дата…

Ломбардный билет.

Пробежал глазами по строчкам. Сумма залога была приличная, описание предмета – скупое, но интересное.

– Любопытно… – хмыкнул я.

Выходит, не только пропивал жалованье, но и вещички из дома таскал? Или свои закладывал?

Разбираться сейчас времени не было. Я сунул квитанцию в карман, отдельно от денег. Позже изучу. Может, эта бумажка стоит дороже, чем сам бумажник.

– Все. – Я хлопнул себя по бокам, проверяя надежность «инкассации». – Сворачиваем лавочку. И помните: лица попроще.

Дорога до сарая показалась удивительно легкой. Мы миновали пустыри, хлюпая по грязи. Впереди, у самой кромки воды, темнел покосившийся лодочный сарай.

Едва мы подошли к периметру, тишину прорезал короткий, заливистый свист. Соловьиная трель с хрипотцой.

Из кустов вынырнул Шмыга. Он был мокрый, нос красный, но глаза горели бдительным огнем, а рядом с ним крутилась шавка.

– Свои! – сипло крикнул.

Он подскочил к нам, а рядом уже терся пес.

– Ну чего? Как оно? Я уж извелся, думал, замели вас…

– Типун тебе на язык, – усмехнулся я, хлопнув пацана по плечу. – Живы. И даже на свободе. Открывай ворота.

Шмыга радостно шмыгнул носом и метнулся к двери – мы ввалились внутрь.

После уличной промозглости воздух сарая показался почти домашним.

Внутри царило сонное царство. На кучах тряпья вповалку дрыхла малышня. Сивый, услышав скрип двери, резко сел, протирая кулаками заспанные глаза.

– Чего там? – пробасил он спросонья.

– Того, – отозвался Упырь, с наслаждением сбрасывая на пол узел. – Принимай пополнение.

Сивый, окончательно проснувшись, вскочил на ноги. Увидел нас – грязных, уставших, но с тем особым блеском в глазах, который бывает только у фартовых людей, вернувшихся с дела.

– Вернулись… – выдохнул он, и широкая улыбка расползлась по рябому лицу.

Малышня тоже зашевелилась, поднимая лохматые головы. Вожак вернулся.

Адреналин, державший на ногах последние сутки, схлынул, оставив после себя чугунную тяжесть. Тело стало ватным, в ушах тонко звенело. Я посмотрел на подельников: Кот клевал носом, прислонившись плечом к балке, а Упырь просто присел на пол, тупо глядя в одну точку и баюкая узел с вещами.

Батарейки сели. Мы выжаты досуха.

– Все… – выдохнул я, чувствуя, как язык заплетается. – Мы – в отруб. Не будить, даже если Зимний дворец гореть будет, а корабли по нему палить.

И повернулся к Сивому:

– Видишь мешки в углу?

– Ну?

– Чтоб вы со Шмыгой без дела не маялись, пока мы спим. Займитесь. Свинец промыть в реке. Землю сбить. Потом переплавить все в слитки или лепешки. Главное – чтобы форму пуль потеряли. Понял?

– Понял, – кивнул здоровяк. – Чтоб вид имел.

– Точно. А как остынет… – Я потер лицо ладонями, пытаясь прогнать дурноту. – Грузишь все это добро и тащишь в типографию «Слово». На Садовую. Ты там со мной был, когда мы первую партию носили. С Кремнем еще. Дорогу помнишь?