Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Лишь немногие не-индийцы что-то знают об индийцах, кроме того, что те живут в деревне, работают на земле, склонны к сутяжничеству и насилию. Несомненно, среди индийцев-иммигрантов были преступники и военные – несколько названий низших чинов индийской армии до сих пор сохраняются в качестве фамилий – а некоторые индийские деревни, с их повторяющимися и нераскрытыми убийствами, когда-то имели почти мафиознуюатмосферу. Любой в Тринидаде – знает, что сбить индийца в индийской деревне и остановиться значит напрашиваться на неприятности; случалось ли хоть раз, чтобы водитель остановился, и его избили, я не знаю. [16]16
  "Один умный и приятный индийский журналист взял меня в Агру посмотреть на Тадж-Махал. Сто двадцать миль на машине по опаленной, пыльной местности. В каждой деревне водитель сбрасывал скорость до десяти миль в час и держал палец на сигнале. "Если машина собьет человека в таком месте, – сказал мне мой друг, – люди сожгут машину и убьют тех, кто в ней". Джон Уэйн, "Визит в Индию" Энкауптер,май 1961 г. Провинция Агры была одной из тех местностей, откуда приезжали иммигранты-индусы.


[Закрыть]Об индуизме и исламе здесь не знают ничего. Мусульманский праздник хоссейни [17]17
  Траурное шествие с барабанами и плачем в период отмечания "Ашура" – траура по убитому принцу Хоссейну.


[Закрыть]с его барабанным боем, а в прежние времена и с боями на палках, – единственный индийский праздник, о котором хоть кто-то что-то слышал; негры иногда даже бьют в барабаны. Известны индийские свадьбы. К их ритуалам выказывают мало интереса; известно только, что на этих свадьбах еду раздают всем пришедшим. Никто не отличит индусского имени от мусульманского, и к тому, чтобы правильно произносить имена индийцев, негр прикладывает даже меньше усилий, чем средний англичанин. Дело отчасти в том, что, по всеобщему мнению, все не-белое не заслуживает внимания, отчасти в том, что узнать что-то об индийцах непросто, а отчасти – в том, что многие индийцы так старались модернизироваться, что сами стали рассматривать свои обряды как пережиток, из которого они уже выросли. Так что, хотя индийцы и составляют больше трети населения Тринидида, их обычаи остаются странными и даже экзотичными.

Все, что сделало индийца чужим для общества, придало ему силы. Его чуждость отстранила его от борьбы черных и белых. Он подчинялся системе табу, как никто другой на острове; у него были сложные правила касательно пищи и того, что чисто, а что нет. Его религия даровала ему ценности, которые не были белыми ценностями остального общества, и спасла его от презрения к самому себе: он никогда не терял гордости за свое происхождение. Еще более важным, чем религия, была его семья, этот закрытый, самодостаточный мир, погруженный в собственные склоки и ссоры, столь же трудный для проникновения извне, как и для освобождения кого-то из его членов изнутри. Он был защитой и заточением, этот недвижный мир, ожидавший своего распада.

Ислам – статичная религия. Индуизм лишен организованности; в нем нет твердых предписаний, нет иерархии; он постоянно обновляется и зависит от регулярного появления учителей и святых. В Тринидаде он мог лишь увянуть. Однако его запреты все еще крепки. Брак между неравными кастами лишь с недавних пор стал допустимым, брак между представителями разных религий пока еще может разрушить родственные связи, брак между представителями разных рас немыслим. Лишь городской индиец, представитель среднего класса и новообращенный христианин смогли выйти из рамок индийского мира. Индиец-христианин был более либерален и во всех смыслах легче приспособлялся, но, далеко отстав от негра на тяжелом пути к белому миру, он был и куда уязвимей.

Сами по себе, в своих деревнях, индийцы могли жить полноценной общинной жизнью. Это был мир, изъеденный завистью и враждой, межсемейной и межобщинной, но это был самостоятельный мир, община внутри колониального общества, свободная от него, живущая на двойном, тройном расстоянии от центральной власти. Здесь люди были преданы тому, что видели: семье, деревне. В результате сложился тот тип деревенского кланового вождя, которого индиец предпочитает видеть среди политиков. Из этого ясно и почему правление индийцев оказалось настолько беспомощным, решительно неспособным справиться с партийными и прочими политическими механизмами.

Сообщество с деревенским сознанием, ориентированным на деньги, духовно застывшее, ибо отрезанное от корней, с религией, низведенной до ритуала без всякой философии, принадлежащее меркантильному колониальному обществу. Это сочетание исторических случайностей и национального темперамента сделало тринидадского индийца жителем колониальной страны, даже более лицемерным, чем белый.

Огромная часть напора негра происходит от его желания определить свое положение в мире. Индиец, не знающий таких проблем, всегда довольствовался самыми близкими связями. Неважно, владел ли он родным языком, отправлял ли свой культ, но знание о том, что страна по имени Индия существует, всегда служило ему ориентиром. Он не испытывал никакой особенной привязанности к этой стране. Не раз говорилось, что индийская независимость 1947 года подогрела индийский расизм в Тринидаде, но это слишком простое объяснение. Тринидадский индиец, которого волновала борьба за независимость и который вкладывал большие деньги в различные фонды, отказался от Индии в 1947 году. Борьба была закончена, позор был смыт, и он мог без всяких угрызений начать обустраиваться в легком, нетребовательном обществе Тринидада. Индийцы, которые поехали было в Индию, вернулись, недовольно рассказывая о тамошней нищете и убежденные в собственном превосходстве. Отношения между индийцами из Индии и индийцами из Тринидада очень быстро переросли в отношения молчаливой неприязни между метрополией и колонистами, между испанцами и латино-американцами, англичанами и австралийцами.

1947 год – это не дата. Датой был 1946 год, когда впервые были проведены всеобщие выборы в Тринидаде. Именно тогда юристы-дилетанты и деревенские вожди выступили самостоятельно, не только в индийских районах, но и по всему острову. Именно тогда громкоговорители с фургонов стали напоминать людям, что они – арийской крови. Именно тогда, как писали в газетах, один политик, который вскоре неплохо разбогател, обнажил свою бледную грудь и прокричал: «Я тож ниггер!»

Хотя сейчас скорее всего один расизм является реакцией на другой, они имеют разные корни. Политики-индийцы вырастили индийский расизм на основе безобидного эгоизма. Негритянский расизм сложнее. Это запоздалое утверждение собственного достоинства, в нем есть и горечь, и что-то от желания городской черни получить хлеба и зрелищ. Есть в нем и глубокие интеллектуальные импульсы, например, в понимании того, что проблема негра лежит не только в отношении к негру других, но в отношении негра к себе самому. Этот расизм еще и запутан, ибо негр, отрицая вину, которую белый человек ему навязывал, не может освободиться от предрассудков, которые он от него унаследовал, – двойственность, из-за которой ямайский писатель Джон Хёрн после поездки в Британской Гвианы в 1957 году писал: «Эта жалкая ностальгия, которая портит негров. Эти бесконечные извинения за ситуацию, в которой они оказались, эти бесконечные объяснения с „историческими факторами“, отсутствие какого-либо пути. Сентиментальное братство по цвету кожи, дающее дешевую радость быть „африканцем“».

В этом негритяно-индийском конфликте каждая сторона считает, что может выиграть. Но ни одна из них не видит, что их соперничество грозит уничтожить Землю калипсо.

Для тринидадского чувства юмора, с его способностью превращать серьезные международные конфликты в повод для частной шутки, весьма характерно, что неприятный и опасный участок по Вашингтон-роуд в Порт-оф-Спейне называется сектор Газа («Перестрелка в секторе Газа» – один из встреченных мною газетных заголовков), – а дальше это название будут повторять владельцы придорожных кафе в деревнях, чтобы хоть чем-то выделить свои непримечательные заведения. Так что неудивительно, что когда Конго на целые недели оккупировало первые полосы газет, то и звучные имена конголезских лидеров захватили воображение тринидадцев – Касавубу, Лумумба, Мобуту. Любой человек у власти, в особенности прораб и полицейский, стали теперь Мобуту: «Берегитесь, парни, Мобуту идет». Имена же Касавубу и Лумумба могли относиться к любому, и я лично встречал человека, чьим временным прозвищем было Даг (Хаммерсшельд [18]18
  Хаммершальд Даг (1905–1961) – генеральный секретарь ООН, погибший в авиакатастрофе при осуществлении миротворческой миссии в Конго. Лауреат Нобелевской премии мира (1961 г.).


[Закрыть]). Это изощренное актерство – часть любви Тринидада к фантазированию, о которой уже говорилось, и которая находит свое полное вакхическое выражение в двухдневном карнавале. [*]*
  Джордж Ламинг, писатель с Барбадоса, которого я встретил возле крикетного поля "Лордз" в 1957 году, в тот день, когда Соберс выиграл сто очков против М.К.К., рассказал мне об одном вест-индце, с радостью воскликнувшем: "О, да он же сто лет не появлялся в крикетном Кремле!" В Кремле.Так драма холодной войны была приспособлена к более домашним событиям. – Прим. авт.Гарфильд Соберс – известнейший игрок в крикет с Барбадоса.; М.К.К. (Мэрилебонский крикетный клуб) – известнейший крикетный клуб в Лондоне. – Прим. пер.


[Закрыть]

А затем комедия стала трагедией. Лумумбу схватили, пытали перед фотокамерой и убили. Через несколько недель после известий о смерти Лумумбы на одной из главных улиц Порт-оф-Спейна я столкнулся с процессией. Она двигалась организованно и состояла только из негров. Они пели церковные гимны, плохо сочетавшиеся с ожесточенными лозунгами на плакатах и транспарантах – антибелыми, антиклерикальными, проафриканскими, невнятными и всеохватными. Ничего подобного раньше я на Тринидаде не видел. Это была демонстрация «сентиментального братства по цвету кожи, дающего дешевую радость быть „африканцем“», о котором писал Джон Хёрн. В ней выказало себя все самое пустое, что есть в негритянском расизме. «Сектор Газа» и «Мобуту-полицейский» представляли старый Тринидад. Процессия с гимнами – новый.

Я думал, это было всего лишь локальная «вспышка», одна из игр местной политики. Но вскоре, в путешествии, к которому я тогда готовился, я увидел, что подобные «вспышки» далеко не редкость и что они дают выход тем чувствам, которыми охвачены негры по всему Карибскому региону – чувствам смешанным, ненаправленным; это отрицание негром той вины, которую так долго на пего взваливали, это последнее, задержавшееся восстание Спартака, более радикальное, чем восстание Туссена Лувертюра, это сведение счетов по эту сторону Среднего пути.

Британская Гвиана

Если бы там было вакантным уютное местечко какого-нибудь секретаря – в Демераре на таких местах всегда очень уютно, – как молился бы я богине связей и покровительства, как обхаживал бы чиновников из Министерства по делам колоний, как забрасывал бы знакомых своих знакомых просьбами черкнуть пару слов своим знакомым! Ибо Демерара – это тропический рай, вест-индская счастливая долина принца Расселаса [1]1
  "Расселас, принц Абиссинский" (1759) – философская повесть доктора Самюэля Джонсона (1709–1789). Долина принца Расселаса, чьи обитатели знают лишь "покой и удовольствие". Принц решает ее покинуть и отправиться искать счастья в Египет, но лишь затем, чтобы после долгих приключений все равно вернуться домой.


[Закрыть], единственная настоящая утопия Карибского моря, – это заокеанский Эдем.

Энтони Троллоп, 1860

С самолета атлантическое побережье Тринидада было четким, как на карте, волны мерно несли кружевную пену к берегу, зеленые, с желтизной по краям. Они начинались вдали и невозмутимо катились вперед. На ярко-голубой воде тени от облаков казались потопленными скалами или исчезающими пятнами чернил. Вскоре голубая вода стала коричневой, ее все более темные оттенки имели точные контуры, иногда очерченные белым. Дальше – Южно-Американский континент; серо-зеленый, клочковатый, истоптанный тропами до коричневого цвета, и реки – точно трещины в высыхающей грязи. Минута за минутой мы несемся над этой одинаковой, неприветливой землей, небольшим уголком огромного континента, где деревья вырастают на глинистых берегах, а потом их валят оползни.

С воздуха можно многое узнать о Британской Гвиане: о ее размере, пустоте, изолированности поселений. Шестьсот тысяч человек живет в стране размерам и с Великобританию, но когда летишь над густонаселенной полосой восточного побережья, становится ясно, почему все время так неспокойно в этой стране, такой огромной, что она должна была бы стать миром открытых возможностей. Земля здесь плодородная. Поля сахарного тростника, пересеченные прямыми, как линейки, канавами, похожи на ковры фабричного производства. Они тянутся и тянутся, пока повторяющийся орнамент не нарушает группа ржаво-белых деревянных домов не менее правильной конфигурации. Это жилища работников, – сразу ясно, что жаль было тратить на них участок земли, который мог бы пойти под посадки. Место для строительства выбрано случайно – поселение могло бы возникнуть где угодно на этом зеленом просторе. «Чтобы заставить работать негров с Вирджинских островов, – пишет Майкл Свон в „Пределах Эльдорадо“, – датчане вырубали их игольчатые анноны [2]2
  Аннона (Anona), род деревьев и кустарников семейства анноновых. Широко культивируют в тропиках ради съедобных ароматных плодов.


[Закрыть], и в наши дни сахарному тростнику в Британской Гвиане тоже приходится прибегать к сотне уловок, чтобы сохранить достаточно рабочей силы… Люди тропиков предпочитают еле сводить концы с концами и не работать, чем тяжело работать и иметь более высокий уровень жизни».

И пустота. Перелет вглубь страны. Сначала над тростниковыми полями вдоль коричневой реки Демерара. Внезапно поля заканчиваются и начинается буш; в нем видны небольшие, неправильные участки, где лес робко истреблен (скоро именно такое отношение к природе начнет у вас ассоциироваться с Британской Гвианой), – они превратились в болото, поскольку почва бедная и настоящим деревьям на ней не так-то просто вырасти. За несколько минут проносятся поселения, поля, лесные росчисти, и вы оказываетесь над лесом, ровным, густым, глухим, кое-где затопленным рекой, обычно черной, но когда ее коснется солнце – сверкающей: то золотая, то красная прожилка, текущая по безжизненной зелени. И снова лес. Вам надоедает смотреть, но наконец, минут через тридцать-сорок, земля вдруг разбивается на поля и долины, за которыми зеленым, коричневым и охристым мрамором в сухой сезон лежит саванна, с царапинами белых троп – русел пересохших рек, отороченных пышными, сочными на вид пальмами. Бразилия уже недалеко, такая же пустая, – простор, который невозможно осмыслить.

И поэтому странно видеть по пути из аэропорта в город, что дома тут стоят очень тесно, точно на каком-нибудь вест-индском островке, на котором повернуться негде. Река Демерара, вдоль которой мы ехали и которая еще могла бы напомнить нам, что мы на континенте, скрылась за прибрежным кустарником. И лишь элегантность деревянных домов на высоких сваях говорила о том, что перед нами – не острова. Гвианцы умеют строить из дерева; даже самое скромное деревянное жилище у них обладает точностью пропорций и стиля, в то время как более новые бетонные здания полны узнаваемо вест-индской безвкусицы и топорности. В дереве гвианцы построили мечети с минаретами и индуистские храмы с балюстрадами и куполами, построили собор, им даже удалась викторианская готика. Они глубоко стыдятся этих деревянных строений, считая их знаком своей нищеты и отсталости, убогими заменителями бетона, которого в избытке на таком богатом острове, как Тринидад. И поскольку все согласны, что деревянные дома опасны при пожарах, то вполне вероятно, что вскоре лишь самые бедные будут жить в красивых домах, а Джорджтаун, самый красивый город Вест-Индии, изящный, просторный, в едином стиле, будет уничтожен.

Джорджтаун – белый деревянный город. Его было бы приятно рисовать на шероховатой темно-серой бумаге, черными чернилами и густой белой краской, чтобы передать легкость и хрупкость двухэтажных строений, хрупкость, особенно явную в ночи, когда свет струится сквозь верхние веранды, окна, решетки, напоминая о китайских миниатюрных дворцах из слоновой кости со свечкой внутри. Основали его британцы, но строили не они (британская колониальная архитектура мало чем может похвастаться), – строили в основном голландцы, и это чувствуется и сейчас. Улицы вымощены квадратными булыжниками, и по голландскому обычаю по центру главных улиц текли каналы. Теперь большинство каналов засыпано и заменено асфальтовыми дорожками, вдоль которых посажены саманеи с разлапистыми кронами – на вид как будто дубы, более благородные деревья.

Поэтому было очень забавно, когда в день приезда мне вдруг показалось, что я попал в город на Диком Западе времен освоения Фронтира. Наверное, дело было в деревянных домах, а еще в пустынных улицах: я приехал в День подарков [3]3
  День подарков – второй день рождественских праздников.


[Закрыть], а еще – в том, что повсюду попадалась фамилия Букер, которую узнал весь мир во время кризиса 1953 года.

Букерам принадлежит крупнейшая торговая и плантаторская компания в Британской Гвиане, и было время, когда им принадлежала и реальная власть в стране, а если верить Народной прогрессивной партии [4]4
  Партия НПП основана в 1950 г. Чедди Джаганом (стоматологом, политиком), выражает в основном интересы индийской этнической группы, считала себя марксистско-ленинской.


[Закрыть], они до сих пор остаются главными злодеями. Теперь, читая «Букер» на вывесках скобяных и продуктовых лавок, мастерских, аптек, такси, я почувствовал, что прибыл спасти Джорджтаун. Я шел по главной улице, позвякивая шпорами. Старый бородатый Букер с грубым голосом и табачной жвачкой во рту, а с ним пятеро Букеров-младших поджидали меня, чтобы пристрелить на месте. Жители покинули улицы и укрылись в парикмахерских и салунах.

На самом деле продолжалось Рождество. Пьяный белый с кислым лицом торчал из окна рядом с моим пансионом; соседнюю со мной комнату занимал еще один пьяный, который то стонал, то подпевал Пуччини по радио. Я слышал каждый звук: спасибо деревянной перегородке и вентиляционным отверстиям под потолком. В результате я обнаружил, что хожу на цыпочках и вообще делаю все как можно тише, вслушиваясь в происходящее в соседней комнате.

Среди ночи меня разбудили голоса.

«Я сволочь, я сволочь, – пел мужской голос. Он издал долгий стон. – Я только сейчас понял, какая я ужасная сволочь…»

«Ты сам себя делаешь таким», – сказала женщина, и жалуясь и утешая одновременно.

«Нет-нет, я правдасволочь. – Затем задумчиво: – Самая большая чертова сволочь во всей Б.Г.»

«Ты сам из себя такое делаешь», женщина несколько раз всхлипнула.

Молчание. Стон. Обрывок какой-то песни. Затем мужчина проревел: «Делай что мать говорит!» Я лежу тихо, неподвижно, боясь пошевелиться, боясь случайным звуком выдать себя.

Мне говорили, что в Британской Гвиане Рождество празднуют неделю, так что утром я не удивился, услышав, что пьяный сосед снова пьян, Я постарался уйти как можно скорее. Я много раз позвонил по телефону и достиг таких успехов, что вскоре Абдул, знакомый моего знакомого, уже вез меня к Рахимтулам, своим знакомым, богатым и уважаемым людям, у которых был большой дом в фешенебельном районе.

Мистер Рахимтула, высокий человек с толстыми дрожащими ляжками, выглядывавшими из-под шорт, с пятнами на лице и с черепашьей шеей, извиняющимся тоном сказал, что живет в этом деревянном доме только временно; очень скоро он собирается срыть его до основания и построить нечто новое и бетонное.

Он представил нас Майку, молодому военнослужащему британской армии, с тусклыми косыми глазами, большими зубами, толстыми губами и усами в ниточку, очень тонкими и очень неровными. Майк выглядел как человек, которого много обижали; он был другом пухлощекой мисс Рахимтула.

Вынесли виски, и нам предложили восхититься бокалами. На них значилось «Баллантайнз: Путеводитель для на-чинающи»: они были градуированы, как мерные стаканы, с пометками «свеженький», «под мухой», и «в сосиску», а на самом дне стакана был нарисован человек, который вот-вот свалится с лестницы, и это называлось «последняя капля».

«Вы ходили к китайцам вчера?» – спросил мистер Рахимтула у одного из своих гостей – португальцев.

«Мы в конце концов решили пойти к индийцам».

Они говорили о джорджтаунских клубах, и мистер Рахимтула с большой гордостью рассказывал о том, как кипит клубная жизнь во время праздников, а его дочь разносила холодные напитки.

Женщины заговорили о сравнительных достоинствах Великобритании и Британской Гвианы.

«Люди в Б.Г. более гостеприимны, чем в Британии», – сказал мистер Рахимтула.

«Это точно», – сказал Майк.

Затем они заговорили о временах года, о том, как прекрасно иметь весну, лето, осень и зиму вместо просто сезона дождей и сухого сезона. Я чувствовал, что разговор подлаживается под Майка: теперь и он заговорил о временах года так, будто был экспертом, которого пригласили дать совет. Он в подробностях описал снег и объявил, что сейчас расскажет «смешную историю». Мисс Рахимтула и миссис Рахимтула заранее засмеялись. Это случилось, сказал Майк, предваряя свою историю, прежде чем «мы переехали в новый дом». Он взял паузу, чтобы дать улечься этой информации; его стакан был наполнен; он выпил. Я с нетерпением ждал историю, которая уже заставила хихикать мисс Рахимтула, – в одной руке у нее дрожала бутылка виски, другой она прикрывала рот. И вот, наконец, история: однажды зимой отец Майка, выходя из задней двери с некоей – не будем говорить какой – целью, был засыпан снегом, упавшим с крыши.

Миссис Рахимтула громко захохотала и сказала: «ОбожаюАнглию».

Мистер Рахимтула посмотрел на нее снисходительно.

Абдул, облокотившись на стул из Бербиса, подпортил атмосферу индо-британской дружбы, сказав, что ненавидит Англию и что ноги его не ступит на эту землю.

Он поразил всех и сам, казалось, был поражен.

«Конечно, у меня были друзья, – сказал он, нарушая молчание, которое сам и создал. И затем, с улыбкой Майку – Но очень необщительные».

«Англия есть Англия», – сказала миссис Рахимтула, расслабившись.

Майк согласился. Он, казалось, успокоился и произнес небольшую речь о теплоте, с которой его встретила Британская Гвиана, и о гостеприимстве гвианцев.

Неловкий момент миновал. Двум национальным мифам польстили одновременно: гвианское гостеприимство, английская сдержанность. Мистер Рахимтула с облегчением передернул толстыми ляжками.

Несколько разодетых девушек, очевидно, из семейств не менее уважаемых и богатых, чем семейство Рахимтула, поднялись по ступеням, их встретили радостными возгласами. Майк должен был свозить их в армейский лагерь – это, видимо, была очень важная вылазка.

Сами же мы уехали и отправились к Рамкеррисингхам, которые, как сказал Абдул, славятся своими рождественскими праздниками. В любое время дня и ночи угощение у Рамкеррисингхов выставляется в любых количествах, а происходят приемы в огромном помещении, которое оборудовано совершенно по-современному, прямо-таки очень современно. Стен там не было, в одном углу были спальни, отгороженные волнообразными перегородками, в другом углу кухня, а в третьем большой, хорошо оснащенный бар, оборудованный так, чтобы он ничем не отличался от места, где за выпивку платят. Гости там сидели на высоких стульях, а хозяин исполнял роль бармена. Рамкеррисингхи гордились тем, что у них есть все напитки, какие только существуют в мире. Это выглядело правдоподобно.

Нас кратко представили едокам возле кухни. Затем мы присоединились к выпивающим у бара. Я не мог больше пить виски и попросил красного вина. Вина не было. «Ты льда возьми» – сказал один из выпивающих Рамкеррисингхов и бросил два кубика в мой стакан. Я залпом выпил, и меня повели посмотреть дом. На веранде вдоль одной стороны дома народу было еще больше. По их виду и тому, как они на нас посмотрели, ясно было, что они из домашних; они явно привыкли к тому, что по их дому постоянно кто-то шатается. В спальне с волнообразными перегородками лежали несколько женщин. Мне показалось, что я вошел в гарем – впечатление было тем сильнее, что женщины принадлежали к разным расам.

Я ничего не сказал, а они, лежа кучкой, как щенки, посмотрели на меня с высокомерием.

Я с облегчением вернулся к бару, по пути осмотрев фарфоровые безделушки, в частности книгу, раскрытую на странице с «Отче наш».

В баре разговаривали об индустрии безалкогольных напитков: похоже, что «конкуренция» убивает торговлю.

«Да надо потолковать с кем следует, – сказал старший Рамкеррисингх за стойкой. – Вот как я бы сделал. Без шума и пыли».

Он вдохновлял выпивающих на смелые эксперименты, и они мешали вино с ликером, а потом заливали крепкими напитками. Уже несколько разбитый после выпитого утром, я решил держаться изо всех сил. Старший Рамкеррисингх подтолкнул ко мне лед, и я взял два кубика. Как только я бросил их в стакан, тот Рамкеррисингх, что положил лед в мой первый стакан, сказал: «Не знаю, где ты учился пить. Ты что, не знаешь, что лед в вино не кладут?»

Старший Рамкеррисингх сказал, что сам любит жить просто, а заведение это нужно, чтобы развлекать иностранных бизнесменов: отели в Джорджтауне совершенно для этого не подходят.

«На них надо произвести впечатление, – сказал он, – и я тебе скажу, чем больше вкладываешь, тем больше получаешь. Когда имеешь дело с большими людьми, надо все делать по-крупному. Надо и думать по-крупному».

Абдул кивнул и сказал: «Мистер Рамкеррисингх всегда думал по-крупному. Он начал с малого, знаете ли. И тем из нас, кто начинает сейчас, есть чему у него поучиться».

Я удивился, услышав за обедом, что в стране все наперекосяк с тех пор, как тут сплошные политики и Джаганы [5]5
  Джаган Чедди и его жена Джаган Джанет – политические деятели, основатели Народной прогрессивной партии Британской Гвианы (1950), в разное время члены правительства. В 1992 г. Чедди Джаган стал президентом Британской Гвианы, а после его смерти в 1997 г. на этот пост была избрана Джанет Джаган.


[Закрыть].

Дома у Абдула мы застали его жену в расстроенных чувствах. Ее машина сбила ребенка. Она тут же остановилась, но ребенок встал и убежал. Никто не хотел сказать ей, чей это ребенок, где он живет – «Вы же знаете этих черных,» – и она не знала, пострадал он или нет.

В пансионе пьяный был все еще пьян.

Возле рынка Стабрук на мостовых было пестро и шумно от продавцов фруктов с их корзинками, лотками, коробами. Я попросил пожилого негра на велосипеде, одетого весьма респектабельно, указать мне дорогу к зданию правительства.

«Я как раз там поеду, – сказал он. – Запрыгивай»

Я засомневался. Он был худой и очень маленький. Но он настаивал и я почувствовал, что обижу его, если откажусь. Так что я сел на перекладину, а он, разогнав велосипед, с ходу, тяжело дыша, запрыгнул в седло, и мы завиляли посреди транспортного потока. Таким образом я прибыл к миссис Джаган.

Я успел прочесть и услышать так много злобных отзывов о миссис Джаган, что заранее был настроен в ее пользу. В своем маленьком кабинете с кондиционером она приняла меня вполне любезно, хотя мало хорошего нидела от заезжих писателей. Миссис Джаган сидела за большим столом, на котором царил полный порядок и стояли фотографии ее мужа и детей. Сумка лежала на полу. Миссис Джаган показалась мне куда более привлекательной, чем на фотографиях: женщины в очках редко фотогеничны. Простое хлопковое платье выгодно подчеркивало ее пропорциональную фигуру, большие серьги кольцами и красные ногти делали ее чуть более легкомысленной, чем подобает леди, сидящей в кабинете с табличкой: Хон Джанет Джаган, Министр труда, здравоохранения и жилищного строительства.Она выглядела усталой, и ее речь нередко прерывалась нервным смехом.

Она сказала, что она пессимист. Победа на выборах 1957 года удивила ее больше чем кого бы то ни было. В стране начался упадок духа с 1953 года, когда была отменена конституция, введены британские войска, а она сама и многие другие арестованы. Тогда от них отступились многие сторонники – «те, кто без хребта», но еще больше страна потеряла, когда партия, бывшая такой единодушной во время прихода к власти в 1953 году, спустя два года раскололась по расовому признаку: индийцы по одну сторону, негры по другую. Раса действительно стала главным камнем преткновения в Британской Гвиане. Миссис Джаган говорила об этом с неподдельным сожалением. К этой теме она возвращалась не раз во время наших последующих встреч, и я полагаю, что она не просто сожалела о расизме: она сожалела об утрате боевого товарищества и дружбы 1953-го. Она вспоминала некоторых людей, теперь своих врагов: как они ели, о чем говорили и что им сказали ее дети. К тому же с 1953 года партия потеряла поддержку интеллектуалов, и это было большим ударом, потому что Британская Гвиана не имеет таланта завозить интеллектуалов извне, в отличие от Тринидада.

В то утро моей задачей было договориться о поездке вглубь страны. Мы обратились к большой карте, которая висела у миссис Джаган за спиной, и вмиг напоминала всякому, кто на нее посмотрит, о масштабах страны, которые со всеми этими Рахимтулами и Рамкеррисингхами вылетели у меня из головы. Миссис Джаган много путешествовала; она знала страну лучше, чем большинство встретившихся мне гвианцев. Район Бербис на востоке она любила больше всего. Он был самым живым. Из него происходили игроки в крикет, большинство писателей и лучшие из политиков: ее муж, конечно же, был из Бербиса.

Открылась боковая дверь, и вошел сам Чедди Джаган, в костюме и с чемоданчиком. Он только забежал сказать, что поехал в банк подписывать соглашение о займе для покупки Электрической компании Джорджтауна.

Это была настолько домашняя сцена, что я почувствовал себя совершенно лишним.

В 1953 году, когда конституция Британской Гвианы была отменена и в страну вошли британские войска, Джаганы стали париями во всей Вест-Индии. Тринидад был настолько напуган, что запретил Чедди Джагану сойти с самолета в аэропорту Пьярко. Надо отметить, что большинство тогдашних политиков Тринидада с тех пор утратили доверие избирателей. Против Джаганов и их партии были выдвинуты обвинения в организации забастовок, подрыве государственной и военной мощи страны, распространении расовой ненависти, словом – в пропаганде коммунизма. «Надежные источники» установили, что существовал план «поджога собственности и жилищ известных европейцев и государственных чиновников… Эту информацию подтвердили донесения о необычно высоких объемах продаж бензина частным лицам без машин, которые уносили его в канистрах или бутылях».

Все это можно прочесть в Белой книге [6]6
  Официальный правительственный документ по какому-либо существенному вопросу, разъясняющий позицию или планы правительства.


[Закрыть]от 20 октября 1953 года, через двенадцать дней после отмены конституции. Этот документ сводил события тех удивительных недель к сорока четырем сухим пронумерованным параграфам в шести частях: «Введение», «Деятельность министров», «Экономические последствия», «Угроза насилия», «Лидеры народной прогрессивной партии и коммунизм», «Действия правительства Ее величества», в каждой части несколько подзаголовков курсивом, прилагается три «Приложения»; этот документ никогда не теряет самообладания и не забывает ставить «мистер» и «миссис» перед именами людей, которых не без его содействия упрятали в тюрьму.

Но самое удивительное в нем – это то, как он выглядит. В Британской Гвиане он «перепечатан по распоряжению» Бюро общественной информации. Так гласит заглавная страница, которая состоит из десяти печатных строк с большими пробелами, набрана курсивом большими буквами, со шрифтами четырех видов, с запятыми в конце двух строк и с точкой в конце последней. Она выглядит удивительно старомодной, напоминая издания столетней давности, словно бы относясь к столь же давним событиям. На следующей странице – коричневатая фотография королевы в полный рост, с подписью готическим шрифтом. Далее в документе идут фотографии сэра Уинстона Черчилля (над фотографией большая звезда), сэра Альфреда Сэведжа, губернатора (наделенного звездой поменьше), главного секретаря, преподобного Джона Готча (звезда как у Черчилля); спикера сэра Юстаса Уолфорда (маленькая звезда); президента Государственного совета (маленькая звезда); генерального прокурора и финансового секретаря (втиснуты в Приложение С в параграфы девять и десять соответственно, без всяких звезд). Фотографии среди страниц, рассказывающих со свойственной Белым книгам невозмутимостью о недостойных делах и мыслях, заставляли сделать вывод, что все эти достойнейшие люди были вероломно оскорблены и унижены теми, чьих фотографий не появилось.