Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

На левой щеке Спицы, от скулы до подбородка, багровел страшный ожог. Кожа вздулась уродливым пузырем, по краям уже начала наливаться темной сукровицей. И форма у ожога была до боли знакомая – четкий треугольник с острым носом. Утюг.

– Кто? – выдохнул я. Хотя спрашивать было, в общем-то, глупо.

– Амалия… – всхлипнул Спица. – Я опоздал утром, она кричала… А потом я ленту гладил, бархатную, дорогую… Руки тряслись, передержал… Она подошла, выхватила утюг и… Сказала… Чтобы добро хозяйское берег.

Меня накрыло холодной, белой яростью. Это был не просто садизм. Это беспредел. Спица – мой человек. Жечь каленым железом моих людей! Молодой парень, которому эта тварь поставила отметину на всю жизнь.

«Амалия Готлибовна, – записал я в памяти. – Ты, сучка тевтонская, только что подписала себе приговор. Может, не завтра, но я к тебе приду. И утюг в задницу запихаю, чтобы свининой паленой на всю столицу запахло».

– Болит? – глупо спросил я.

– Горит, сил нет… – проскулил он.

Аптек рядом видно не было, да и денег на докторов у нас нет. «Пантенола» еще не изобрели. Что делать? В этом гребаном девятнадцатом веке медицина была на уровне средневековья.

– Пошли. – Я потащил его к лавке молочницы, которая уже собирала свой товар.

– Масла дай, сливочного, – бросил я торговке, кидая мелочь на прилавок. – Кусок. И бумагу.

Та немедленно отвесила полпригорошни топленого коровьего масла.

Конечно, я знал, что масло на ожог – так себе медицина. Но что еще сделать? Где я ему лед возьму или стерильную повязку? А холодное масло хотя бы снимет боль.

Спица дрожащими руками приложил жирный желтый кусок к пылающей щеке. Масло начало таять, стекая по подбородку, но он облегченно выдохнул.

– Легче… Спасибо, Сеня.

– Терпи, казак, – мрачно буркнул я. – Заживет. А с немкой мы еще сочтемся. Я долги не прощаю. Ну, пошли, что ли?

И мы двинулись в сторону Шестой Роты.

По дороге я решил расспросить приятеля, где оказались другие приютские.

– Ну давай, рассказывай. Кто где?

– Да почти все при деле!

– Конкретнее, – надавил я. – Вьюн где? Который в церковном хоре глотку драл?

– Ну, так и дерет, – шмыгнул носом Спица. – Только теперь при похоронной конторе, у гробовщика Шмидта. Отпевания, панихиды… Он там и певчий, и посыльный. Где покойник богатый – Вьюн первым знает. Он теперь к похоронам ближе, чем к семинарии.

– Полезно, – кивнул я, делая зарубку в памяти. – А этот… как его… Бяшка кучерявый?

– Этот на Апрашке, – махнул рукой приятель в сторону Садовой. – У старьевщика в «тряпичном ряду» зазывалой скачет. «Купим, продадим, штаны с генеральской задницы за полцены!» – вот это все. В своей стихии он, короче.

– А Трофим? Кашин который? – вспомнил я дебила, который на спор выпил чернила. Здоровый лоб, ему бы шпалы таскать…

Спица криво усмехнулся, обнажив кривоватые (но целые) зубы.

– А Трофим теперь выше нас всех. В трубочисты подался. Целыми днями с чухонцами по крышам лазит, сажу трусит. Черный ходит, как черт, одни глаза сверкают. Зато, говорит, сам себе хозяин и город как на ладони. Ну, вот мы и пришли!

Район Измайловского полка оказался бедным, но чистым городским кварталом. Здесь селились отставные военные, мелкие чиновники и вдовы. Доходный дом купца Лапина возвышался серой громадой. В окнах горели тусклые огни керосиновых ламп.

– Наверх, в мансарду, – прошептал Спица, морщась от боли при каждом шаге.

Лестница оказалась крутой и темной, пахло кошками и какой-то жратвой. Мы поднялись на самый верх, туда, где потолок нависал над головой косой балкой.

Дверь была обита рваной клеенкой. За ней слышались тихие шаркающие шаги и сухой, надсадный кашель.

Переглянувшись со Спицей, я постучал три раза.

За дверью все смолкло. Дверь приоткрылась, и на нас пахнуло старыми книгами и лекарствами.

В проеме стоял Владимир Феофилактович – в протертом до дыр халате, с книгой в руке. Его бородка дрожала, а за стеклами пенсне плескался страх интеллигента перед ночным визитом незваных гостей.

– Кто… кто там? – спросил он, щурясь в полумрак площадки.

Я шагнул в круг света от лампы, снимая кепку.

– Доброй ночи, учитель, – произнес я максимально вежливо, но твердо. – Сеня это. Разговор есть. О спасении душ. И вашей в том числе.

Глава 11

Глава 11

Он замер, моргнул, пытаясь совместить наши лица со своими страхами, и наконец выдохнул:

– Господи… Мальчики? В такой час?

После некоторых колебаний он все же отступил в сторону, пропуская нас внутрь.

– Проходите, проходите скорее. Не стойте на сквозняке.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и почему-то лекарствами.

Бедность здесь была тихой. Интеллигентной. Аккуратной, но от этого сердце щемило еще сильнее.

Комнатка была крохотной, мансардной, со скошенным потолком. На полу – протертый до ниток, но чистый коврик.

Главным богатством хозяина были книги. Они заполонили все пространство: громоздились на самодельных шатких стеллажах вдоль стен, лежали стопками на подоконнике, подпирали ножку рассохшегося комода. Казалось, только эти бумажные кирпичи и удерживают стены от того, чтобы не с хлопнуться внутрь.

На окне в глиняном горшке тянулась к тусклому питерскому свету чахлая герань. На столе, покрытом вязаной скатертью, стоял стакан с давно остывшим, светлым – явно спитым – чаем без сахара.

В углу, у печки, в глубоком кресле сидела женщина, кутающаяся в серую пуховую шаль. Увидев нас, она лишь плотнее запахнула ее и вжала голову в плечи, не издав ни звука.

– Прошу, присаживайтесь, – засуетился Владимир Феофилактович, сгоняя кошку с единственного свободного стула. – Право, я не ожидал… Думал, опять с требованием долга пришли.

Он виновато улыбнулся и повернулся к жене:

– Вы будете чай? Анечка, душа моя, у нас гости. Организуй, пожалуйста!

Женщина беззвучно кивнула. Шурша юбками, встала и подошла к маленькой медной спиртовке. Синий язычок пламени лизнул закопченное дно жестяного чайничка. Все это она делала молча, с какой-то обреченной покорностью.

Владимир Феофилактович пододвинул лампу ближе к краю стола, чтобы рассмотреть нас. Желтый свет качнулся и упал прямо на лицо Спицы, который до этого прятался в тени.

Спица поднял голову.

Свет выхватил левую щеку. Багровый, вздувшийся пузырем ожог, выглядел в этот момент особенно жутко.

– Боже милостивый… – Воспитатель замер с протянутой рукой.

Его глаза расширились.

– Что с вами, юноша? – прошептал он, подаваясь вперед. – Это… это откуда?

Спица шмыгнул носом и отвел взгляд.

– Хозяйка… – буркнул он. – Утюгом. За ленту.

– Утюгом? Живого человека? Ребенка? – Владимир Феофилактович побледнел. Его пальцы задрожали, он схватился за край стола, чтобы не упасть. – Да как же так… Это же варварство! Инквизиция! В нашем пресвященном веке…

Он смотрел на обожженное лицо Спицы с такой невыносимой болью, будто этот утюг приложили к его собственной щеке. В его глазах блеснули слезы. Он хотел что-то сделать, чем-то помочь, но только беспомощно оглянулся на пустые полки, где не было ни лекарств, ни еды.

Я смотрел на него и подбивал итог.

Денег здесь нет. Связей нет. Силы нет.

Здесь есть только Совесть. Голая, нищая, болезненная Совесть.

«А Совестью сыт не будешь, – подумал я. – Но это единственное, что у него есть».

Немного отойдя от шока при виде обожженного лица Спицы, Владимир Феофилактович наконец перевел взгляд на меня.

Он медленно снял пенсне, протер его краем халата и водрузил обратно на нос, словно надеясь, что оптика его обманывает. Но нет, я никуда не исчез.

– А ты, Арсений… – тихо, с какой-то горькой укоризной произнес он. – Ты ведь исчез. Сбежал. Как тать в ночи.

Он вгляделся в мое лицо.

– Мы искали тебя, Сеня. Ну… я искал. Спрашивал у городовых, в больницы заглядывал. Думал – все. Сгинул мальчишка. Замерз где-то под забором или лихие люди прибили.

В его голосе не было злости за побег, за нарушение режима. Только страх и облегчение.

– Живой, слава богу… – пробормотал он, оглядывая меня с ног до головы.

Взгляд его зацепился за мою одежду, за уверенную, не ссутуленную позу, руки, ссаженные в недавней драке.

Он, видимо, ожидал увидеть того же забитого, вечно голодного волчонка, каким я был в приюте. А увидел кого-то другого.

– Ты изменился, – растерянно проговорил учитель. – Взгляд… тяжелый стал. Недетский.

Он зябко поежился, плотнее запахивая халат.

– Где ты был, Сеня? Чем занимался? – Он кивнул на мои сбитые костяшки. – Воровал? Разбойничал?

В его тоне сквозила безнадежность. Для него, человека книжного и правильного, мой путь читался однозначно: побег – улица – криминал – каторга. Он уже мысленно меня похоронил, оплакал «бессмертную душу».

– Выживал, Владимир Феофилактович, – спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Просто выживал. Там, на улице, законы простые: или ты грызешь, или тебя.

Учитель горестно вздохнул и покачал головой.

– Человек человеку волк, да? Это ты хотел сказать? Эх, Сеня, Сеня… Способный ведь мальчик. Арифметику на лету схватывал. Я ведь думал, из тебя толк выйдет, в приказчики выбьешься, а может, и в гимназию… А ты…

Он махнул рукой, словно ставя на мне крест.

– Я не оправдываться пришел, учитель, – твердо сказал я. – И не каяться. То, что я сбежал – это мое счастье. Иначе бы сейчас, как Спица, с утюгом на морде ходил или с голоду пух.

При упоминании Спицы Владимир Феофилактович снова вздрогнул и виновато опустил глаза.

– Да… Да, ты прав, наверное, – прошептал он. – Приют наш… Это яма. Я вижу. Все вижу, Сеня, но что я могу? Я всего лишь учитель. Маленький человек.

– Вот об этом я и хотел поговорить, – перешел я к делу. – О том, что вы можете. И о том, что будет завтра.

Пока Анна возилась со спиртовкой, ожидая, когда закипит вода в жестяном чайничке, в комнате повисла тягостная пауза. Слышно было только тихое шипение огня да шорох платья хозяйки.

– Владимир Феофилактович, – начал я, отставляя в сторону сантименты. Голос мой звучал сухо и жестко, совсем не так, как положено ученику. – Давайте без прелюдий. Кто я и где шатался – это сейчас дело десятое. Я здесь не как ваш воспитанник, которому надо читать мораль. Я здесь как человек, который хочет помочь. И, возможно, спасти ситуацию.

Учитель моргнул, сбитый с толку моим тоном. Он привык видеть во мне ребенка, а сейчас с ним разговаривал взрослый мужик, только упакованный в тело подростка.

– Помочь? – переспросил он растерянно.

– Именно. Но чтобы лечить, надо знать диагноз. Каков реальный расклад? – Я буравил его взглядом. – Без прикрас и надежд на чудо. Сколько у приюта осталось времени?

Владимир Феофилактович нервно дернул плечом. Его пальцы, длинные и тонкие, в чернильных пятнах, начали судорожно теребить пуговицу на старом халате.

– Все… все очень плохо, Сеня, – наконец выдавил он, глядя на синий язычок пламени спиртовки. – Финансирование перекрыто полностью. Мирон Сергеевич проиграл все.

– Это мне известно, – кивнул я. – Что с городскими властями? Государство же должно заботиться о сиротах. Вы ходили в Управу?

Учитель горько усмехнулся.

– Ходил. Обивал пороги. Просил перевести детей в казенный «Приют на Выборгской».

– И?

– Отказ. – Владимир Феофилактович развел руками, и пуговица в его пальцах жалобно хрустнула. – «Лимиты исчерпаны». Так мне заявил чиновник. Говорит, у них там переполнено. Ни копейки больше не выделят.

– Значит, город умыл руки, – подытожил я. – Ожидаемо. Что с людьми?

– Разбежались, – вздохнул учитель. – Кухарки, прачки… Им же месяц жалование не платили. Как только узнали, что денег нет и не будет – в тот же день собрали вещи и ушли. Остались только мы… Я да Ксения Павловна из женского корпуса. Она идейная, сказала – детей не бросит.

– А Ипатыч? – прищурился я. – Этот-то живодер чего не сбежал? У него нюх на жареное. Или надеется еще?

Владимир Феофилактович покачал головой:

– Грех так говорить, Сеня. Некуда ему идти. Он ведь сам из бывших дворовых, ни семьи, ни дома. Он там, при кухне, в каморке за печкой живет уже десять лет. Это его единственный угол. Вот и сидит, охраняет свою нору, боится на улицу нос сунуть.

– Ясно, – процедил я. – Охраняет свой угол, значит.

Я на секунду замолчал, переваривая услышанное.

– Ладно, с этим понятно, – побарабанил пальцами по столу. – Теперь о стенах. Что с самим зданием? Завтра полиция с вещами на выход попросит? Или пристав печать на двери повесит?

Владимир Феофилактович отрицательно замахал руками, да так энергично, что чуть не стряхнул пенсне.

– Нет, нет! Что ты, Сеня! Полиция тут не властна. Здание-то не казенное и не городское. Это частная собственность.

– Чья? – быстро спросил я.

– Князя Шаховского. – Учитель поднял палец, словно указывая на портрет императора. – Покойного, царствие ему небесное. Он этот дом под приют отдал безвозмездно, по духовной грамоте, десять лет назад. Но сам князь преставился этой весной.

– А наследники? – Я сразу ухватил суть. – Они-то что?

– А наследники… – Владимир Феофилактович криво усмехнулся. – Наследники, племянники его сиятельства, сейчас в Баден-Бадене воды пьют или в Париже проматывают остатки состояния. Им не до какого-то облупленного дома на окраине Петербурга.

Он вздохнул и потер переносицу.

– Я узнавал у стряпчего. Там дело сложное. Пока они в права вступят, пока управляющего пришлют, пока бюрократическая машина провернется… Полгода пройдет, не меньше. А до тех пор мы тут вроде как на законных правах. В общем, никто нас выгнать не может, пока хозяева не объявятся.

Я откинулся на спинку скрипучего стула.

Вот он. Луч света в этом темном царстве.

Мозг тут же начал просчитывать варианты. Значит, крыша есть. Причем крыша железная. Просто так городовой дверь не вышибет.

– Значит, месяц-два нас никто не тронет, если мы сами шуметь не будем и пожар не устроим, – медленно проговорил я, глядя на учителя. – Это меняет дело.

– Что меняет, Сеня? – не понял Владимир Феофилактович.

– Но стены на хлеб не намажешь. А попечители?

Я подался вперед, вглядываясь в растерянное лицо учителя.

– Купцы наши гильдейские, барыни сердобольные? В городе полно богатеев, которые любили в благотворительность играть. Им же это лестно: в газетах пропечатают, медаль на шею повесят, грехи спишут. Пусть скинутся! Объясните им ситуацию, надавите на жалость.

Владимир Феофилактович горестно махнул рукой, едва не опрокинув остывший чай.

– Какой там скинутся… – прошептал он, опуская глаза. – Забудь, Сеня. Никто нам руки не подаст.

– Почему?

– Скандал, – выдохнул он это слово так, будто оно было заразным. – Грандиозный скандал на весь Петербург. Мирон Сергеевич ведь не просто кассу выгреб. Он… как бы это сказать… опозорил Анну Францевну.

Я удивленно поднял бровь. Наша директриса, эта сухая немецкая жердь, и позор?

– В каком смысле?

Владимир Феофилактович покраснел, как гимназист, и начал протирать пенсне с удвоенной силой.

– В романтическом, Сеня. У них был… м-м-м… роман-с. Амур, так сказать. Все думали – деловые отношения, а оказалось… Теперь ее считают не жертвой, а соучастницей. Мол, они в сговоре были, любовники-разбойники.

Он тяжело вздохнул.

– Газетчики уже раздули историю. «Приют разврата», «воровское гнездо»… Общество от нас отвернулось. Давать деньги в заведение с таким флером никто не станет. Репутация – труха, Сеня. Пыль.

Я откинулся на спинку стула и криво усмехнулся.

Ну надо же. А Мирон-то, оказывается, не промах. И бабки умыкнул, и немку охмурил.

– Любовь зла, полюбишь и казнокрада. Значит, на чистые деньги можно не рассчитывать. Никаких балов, никаких пожертвований. Мы теперь прокаженные.

– Именно так, – эхом отозвался учитель. – Мы одни.

В комнате повисла тишина. Спиртовка давно погасла. Спица смотрел на нас во все глаза, переводя испуганный взгляд с меня на учителя.

Владимир Феофилактович поднял на меня глаза. В них плескалась такая безнадежность, смешанная с робкой, почти детской надеждой, что мне стало не по себе.

Внутри шевельнулось холодное понимание: я вписываюсь в блудняк космического масштаба. Одно дело – кормить свою десятку пацанов, воруя по мелочи и хитря. И совсем другое – тянуть на горбу целое учреждение, ставшее изгоем. Это не авантюра, это каторга.

Но отступать было поздно. Я сам сюда пришел. Сам назвался груздем.

– Что делать… – повторил я, поднимаясь со стула.

Подошел к окну, глянул на темную улицу. Там, внизу, текла сытая, равнодушная жизнь столицы. А здесь, наверху, решалась судьба сотни гаврошей.

Я резко повернулся к учителю.

– Доставайте бумагу, Владимир Феофилактович. И карандаш. Будем считать, сколько стоит жизнь.

Пока Владимир Феофилактович судорожно искал бумагу, его жена, тенью скользнув к столу, поставила перед нами стаканы. Чай был светлый, едва закрашенный, и от него пахло веником. Сахара, разумеется, не полагалось.

Я сделал глоток горячего пойла, просто чтобы смочить горло.

– Благодарствую, – кивнул я Анне, которая тут же испуганно отступила в тень, к своей печке.

Учитель опустился на стул напротив, положив передо мной чистый лист и огрызок карандаша. Вид у него был такой, словно он готовился писать завещание.

– Значит так, – взял я инициативу в свои руки, не давая ему времени на новые причитания. – Слезы утираем, включаем голову. Первая задача – прокорм. Завтра утром дети проснутся голодными.

Владимир Феофилактович горестно кивнул.

– Я смогу достать муки, – произнес я уверенно, хотя в голове пока был только набросок плана. – Ржаной, самой дешевой, обдирной. И крупы какой-нибудь – перловки или пшена. Мешка три-четыре на первое время.

– Три мешка? – Учитель поднял на меня глаза, полные недоверия. – Но, Сеня, это же огромные деньги! И как ты… на себе принесешь?

– Это мои заботы, – отрезал я, мысленно уже прикидывая. – Мяса не обещаю – это сейчас роскошь непозволительная. Но жир найдем. Постное масло, сало дешевое. Капусты бочку. Пустых щей наварим – горячее в живот, уже жить можно. С голоду не пухнут, когда щи есть.

Учитель слушал, и в его взгляде читалась смесь надежды и ужаса перед масштабом моих обещаний. Но тут его осенило.

– Сеня, это все чудесно, это спасение… Но кто готовить будет? Аграфена, кухарка наша, сбежала первой, как только жалование задержали. Прачки ушли. Я же, простите, яичницу с трудом жарю, а Анечка… – он покосился на жену, – она слаба здоровьем. Наварить щей на сто душ – это же каторжный труд! Там котлы неподъемные!

Я криво усмехнулся.

– Владимир Феофилактович, вы меня удивляете. У вас в здании сотня здоровых лбов. Руки-ноги есть.

– Дети? – не понял он.

– Они самые. Сами справятся. Девчонки постарше – к котлам. Чистить, варить, мыть, раздавать. Мальчишки – дрова колоть, воду таскать, печи топить. Организуем дежурства, бригады.

Я подался вперед.

– Будут не просто сироты на попечении, а работники. При деле.

Лицо учителя вытянулось. Он посмотрел на меня так, будто я предложил продать воспитанников в рабство на галеры.

– Сеня… – прошептал он, и щеки его пошли красными пятнами. – Ты что такое говоришь? Это же… Это неприлично!

– Что неприлично? Картошку чистить?

– Мальчики и девочки… вместе? На кухне? Без надзора взрослых дам? – Он замахал руками. – Это же… разврат может выйти! И вообще, это эксплуатация детского труда! Это против всех правил заведения! Они воспитанники, а не прислуга. Их учить надо, а не к котлам ставить!

Я с грохотом поставил стакан на стол, прерывая этот поток интеллигентского бреда.

– Владимир Феофилактович, очнитесь! – рявкнул я, заставив вздрогнуть даже его жену в углу.

Спица перестала жевать губу и вытаращился на нас.

– Выбор простой, как мычание, – жестко продолжил я. – Или непедагогично выжить, или прилично сдохнуть с голоду. Вы хотите завтра смотреть в глаза голодным детям и говорить: «Простите, деточки, обеда нет, повар сбежал, зато мы вашу нравственность соблюли?»

Учитель открыл рот, но я не дал ему вставить слова.

– Вы знаете, что будет с их нравственностью на улице через неделю? Девчонки пойдут телом торговать за булку хлеба, а парни – кистенем прохожих глушить. Вот там будет разврат. А на кухне, с ножом и картошкой – это труд. Труд облагораживает, учитель. А голод – озлобляет и превращает в зверей. Выбирайте.

Владимир Феофилактович замер. Он смотрел на меня, и его правильный мир рушился под ударами моей логики.

Наконец он ссутулился, словно из него выпустили воздух. Снял запотевшее пенсне и дрожащими пальцами принялся протирать стекла краем засаленного халата.

– Бог с вами, Сеня… – тихо, сдаваясь, произнес он. – Вы правы. Жестоко правы. Пусть работают. Лишь бы сыты были. Я… я присмотрю.

Я выдохнул. Первый бастион взят.

– Вот и ладно. С кашей и поварами разобрались. Теперь о главном.

И постучал карандашом по столу.

– Мука и крупа – это затыкание дыр. Нам нужна система. Бюджет. Где брать деньги и, главное, сколько? Доставайте ваш гроссбух, учитель. Или любые записи, что есть. Будем считать, во сколько обходится спасение душ в этом городе.