Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"
Автор книги: Видиадхар Найпол
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
Я узнал о существовании индийцев Мартиники, когда Александр Бертран показал мне свои зарисовки индуистских танцоров Мартиники и рассказал об их "индуизме" – простейшем ритуальном закалывании овцы, деградировавшей форме деградирующего Кали-пуджа [29]30
Ритуал поклонения богине Кали.
[Закрыть], который они, несмотря на обращение в католичество, практикуют до сих пор. И как-то в субботу Анка Бертран повезла меня на север к индуистским "часовням". Мы ехали по опрятным полям всех оттенков зеленого цвета, по земле, которой, казалось, внешний вид придал земледелец – здесь почти не было тринидадской тропической хаотичности; мельком мы видели Mont Pélé [30]31
Монтань-Пеле – действующий вулкан.
[Закрыть]с закрытой облаками вершиной.
Первая часовня на нашем пути была небольшим прямоугольным бетонным сараем с крышей из рифленого железа и стенами в шоколадно-охровую полоску. Несколько человек, негры и индийцы, вышли из грязного здания, похожего на барак, стоявшего в том же неприглядном дворе. Они уставились на нас: курчавая пожилая женщина с грубым лицом и с ребенком на бедре, ее дочь, с таким же грубым лицом, очень маленькая и очень старая женщина в живописных лохмотьях, высокая негритянка, мулатка в большом свободном хлопковом платье, индианка в марти-никанском тюрбане и молодой индиец, низенький и тощий, с челкой из-под старой фетровой шляпы, в потрепанных шортах-хаки, рваной грязной рубашке и с черной грязью на ногах. Мы заговорили с ним. У него были тонкие черты, словно источенные бедностью и недоеданием, глаза – яркие и плутоватые; он был даже красив, если забыть о слабости его лица и немощи его истощенных членов. Его голова поворачивалась, как у птицы, на шее, похожей на палку, и он постоянно чесал одну грязную ногу другой. Он не говорил по-французски; Анке Бертран пришлось переводить его патуа.
Жертвоприношение, сказал он, происходит на камне у часовни. Камень лежал под плюмерией [31]32
Тропическое дерево семейства кутровых
[Закрыть], стоявшей почти без листьев, но в цветах, чьи нежно-розовые лепестки усеивали черную, перетоптанную курицами грязь. Он пошел за ключами, и женщины, молча глазевшие на нас, подошли чуть ближе. Молодой человек вернулся, открыл дверь часовни (прямо над нею шоколадным цветом нарисована арка) и спокойно, без похвальбы, открыл перед нами ужасное, пахнущее салом, беспробудное ребячество внутренней отделки: огромный всадник справа, еще один слева, оба грубо вырезаны и разрисованы кричащим красным и желтым, с черными усами и благородными безмятежными лицами, которые в таком окружении выглядели просто душераздирающе. Длинные резные сабли рукоятками вниз торчали между передних копыт; земля перед ними была темна от свечного сала. Позади, на низкой цементной платформе, стояли красно-желтые фигурки меньшего размера – уменьшенные их копии, в которых неуклюжесть руки резчика еще сильнее бросалась в глаза. Это король, – сказал молодой человек, – это – королева, а это их дети".
Там, где молятся, всегда пахнет по-особенному затхло; в этой маленькой черной дыре стоял теплый затхлый тошнотворный запах свечного сала и масла. Даже пока мы осматривали часовню, женщина в тюрбане, как мне показалось – напоказ, вошла, громко цыкая зубом, и зажгла перед статуями свечи. Молодой человек, дав все объяснения, оперся нафтену, отвернулся от нас и уставился в пол; лицо его было почти безволосым. Священных книг у них нет, сказал он, есть ли какие-нибудь священные песни, он не знает – все знает "жрец". Как выбирается жрец? Он не знал. Жертвоприношения производятся тогда, когда хотят попросить об услуге короля и королеву. О какой услуге? Он не знает; все знает жрец, а жрец работал в тот день на сахарной фабрике.
Мы поехали дальше, в небольшой городок, где рабочие размещались в хибарах рядом с огромными фурами аккуратно упакованного тростника, зашли на участок, застроенный бараками, где имелась épicerie [32]33
Бакалейная лавка (фр.).
[Закрыть], предлагавшая huil [33]34
Масло (фр.). Правильное написание – huile.
[Закрыть](приятно видеть такие орфографические ошибки на французской территории), были представлены индийской женщине, похожей на негритянку, а потом заглянули в забитую маленькую комнату, украшенную католическими картинками и какими-то фотографиями. Здесь мы познакомились с "шофером" этого участка. Он был маленький, черный, с тонкими чертами лица, но с носом, похожим на луковицу. Он был в пиджаке цвета хаки и в белом тропическом Шлеме (кажется, на Мартинике такой шлем является эмблемой обслуги, считающей себя элитой: его носят личные шоферы всяких чиновников).
Он усадил нас на скамьи и стулья и провозгласил с эдакой крестьянской гордостью, что работает на сахарной плантации тридцать шесть лет и если он не знает чего-то о сахарном тростнике, то этого вообще не надо знать. По-французски он не говорил и даже не понимал; он говорил на креольском патуа и сказал, что знает "индийский". А как называется этот индийский язык? "Тамильский" [34]35
Тамилы или тамулы, племя Ост-Индии, самая благородная отрасль дравидов.
[Закрыть]– сказал он. И он может петь священную песню по-тамильски всю ночь. Что это за песня? Он повел себя как человек, не желающий разглашать секрет.
Вошел его брат и сел на скамье возле стола, покрытого клеенкой. Маленький мальчик, сын шофера, очень черный и красивый, забрел в комнату и был нам представлен; он стеснялся и пожимал нам руки левой рукой. Водитель, по совместительству жрец индуистской "часовни", сказал, что родился в этом районе и живет здесь всю жизнь. А я индиец? Есть в Тринидаде индийцы? Он смотрел на меня с недоверием. Он сказал, что не забыл бы "индийский", если бы ему было с кем общаться на нем. Он произнес несколько отдельных слов; я не знал ни слова по-тамильски и ничего не понял. Он позволил себе слегка улыбнуться.
Нам предложили выпить. Я взял какой-то зеленый безалкогольный напиток, но допить его не смог. Шофер принес фотографии свадьбы своей дочери. Он там был при галстуке бабочкой. На одной из фотографий невеста с завязанными глазами сидела в окружении незамужних девушек, играя в свадебную игру, а остальные гости изображали, что ничего не замечают и поглощены собственными очень важными жизнями. Фотографии, как на паспорт, по стенам, стаканы на столе, напитки – все было похоже на любую другую хибару на этом острове. Но только похоже. Шофер, затихший на скамейке со своими драгоценными фотографиями и внезапно ушедший в их созерцание, напомнил мне тех южноамериканских индейцев, чьи лачуги я посещал в Британской Гвиане и в Суринаме. Входишь в грязную индейскую лачугу, любопытствуя и отшатываясь, хозяин сидит то ли довольный, то ли смущенный, то ли равнодушный к твоему вторжению. Спроси его что-нибудь – он ответит; ничего не говори – он будет молчать.
Мы вывели шофера из его транса, и он отвел нас в свою часовню. Обитатели барака, индийцы и негры, проводили нас взглядом, гордые тем, что возбудили чей-то интерес. Эта часовня была гораздо меньше, почти со шкаф. На жертвенном камне снаружи была какая-то стертая, нечеткая резьба, а изваяния внутри были еще грубее предыдущих. Всадников не было, только полка с образами. Это, сказал шофер, указывая на одну статуэтку – la sainte vierge [35]36
Пресвятая дева (фр.).
[Закрыть]. АИосиф есть? Конечно, конечно, ответил он, обиженный таким вопросом. Люди со всего мира приезжают посмотреть эту часовню. Я об этом знал? Всю резьбу выполнил его старший сын. Это священное искусство, и он передал его сыну. А у индийцев Тринидада – в чье существование, как он дал понять, ему не верится – есть такие красивые часовни? Нет? А есть у них статуэтка la sainte viergeс браслетом? Он начинал смотреть на меня как на самозванца. Перед статуэтками были небольшие темные миски с вонючим маслом, его принесли верующие. Мы прошлись до машины, мимо фур, груженных тростником. А такие большие грузовики есть в Тринидаде? Я сказал, что нет. Он выглядел довольным, хотя не удивился.
У Анки Бертран, фольклориста и оригинального, вполне состоявшегося фотографа, в этот вечер была репетиция народных танцев. Репетиция проходила в прибрежном поселении в низкой case [36]37
Хижина (фр.).
[Закрыть]из рифленого железа, оклеенной изнутри газетами Françe Soir.Масляная лампа была с длинным тонким стеклянным колпаком, который отбрасывал длинные театральные тени. Барабанщики поставили свои барабаны на стол. Были еще музыканты, стучащие палками, и аккордеонист. После долгой болтовни расчистили место для танцоров, и они начали. Танцевали bel-air.Дамы были пожилые, в больших соломенных шляпах, один мужчина был в белом тропическом шлеме. И в этой темной case,куда набились плохо одетые люди, большинство с чисто африканскими чертами, в длинной, залитой желтым светом комнате, под звук аккордеона, пробивающийся через бой барабанов, как будто слышались струнные инструменты двухсотлетней давности и виделись танцы, которые даже и сейчас почти не уподобились негритянским; атмосфера становилась густой и отталкивающей атмосферой рабства и возвращала к тем долгим вечерам на плантации, когда музыка лилась из ярких окон усадьбы и перетекала в едко пахнущие, освещенные факелами негритянские дома, похожие на эту case.Было жарко, воздух был спертым. Танцоры начинали потеть. Пожилые дамы, спрятавшись под соломенными шляпами, смотрят вниз, словно разучивают шаги. Несмотря на свой возраст и габариты они двигаются легко, даже изящно. Музыка и повадки знати, в других местах забытые, все еще жили в этой потусторонней, обнищавшей изысканности – к такому жеманному подражательству свелись неистовство, импровизация и дивное мастерство африканского танца.
Для народа Тринидада Уилберфорс – имя из школьного учебника. На Мартинике всюду встречается имя Шолера, освободителя, действовавшего спустя десять лет после Уилберфорса. Его память увековечена в гротескном декоре здания в центре Фор-де-Франс, в названиях школ и улиц по всему острову. Не нужно спрашивать почему.
Когда я ночью прокладывал себе путь обратно в отель, какой-то негритянский парень крикнул мне презрительно: "Эй! Ты! Ты англичанин!" – Должно быть, дело было в моей трости: я хромал и опирался на трость. Но как бы там ни было, колониальное французское обезьянничество начинало меня утомлять.
На ямайку
Антигуа и нравоучение
Как только мы уселись в самолете Британских Вест-Индских авиалиний, сразу же отпала необходимость "быть французом", и я получил некоторое моральное удовлетворение, видя, как некоторые мартиниканские пассажиры в несколько минут из привилегированных мулатов, французов, сливок общества, café-au-lait [1]1
Кофе с молоком (фр.) – намек на цвет кожи.
[Закрыть], превратились в довольно-таки обыкновенных негров; слово "мулат" с его совершенно точной и гордой расовой ноткой за пределами французских островов употребляется значительно реже.
Но как бы я ни был рад покинуть Мартинику, посадка в Антигуа [2]2
Антигуа и Барбуда – островное государство в Вест-Индии.
[Закрыть]повергла меня в невыразимую печаль. Здесь продают части крохотного острова туристам, здесь построили хороший новый аэропорт, чтобы принимать туристов, туристов тут было столько же, сколько вест-индцев на вокзалах Виктория и Ватерлоо, когда туда прибывают поезда иммигрантов, высадившихся с кораблей. Я не собирался в Антигуа – я оказался там только потому, что не было прямых рейсов на Ямайку, – и ни о чем заранее не договорился. Список отелей с ценами в американских долларах дал понять, что отель я себе позволить не могу. Я едва ли мог позволить себе пансион; четырехмильная поездка на такси в город и та встанет мне в семнадцать шиллингов. Между неграми-таксистами в униформе произошло некоторое соревнование за то, кто получит с меня эту сумму. Я выбрал одного водителя, и мы рванули оттуда под неодобрительные взгляды остальных.
"Они меня тут не любят", – сказал мне водитель такси, торопясь приступить к обычной для таксиста болтовне (ехать-то недолго). "Я, вишь, не отсюда. Я хорошо знаю этих антигуанцев, приятель. Поживешь тут с мое, тогда поймешь, что это за птицы".
Мы остановись возле розоватого деревянного дома, в окне под лестницей виднелись два негра патриархального вида. Мою сумку передали им с улицы, и я вошел в убогую комнату в стиле негритянских мелкобуржуазных интерьеров: тесно от мебели и темно. На стенах – календари и картинки на священные сюжеты. Боковая дверь выходила в сад, где под деревьями ржавели облупленные металлические столы и стулья. Во всю мощь играла громоздкая радиола: на "Радио Антигуа", насчитывающем несколько дней от роду, шла музыкальная передача. Мягкий голос ведущего наполнялся восторгом и благоговением когда приходил момент позывных радиостанции. В два часа ему пришлось закончить передачу, и я почувствовал, как ему горько.
Я вышел, чтобы осмотреть город Сент-Джонс [3]3
Главный город и главный порт острова Антигуа.
[Закрыть]. Мертвый и пустой, он выгорал на солнце. Дома были белыми и низкими, улицы широкими, прямыми и черными. Двери и окна везде были закрыты. Йисус говорит тебе: сбавь скорость и останься жив,возвещала одна надпись. Н-вс-гда,гласила другая. Я пошел обратно в пансион. Окно, выходящее на улицу, было закрыто; нигде и следа патриархальных негров. Дверь закрыта, ключа у меня не было, на звонок никто не отозвался. Я совершил еще одну прогулку по добела раскаленной улице, вернулся и побарабанил в закрытую дверь, прогулялся еще раз к надписи н-вс-гдаи обратно, и ясно сознавая, что никакой аудитории у меня нет, колотил в дверь длинными истерическими канонадами до тех пор, пока внезапно дверь не подалась, и слуга, очень спокойный, без единого слова не впустил меня внутрь. Я тихо прошел в свою маленькую комнату, где занавески, и постель, и линолеум были покрыты мелким цветочным узором.
Спать я не мог. Если четыре мили здесь стоят семнадцать шиллингов, то у меня явно не было денег на такси до заброшенного дока Нельсона (в свое время считавшегося одной из самых болезнетворных стоянок королевского флота). Багаж остался в аэропорту. У меня не было ни книг, ни бумаги, чернила из ручки вытекли во время перелета. Я принялся на цыпочках бродить по дому, ища, чем заняться. Робко покрутил радиоприемник. Из него не раздалось ни звука. В коридоре около гостиной я увидел книжный шкаф с потрепанными журналами и несколькими переплетенными книгами. Журналы были религиозного содержания и предупреждали о грядущем конце света. Все книги оказались "Ежегодниками". Открывая наугад "Ежегодник свидетелей Иеговы за 1959 год", я прочитал: "Гватемала. Пять беспорядочных месяцев самоуправления провинций, после того как застрелили Президента, но проповедь должна продолжаться". Перевернул несколько страниц и прочел: "Бекуа. Расследование показало, что честные усилия двух наших сестер были сведены на нет распущенными нравами тех, кто проповедует истину с выгодой для себя". Я взял книгу наверх к себе в комнату.
Незадолго до четырех часов мне пришло в голову, что в Антигуа может быть телефонное обслуживание. Я прокрался по пустому дому, и был счастлив, обнаружив и телефон, и миниатюрный телефонный справочник. Я начал обзванивать правительственные ведомства. Иногда я клал телефонную трубку, когда мне отвечал чей-то голос; иногда я не получал никакого ответа; иногда я просил о помощи. Наконец, к моему удивлению, я выудил положительный ответ от доброго голоса, который я слышал ранее: он принадлежал ведущему "Радио Антигуа".
Он приехал через пятнадцать минут и повез меня на радиостанцию – в двухкомнатный домик, запертый и заброшенный посреди выжженного солнцем поля. У него были ключи; мы вошли. Пока он готовился к вечерней трансляции, я исследовал пластинки и кассеты радиостанции, нашел запись одного из собственных выступлений и дважды проиграл его.
Приехала оживленная молодая женщина. Она села перед микрофоном, посмотрела на часы и сказала: "Начинаем?" Мой ведущий кивнул. Женщина покрутила несколько переключателей и заговорила. Вечерняя трансляция началась. Я вышел наружу и сел на бетонные ступеньки. Мимо проскакала галопом лошадь, на ней – босой негритенок без седла. Солнце садилось, низкие холмы теряли очертания, коричневое поле на несколько секунд озарилось золотом.
Когда я вернулся, в пансионе бурлила жизнь. Патриархальные негры были на своем месте у окна, а трио молодых веселых англичан – единственные гости, кроме меня, и, по-видимому, в прекрасных отношениях с хозяевами – наполнили хлипкий старый дом своим оживлением и смехом.
Служанка бубнила на кухне сама с собой, а когда я шел мимо, забубнила громче: "Не знаю, что она о себе думает. То ей так, то ей сяк, делай то, не делай это… Гм! Думает, я тут привязана и должна тут торчать. Гм! Ну, вас скоро ждет сюрприз, миссис!"
Когда я спустился вниз к ужину, английское трио говорило о расовой проблеме в Вест-Индии. Они громко высказывали свои либеральные взгляды; их либерализм свел сложную расовую ситуацию в Вест-Индии к простому и малозначительному, зато куда более понятному предрассудку белых.
"Хуже всего в Тринидаде, – сказал один из парней. – Белые там просто подонки. Знаете, что мне сказал X.?".
Я заинтересовался, но это сообщение, несомненно сенсационное, было произнесено шепотом.
Девушка в колготках, сказала громко: "Ну, лично у меня есть друзья всехоттенков".
Разговор перешел к стрельбе и охоте, и я узнал, что в Америке несчастных случаев больше, чем в Англии.
"В Англии учишься никогда не наводить оружие на человека. С младенчества учишься. Если происходишь из охотничьей семьи".
Старший из них подошел ко мне и сказал: "Извините, сэр. Вы знаете доктора?" – оказалось, он имел в виду младшего патриархального негра. "У него сегодня день рождения. Сейчас он войдет, и мы споем ему "С днем рожденья!"
Я оттолкнул свой кофе и побежал наверх.
Радиоведущий обещал прислать своего друга помочь мне провести этот вечер, и вскоре после моего именинного веселья он приехал и устроил мне экскурсию по вечернему Антигуа. Один раз в свете фар мы увидели английское трио – они танцевали посреди пустой улицы. Гостиные и патио туристических отелей выглядели как голливудские площадки с хорошо натасканными, хорошо одетыми статистами, но без звезд. В одном отеле самым ярким исполнителем был энергичный мальчик-негритенок. Он был одет как член музыкального ансамбля и танцевал, не зная никаких запретов; согласно общему мнению, он был очарователен.
Патриарх из моего пансиона дал мне три листа разлинованной бумаги и после долгих поисков нарыл огрызок карандаша. С таким снаряжением я работал поздно ночью в постели, когда в дверь постучали. Это был патриарх. Он волновался, что я заснул, не погасив лампу.
Утром выяснилось, что служанку уволили.
Хозяйка сказала: "Белая девушка ее спросила, просто так, как ей нравится работа. Так это надо было слышать, как она завелась! И я-то ее подавляю, и я-то ее принуждаю, и я-то ей есть не даю. Опозорила прямо перед этой бедной белой девушкой".
"Много болтает она, – прогрохотал патриарх, – страсть как много болтает".
* * *
Отказ от Вавилона
"Ямайка была хорошим островом, но эта земля осквернена веками преступлений. В течение 304 лет, начиная с 1655 года, белый человек и его коричневый сообщник держали черного человека в рабстве. В этот период ежедневно совершалось бесчисленное количество преступлений. Ямайка – это настоящий ад для черного, а Эфиопия – это настоящий рай".
Ямайка представляется внешнему миру в двух противоположных образах: дорогостоящий зимний курорт – бирюзовое море, белые пески, почтительные черные слуги в бабочках, люди в солнечных очках под полосатыми зонтиками, "Туризм нужен тебе" – лейтмотив отчаянной рекламной кампании, проводимой Туристическим бюро Ямайки, чтобы снизить все возрастающую враждебность к туристам – с одной стороны, а с другой – корабль-поезд для мигрантов, угрюмый лондонский вокзал, "Ниггеры, прочь!" большими красными буквами в Брикстоне и "Оставьте Англию белой!" мелом повсюду.
Вполне возможно оставаться какое-то время на Ямайке и не видеть ни Ямайки для туристов, ни Ямайки эмигрантов. Туристы – на северном побережье, которое отделено ото всего остального острова и уже почти как другая страна. Мир ямайского среднего класса, в котором вращается гость, его просторность и изысканность, традиции гостеприимства, встречи Пен-клуба и художественные выставки, бары – дорогие или богемные, отели и клубы, вечеринки с коктейлями и званые обеды, – этот мир физически расположен таким образом (почти нарочно, как оказывается), что можно бесконечно переезжать город из конца в конец, оставаясь под его колпаком, защищающим от оскорбительных для взора зрелищ. На выездах за город можно, конечно, увидеть крестьян, но у них мало общего с типичным образом иммигранта – в отчаянии и в многодневной щетине: у них хорошие манеры, валлийская склонность к риторике и самый чистый английский во всей Вест-Индии.
Чтобы увидеть Ямайку эмигрантов, надо быть внимательным. А став внимательным, уже невозможно видеть что-то кроме этого. Кингстонские трущобы не поддаются описанию. Даже фотоаппарат их приукрашивает, не считая снимков с воздуха. Хибары, собранные из обрезков досок, картона, холста и жести, рядами стоят на мокрых мусорных кучах, за которые садится насмешливое в своем великолепии солнце. Более респектабельные дома там, где земля посуше: из ящиков, самые маленькие из когда-либо возводившихся домов, они наводят на мысль об огромной колонии арестантов, забавляющихся игрой в грязные кукольные домики. Еще есть бывшие настоящие дома, перенаселенные до такой степени, что, кажется, скоро лопнут, дома, стоящие так тесно, на улицах таких узких, что перестаешь понимать, что такое "открытое пространство". Мусор и грязь изрыгаются куда попало, повсюду лужи, на мусорных кучах таблички: уборные запрещены законом. Свиньи и козы разгуливают свободно, как люди, и кажутся столь же индивидуальными и значительными. Перед каждым "двором" гроздь самодельных почтовых ящиков – мне говорили, что эти ямайцы любят писать "записочки", – и они, как маленькие игрушечные домики, повторяют формой, номером и часто своим расположением дома, чью корреспонденцию получают. Они подчеркивают, до чего лилипутские эти поселения в трущобах Кингстона, где все уменьшено до такой степени, что нельзя даже и вообразить, что так бывает. И куда ни посмотри, кругом лежат холмы – одна из красот острова: то освежающе зеленые после дождя, то в дымке вечернего света, в складках, мягких, как складки на шкуре у зверя. Пейзаж дополняет павший мул, с оскаленной мордой, с раздутым натянутым животом. Он лежит уже два дня, а в зад ему игриво воткнута метла.
Неврозы поражают сообщества так же, как и индивидов, и в этих трущобах секты, известные как растафари, или "расты", создали собственную психологию выживания. Они отвечают отказом на отказ. Они отказываются стричься и мыться и находят в Библии основания для этого пренебрежения к собственному телу, глубочайшего презрения к самим себе. Многие не работают, возводя вынужденное положение в принцип, и многие утешаются марихуаной, которую курит сам Бог. Они никогда не станут голосовать ни за какую партию, ведь Ямайка не их страна, и ямайское правительство они не признают. Их страна – Эфиопия, и они поклоняются Рас Тафари, императору Хайле Селассие. Они больше не хотят быть частью мира, в котором им нет места, – Вавилона, мира белого и коричневого и даже желтого человека, под управлением папы, который на самом деле глава Ку-клук-склана, – и хотят они только репатриации в Африку и Эфиопию. Они не радуются, а на самом деле даже противятся улучшению положения на Ямайке, потому что оно может лишь дольше продержать их в вавилонском рабстве. Ямайское правительство уже вынуждает черных ехать в Англию, где правят королева Елизавета I – воплотившаяся в Елизавете II – и ее возлюбленный Филипп Испанский – воплотившийся в Филиппе, Герцоге Эдинбургском, – последние монархи белого Вавилона, угнетающего черных. Но освобождение и триумф черного человека близки. Россия, медведь с тремя ребрами, упомянутый в Книге откровения, скоро уничтожит Вавилон. Бог ведь, в конце концов, черный, и черная раса – это раса избранных, истинный Израиль: евреи были наказаны Гитлером за свое самозванство.
Растафарианское движение не организовано. Оно расщеплено на отдельные секты, и у него нет никакой твердой иерархии, учения или ритуала. Это движение возникло на основе кампании "назад-в-Африку", проводившейся Маркусом Гарви [4]4
Маркус, Мозес Гарви (1887, о. Ямайка, – 10.6.1940, Лондон) – лидер националистического сепаратистского течения в движении американских негров, получившего название гарвизм. В 1914 основал на Ямайке Всемирную ассоциацию по улучшению положения негров (ВАУПН). Призыв Г. к решению негритянского вопроса путем переселения негров в Африку пользовался популярностью у американских негров.
[Закрыть](которому несколько сотен ораторов, развивающих тему расовой гармонии, обязаны метафорой о черных и белых клавишах рояля). Одно из положений Гарви состояло в том, что спасение черной расы наступит тогда, когда в Африке коронуют черного короля. В 1930 году Хайле Селассие был коронован императором Эфиопии. Император, правда, был коричневого цвета, и в его стране все еще были черные рабы. Но этого не знали или не придали этому значения. Эфиопия была в Африке, она была королевством, и она была независима. Фотографии императора появились на стенах тысяч негритянских домов по всей Вест-Индии. Что за этим последовало, остается загадкой. Несколько ямайских проповедников того типа, которым изобилует остров, после независимого изучения Библии, Гарви и газет решили, что черная раса Нового Света вся происходит из Эфиопии, что Эфиопия – это Земля обетованная черного человека, что Хайле Селассие имеет божественное происхождение, и примерно тогда же начала распространяться весть надежды в трущобах Кингстона.
Итальянское вторжение в Эфиопию в 1935 году было воспринято как исполнение некоторых библейских пророчеств и пошло движению на пользу. Вскоре после того, как итальянцы высадились в Эфиопии, итальянец Фредерико Филос написал статью, предупреждавшую белый мир о существовании тайной организации из 190 миллионов черных, поклявшейся истребить белую расу. Организацию возглавляет Хайле Селассие, и она называется "Нья Бинги", "смерть белым", у нее есть армия в 20 миллионов человек и неограниченный запас золота. Статью перепечатала одна ямайская газета, и эта новость была воспринята с большим удовольствием кое-кем из растафарианского братства. Были сформированы группы ньябинги; "Смерть белым!" стало их паролем.
На Ямайке, пылающей энтузиазмом бесчисленных религиозных возрожденческих сект, не вызвало никакого удивления то обстоятельство, что часть общества вдруг удалилась в свой собственный мир фантазии, близкой к фарсу, и вплоть до середины 1950-х растфарианцев считали безобидными городскими сумасшедшими, просто противнее других по своей терпимости к грязи. Но движение росло, привлекало, особенно в Америке, людей скорее озлобленных, чем смирившихся, отношения с полицией ухудшались. Силу его осознали только тогда, когда растафарианство заявило о своих первых убийствах, к ужасу и стыду среднего класса. Когда исследовательская группа Вест-индского Университетского колледжа сделала о движении сочувственный и понимающий доклад, немедленно посыпались протесты: по общему мнению, они чересчур почтительно отнеслись к этому сброду. Когда я был на Ямайке, там должны были повесить одного из приговоренных растафари. Местная вечерняя газета живописала его последние часы и слова, подогревая атмосферу публичного линчевания, словно в предупреждение остальным. То, что началось как фарс, превратилось в гротескную трагедию.
Национализм в Суринаме – движение интеллектуалов – отрицает культуру Европы. Растафарианство на Ямайке – не более чем пролетарское продолжение того же движения, которое лишь доводит его до абсурдного логического конца. Он напоминает африканский национализм, который утверждает важность "африканской личности" и является прямой противоположностью негритянскому национализму вест-индского негра, который настойчиво отрицает существование какой-то специально негритянской личности. Это движение в преимущественно коричневом среднем классе Ямайки рассматривается как заразная болезнь черных из низших классов, отечественный вариант Мау-мау [5]5
Мау-мау – тайное религиозно-политическое движение против господства европейских колонизаторов в Кении в 1940-1950-х гг.
[Закрыть]. Ваш садовник начинает странно себя вести, изъясняться загадками, разглагольствовать о Земле обетованной – Эфиопии и Саудовской Аравии (до сих пор рабовладельческой) или даже об Израиле, обрастает бородой. Его окрутили расты. Вы смеетесь над ним или выгоняете его: отныне его никто не наймет.
Коммунисты (до Кубы рукой подать) или расисты с политическими амбициями обязательно постараются организовать и использовать это движение в своих целях. Однако оно может завести в тупик или уничтожить тех, кто попытается им манипулировать: растафарианство – как массовый невроз, и он может соответствовать только такому неразумию, которое стоит на его же уровне. Это самая опасная его сторона. По рекомендации исследовательской группы Университетского колледжа ямайское правительство решило отправить экспедицию в несколько африканских стран, чтобы изучить возможности ямайской иммиграции туда. Это напоминало лечение невротических заболеваний; прежде чем экспедиция покинула остров, один из входивших в нее растафари отбыл в тюрьму по обвинению, связанному с марихуаной. Репатриация, даже если она будет возможна, не сможет в мгновение ока вылечить пожизненное чувство отверженности, свойственное растафари, и не изменит социальные и экономические условия на Ямайке, в которых существует это движение.
80 % населения Ямайки черные; и невозможно спорить с тем, что, как фашисты в Англии безумствуют, отстаивая расовые взгляды большинства, которое недовольно лишь их чрезмерной прямотой, так и растафари на Ямайке выражают преобладающие взгляды черного населения. Раса – в смысле черный против коричневого, желтого и белого (именно в таком порядке) – это главная тема сегодняшней Ямайки. Лицемерие, позволявшее коричневому ямайцу среднего класса говорить о расовой гармонии и в то же время обращать внимание на свой оттенок кожи, дающий ему его привилегии, наконец вызвало гнев и породило настоящий черный расизм, который в ближайшее время может превратить остров в очередной Гаити.
Китайские и сирийские предприятия вызывают зависть и враждебность. Богатые белые туристы, наслаждающиеся белым песочком на огороженных пляжах отелей, где один день стоит больше, чем ямаец получает в месяц, – постоянная провокация, так что туристическое бюро озабочено не только тем, чтобы привлекать туристов, но и тем, чтобы примирять местных с их присутствием. Как сказал мне человек, связанный с турбизнесом: "Парень платит много денег, чтобы прилететь сюда. Он отправляется в отель, переодевается в свои бермудики и маечку, вешает на шею свой фотоаппаратик, втыкает сигару в рот, выходит на этот проклятый, дорогущий ямайский солнцепек. И бацЧто он видит? Плакат, умоляющий местных быть с ним поласковей!"
"Сандей Глинер" за 2 апреля 1961 года напечатал статью на целую полосу по расовой проблеме, написанную студентом Университетского колледжа. Своим искренним безжалостным самоанализом она напоминает настрой негров Британской Гвианы.
Вопрос о черном и белом:
Кто КОГО НЕНАВИДИТ – И ПОЧЕМУ
Из письма в "Сандей Глинер" от неизвестного автора
Некоторое время назад преп. Р. Л. М. Кирквуд в своем выступлении по радио заклеймил случаи ненависти черных к белым на острове…
Другой достопочтенный джентльмен, мистер Бархем, написал два письма в "Глинер", в которых он предупредил, что люди, в чьих руках сосредоточены деньги на острове, это белые, китайцы, сирийцы и евреи. И он пригрозил, что если негры не перестанут оскорблять и чернить этих людей, те покинут остров и, так сказать, предоставят неграм вариться в собственном соку – без работы и в экономическом застое.
… если черный ямаец ненавидит другие расы в том смысле, который это подразумевает мистер Бархем, он выражает свою ненависть не так, как другие.
Я вполне уверен, что предоставь Творец черным ямайцам возможность быть перевоссозданными по белому образу; восемь из десяти черных предпочли бы стать белыми… Негру, как правило, свойственно предпочитать людей других рас… Мы, негры, любим людей светлокожих, с прямыми носами, прямыми волосами и голубыми глазами… Можно было бы надеяться, что распространение образования улучшит ситуацию, но этого не происходит. Даже здесь, в университете, черная девушка может стать королевой красоты только если в конкурсе не участвуют девушки других рас…
Найдется сравнительно мало родителей-негров, которые возражают, если их дети находят себе спутников среди других рас. Если они и против, то обычно из страха, что зять или невестка другой расы охладят чувства сына или дочери к родителям… Черные люди Ямайки много десятилетий были прислужниками и рабами у людей других рас. Наши новые хозяева – это китайцы, которые неплохо зарабатывают на неграх, обращаясь с нами ничуть не лучше, чем белые. Несмотря на все перенесенные страдания, черному человеку до сих пор нравится служить белому и почитать его выше собственных братьев….
Каждый день по всей Ямайке вокруг нас вырастают китайские магазины, и это хорошие магазины. Но китайский торговец с быстротой, свойственной своей расе, научился снобизму [sic] и задирает нос перед покупателем-негром, когда поблизости находятся белые и светлокожие…
Никак не может быть случайностью, что в стране, 75 процентов населения которой негры, – почти во всех банках Кингстона штат полностью состоит из людей всех рас, кроме негритянской. (Цветные девушки в банках обидятся, если вы назовете их негритянками.)
Все это оскорбляет негритянскую расу.
Сегодня черный человек без образования остается "мальчиком на побегушках". Уважаемых государственных чиновников, семейных людей, запросто кличут "Калеб" или "Вильямс", как если бы они были не начальниками, а клерками. Если кому-то кажется, что черного устраивает status quo,это ошибка. Он хочет перемен в общественном устройстве, которое сейчас на руку немногим и от которого страдает большинство; он хочет уважения и признания своего статуса. Он может решить, что, если его не уважают, он тоже не будет никого уважать. Больше всего он хочет денег и экономической стабильности для своей расы. Поговорка "у черных денег не бывает", которая и сегодня совершенно справедлива, должна перестать быть правдой в ближайшие тридцать лет. Если такая перемена невозможна путем социальной эволюции, появится необходимость воспользоваться теми методами, которые белые с таким успехом применяли во многих странах. В любом случае мы намерены добиться своего.
Что же до мистера Бархема и священных, "данных от Бога"
господ нашей расы, то если они не могут перенести болезнь роста, которой болеет черная часть общества, – пусть идут с миром. Их угрозы нас не остановят.
И наконец позвольте сказать всем чернокожим людям на этом острове, что зависть и насилие в отношении других рас – не ответ на наши проблемы. Чтобы решить наши проблемы, нужно следующее:
(i) Уважать самих себя.
(ii) Сначала помогать своим, потом другим. Так делают все другие расы.
(iii) Наши люди должны выказывать больше ответственности и физической смелости.
(iv) Мы должны учиться действовать самостоятельно и не должны зависеть от правительства.
(v) Мы должны усвоить ценность "группового сознания" и быть готовыми пожертвовать личными и профессиональными интересами ради блага расы.
(vi) Мы должны ликвидировать безграмотность и снизить уровень черной преступности.
(vii) Сексуальная распущенность наших мужчин и женщин истощает жизненные соки нашей расы. Наши молодые мужчины должны раньше жениться и воспитывать своих детей в хорошо обустроенных домах, а не приставать к женщинам, пьянствовать и совершать разнообразные правонарушения.
(viii) Необходимо активнее заниматься бизнесом и не проматывать, а вкладывать деньги.
Ни слова, заметьте, о белых и черных фортепьянных клавишах, вместе создающих гармонию: настолько усугубился и озлобился национализм двадцатых и тридцатых, настолько близко интеллектуалы подошли к растафарианству.
