Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

Суринам

Язык, на котором мы сейчас говорим, – прежде всего его язык, а потом уже мой. Как различны слова семья, Христос, пиво, учитель в его и в моих устах. Я не могу спокойно произнести или написать эти слова. Его язык – такой близкий и такой чужой – всегда останется для меня лишь благоприобретенным. Я не создавал и не принимал его слов. Мой голос не подпускает их. Моя душа неистовствует во мраке его языка.

Джеймс Джойс. Потрет художника в юности

В 1669 году один житель острова Барбадос (166 квадратных миль) в своем письме упомянул «одно местечко, о котором в последнее время столько крику, его отобрали у голландцев, называется Нью-Йорк». Он имел основания для высокомерия, потому что даже и пятьдесят лет спустя Барбадос экспортировал в Англию почти столько же, сколько все американские колонии вместе взятые. А случилось так, что в 1667 году, по договору в Бреде [1]1
  Мирный договор в Бреде (Breda) заканчивает войну между Англией, Францией, Нидерландами и Данией.


[Закрыть], голландцы уступили Нью-Йорк британцам и взамен получили Суринам. Голландцы считали, что от сделки выиграли, и до сих пор так считают, потому что, как говорят детям в голландской школе, британцы Нью-Йорк потеряли, а Суринам голландский до сих пор.

Суринам, бывшая Голландская Гвиана, располагается по соседству с Британской Гвианой на северо-восточном побережье Южной Америки, и хотя Корантейн, самый восточный район Британской Гвианы, и Никери, самый западный район Суринама, имеют гораздо больше общего друг с другом, чем с обеими своими столицами, часовой перелет из Джорджтауна в Парамарибо поражает куда больше, чем перелет из Лондона в Амстердам. Голландия, которая для Тринидада и Британской Гвианы почти ничего не значит, разве что экспортирует пиво и пастеризованное молоко, неожиданно обретает существенную роль, гораздо более существенную, чем роль Англии в Тринидаде и Британской Гвиане. Дело не только в изумлении, с которым слышишь голландский язык от негров и индийцев, на вид неотличимых от негров и индийцев в Британской Гвиане и Тринидаде, или видишь в Вест-Индии объявления Ingang, Uitgang, Niet Rooken, Verboden Toegang [2]2
  Вход, выход, не курить, вход воспрещен (нидерл.).


[Закрыть], которые раньше встречал только в Голландии, и не в степенных голландских зданиях администрации доктора Дж. С. де Мирандастраата. Все разговоры здесь только о «Гол-лондии» и об «Омстердоме». В Суринаме Европа – это Голландия; Голландия здесь центр мироздания. Даже Америка меркнет перед ней. «Первое, что надо выбросить из головы, – сказал мне один чиновник из американского посольства, – это убеждение, что ты в Латинской Америке. Никто даже жалюзи не поднял, когда были выборы. Самое большее – некоторые оппозиционеры, потерпев поражение, уехали из страны. И уехали они в Голландию». Несмотря на то, что с 1955 года Суринам был фактически независим, равный партнер в Королевстве Нидерланды вместе с Нидерландскими Антиллами, Новой Гвинеей и самой Голландией, Суринам ощущает себя не более чем тропическим бестюльпанным продолжением Голландии; некоторые суринамцы называют его двенадцатой провинцией [3]3
  Голландия разделяется на 11 провинций: Дренте, Фрисландия, Гельдерн, Гронинген, Лимбург, Сев. Брабант, Сев. Голландия, Оверейссель, Южн. Голландия, Утрехт, Зеландия.


[Закрыть]Голландии.

Почти всякий образованный человек побывал в Голландии, и любовь к Голландии здесь совершенно искренняя. Нет чувства расовой обиды, которое британский вест-индец привозит с собой из Англии. Атмосфера здесь расслабляющая. Негры, индийцы, голландцы, китайцы, яванцы в Суринаме перемешались куда сильней, чем в Британской Гвиане и Тринидаде. Но здесь нет таких расовых проблем, как на бывших британских территориях, хотя противостояние между неграми и индийцами – двумя самыми многочисленными группами – возрастает. С типично голландским трезвомыслием суринамцы избежали расовых столкновений, не замалчивая различия между группами, а открыто признавая их. Политические партии основаны здесь на расовом признаке, а правительство – коалиция таких партий. Каждая группа поэтому нацелена на развитие страны. Голландцы жалуются на враждебность негров, но эти жалобы, как и эта враждебность, почти не заметны; и, несмотря на все, что произошло между Индонезией и Голландией, отношения между голландцами и яванцами самые сердечные.

Отсутствие накаляющих обстановку политических разногласий, отсутствие острых расовых проблем и то, что голландское правительство вносит две трети всех денег на развитие страны (треть безвозмездно, треть взаймы), казалось бы, должны были воспрепятствовать росту национализма. Однако национализм возник и здесь, нарушая установленный ход вещей и доказывая, что противодействие колониализму в Вест-Индии имеет не только экономические или политические, или, как многие думают, расовые причины. Колониализм искажает самоощущение подчиненного народа; особенно он сбил с толку и довел до крайнего раздражения негров. Расовое равноправие и ассимиляция – это неплохо, но они лишь подчеркивают глубину утраты, ибо принять ассимиляцию – это в каком-то смысле принять свою второсортность. Национализм в Суринаме, не питающийся никакими расовыми или экономическими обидами, это самое глубокое антиколониальное движение в Вест-Индии. Это идеалистическое движение, навевающее грустные мысли, поскольку на его примере видно, как стиснут вест-индец рамками своей колониальной культуры. Пора прекратить считать Европу единственным источником просвещения, говорит суринамский националист, надо учиться и у Африки с Азией. Но Европа у него в крови, и он чувствует, что Африка и Азия по сравнению с Европой просто смешны и заслуживают презрения. Пора прекратить говорить по-голландски – ибо «моя душа неистовствует во мраке его языка» – и вместо голландского говорить… на чем же? На ограниченном местном говоре, который называют «токи-токи», то есть «болтай-болтай».

Корли встретил меня в аэропорту с официальным приветствием от лица Информационного бюро Суринама.

«Вы писатель и поэт», – сказал он.

«Не поэт».

«Я сразу понял, что это вы. Я почувствовал какой-то трепет».

Корли и сам был поэтом. Как раз сегодня он опубликовал – за свой счет – вторую книжку своих стихов ограниченным тиражом в 400 экземпляров. Тираж лежал у него в офисе, и он обещал подарить мне один экземпляр, как только мы приедём в Парамарибо. С ним была Терезия, высокая приятная девушка смешанных кровей с красивыми руками и икрами. К некоторому моему удивлению, она почти не говорила по-английски, и пока мы ехали при лунном свете по прямой, гладкой американской дороге (построенной во время войны), Корли объяснял мне суринамскую проблему языка и культурной борьбы в целом, о которой остальной мир ничего не знает. Корли любил Голландию, голландскую литературу, голландцев, и у него были проблемы с националистами из-за того, что он пишет по-голландски, а не на местном диалекте, и пишет не на собственно суринамские темы.

Было еще не поздно, когда мы добрались до Парамарибо, но город, казалось, спал. Мы нашли pension [4]4
  Пансион (фр.).


[Закрыть]– хозяйка-негритянка выглядела слегка удивленной – и отправились в офис Корли. На столе я увидел миниатюрный флаг Суринама: пять звезд – черная, коричневая, желтая, белая и красная, представляющие пять рас, – соединенные эллиптической черной дугой по белому полю. Я спросил Терезию, какая из звезд ее. Она неуверенно показала на коричневую, и в одной из распечаток, которыми снабдил меня Корли, я прочел: «В некотором смысле коричневая звезда имеет еще и скрытое значение, потому что ее цвет мог бы знаменовать собой успешный эксперимент, гармоничное смешение многих рас в один народ; главный оплот Суринама». Наконец Корли распечатал упаковку в коричневой бумаге и вытащил свою книгу. Беспристрастный взгляд мог обнаружить, что критика националистов возымела некоторое действие. В стихах часто упоминался Суринам. Корли так же рассказал мне, что придумал имя для идеальной суринамки. Имя это «Суринетт», и оно вошло в название одного из стихотворений.

Встреча с прессой.Возможно, по характеру своей работы, Корли веровал в рекламу и хотел, чтобы я получил причитающуюся мне долю рекламы в Суринаме. Он считал, что мой приезд – новость достаточно важная, чтобы попасть в утренние газеты, и после того, как мы отвезли Терезию домой, он повел меня в редакцию газеты на тихой, обсаженной пальмами улице. Кажется, редакция была рядом с булочной. Мы прошли через боковую калитку и длинный коридор в маленькую, ярко освещенную комнату, где высокий голландец без пиджака, с гранками и красным карандашом, несколько удивленно пожал мне руку. Корли говорил, голландец отвечал. Мы опоздали. Газета уже ушла в печать. И правда, на другом конце шумной комнаты, за какими-то станками, печаталась газета, похожая на калитку решетка хлопала туда-сюда, отпечатывая за раз целый лист. Так что в утренние газеты я не попал.

К большому сожалению для Британской Вест-Индии, британский империализм по времени совпал с плохой британской архитектурой. Троллопа возмутил Кингстон [5]5
  Столица Ямайки на юго-востоке одноименного о-ва в Карибском море.


[Закрыть], но он заметил: «Мы, вероятно, не имеем никакого права ожидать хорошего вкуса так далеко от школ, где ему обучают; и некоторые, возможно, скажут, что у нас и у самих достаточно дома прегрешений, чтобы теперь помолчать по такому случаю». Голландским колониям с голландцами повезло больше. Хотя Парамарибо не гак хорош, как Джорджтаун, в нем есть какая-то обветшалая провинциальная элегантность: в обсаженных пальмами улицах, пыльных тротуарах, тесно стоящих деревянных домах с верандами на верхних этажах, в тихой главной площади, куда выходят правительственные здания, в его Гостиницеи его Клубе.

В архитектуре, как и во многих других вещах, вест-индские колонии зациклены на метрополии, и – сравните Роттердам с любым новым британским городом – в голландских колониях результаты этой зацикленности столь же удачны, сколь плачевны в британских. Парк Федерации в Порт-оф-Спейне является примером безвкусицы, которая выглядит почти циничной, не лучше здания Вест-Индского университетского колледжа на Ямайке. В Парамарибо же найдется полдюжины современных общественных зданий, которыми мог бы гордиться любой европейский город. Но такие здания, предполагающие столичную жизнь, несовместимы с жарой и пылью и полуденным затишьем. Потому что Парамарибо провинциален. Парамарибо скучен.

Утром первого же дня меня ждало небольшое провинциальное развлечение: я проснулся под военный оркестр. Небольшая процессия белых и черных солдат в белом и черных полицейских в шоколадном три раза прошла по улице под моими окнами. Больше улицы ничего такого мне не предлагали. Наоборот, днем на улицах Парамарибо вообще мало что происходит. Из-за жары конторы и магазины открываются в семь утра и закрываются в половине второго. В результате все рано отправляются спать, а утром они уже должны завтракать в офисах.

На крыше нового здания «Радио Апинити» открылся висячий сад. Это клуб, сказал Корли, но меня как иностранца, конечно, пустят без проблем. Проблем не было. Нас приветствовал бармен: в баре было пусто, и он обрадовался нам. Мы смотрели на молчащий город. Позади большинства частных домов, роскошных и не очень, располагалась целая сеть подсобных помещений: хозяйский дом и арендаторы в одном дворе, пережиток рабства, которое было отменено лишь в 1863 году.

«Что делают суринамцы, когда они ничего не делают?» – спросил Корли

В Джорджтауне я тосковал по оживленности Порт-оф-Спейн. Теперь я тосковал по Джорджтауну, а люди Парамарибо отвечали мне, что я не знаю, что такое скука: что для этого мне надо поехать через границу во Французскую Гвиану.

Сотрудник криминального отдела.Я пообщался с инспектором из криминального отдела полиции в одном из этих современных банков, где мне по невыгодному курсу обменяли британские вест-индские доллары на гульдены. Он пригласил меня зайти к нему в кабинет – он сидел в небольшой белой комнатке, заваленной газетами из разных краев Вест-Индии, и их прилежно читал. Он должен был заботиться о безопасности Суринама, и в его обязанности входило отслеживать политические тенденции в соседних странах. Сейчас он как раз собирался в Британскую Гвиану «наблюдать на выборах».

Однако полуденная тихая дремота скрывала бурлящие страсти. Две недели назад в Суринаме был учрежден Консультативный совет по культурному сотрудничеству между странами Королевства Нидерланды с целью «распространения интереса к западной культуре и расширения представлений о ней, в особенности ее голландских проявлений». Националисты реагировали бурно; в своем четырехстраничном манифесте, опубликованном во время моего пребывания в Суринаме, они выразили решительный протест, сопровождавшийся полным текстом радиовыступления доктора Яна Ворхуве. Нельзя не обратить внимание на то, что националисты здесь могут высказываться по радио – типичный пример честности и вежливости местной администрации, созданной по образцу администрации голландской (у которой к тому же неподкупная полиция, единственная в Западном полушарии), а также на то, что сам доктор Ворхуве – голландец, более того, член Нидерландского библейского общества. В его разумной, взвешенной речи особый интерес представляет его анализ колониального общества:

Колония это странный тип общества – общество без элиты… Его руководители приезжают из метрополии и принадлежат другой культуре… Колониальный культурный идеал приводит человека к печальным последствиям – ведь это фактически недостижимый идеал. Некоторым выдающимся людям… удается многого добиться – но ценой утраты своей национальной принадлежности… И то, что получилось у них, не получается у десятков тысяч других, которые должны оставаться в плену бездушной имитации, никогда не создавая ничего своего. Они научаются презирать свое, ничего не получая взамен. Так, после войны в Суринаме было много таких, кто считал себя гораздо выше прочих, потому что смог усвоить голландский язык и культуру. Они писали приятное стихотвореньице в духе Клооса [6]6
  Клоос Виллем (1859–1938) – известный голландский лирик и критик. Становится на сторону крайнего индивидуализма в искусстве.


[Закрыть], или рисовали премиленькие картины, или не без блеска играли моцартовскую сонату; но они были не способны ни на какое истинное культурное достижение. Когда после войны многие из этого нового поколения смогли отправиться в Голландию, для них было ударом обнаружить собственную культурную пустоту. Они пришли в соприкосновение с большим миром, с сообществом наций, и стояли там с пустыми руками. У них не было своих собственных песен; у них едва ли был Моцарт. У них не было своей литературы; у них был только Клоос. У них не было ничего, и они были ничтожным элементом в жизни наций. То, что когда-то было причиной для гордости – «Суринам – двенадцатая провинция Голландии», – теперь стало причиной стыда и позора.

Противоречия на таком уровне вряд ли могут стать темой для общественного обсуждения в британской части Вест-Индии. Конечно, и там идут разговоры о вест-индской культуре, но эти разговоры просто наивны, если в них не участвуют политики, и в них не подвергается сомнению базовый принцип: отрицать как варварство все, что не происходит из метрополии. То, что колониальное общество может быть обществом без элиты, пугает слишком сильно, чтобы об этом задумываться. Одна из причин такой пассивности британской Вест-Индии состоит в том, что британцы никогда не пытались превратить жителей колоний в англичан. На самом деле их даже возмущала идея равных возможностей для всех в метрополии, которую так легко принимали жители голландской или французской Вест-Индии. В своей империи британцы были «европейцами», и вест-индское представление о метрополии как о «стране-матери» вызывало в Англии удивление, негодование и тревогу. Голландцы же с недавних пор подталкивали суринамцев к мысли, что и они могут стать голландцами, и я слышал о клубе в Амстердаме, где эти суринамские голландцы, попивая геневер [7]7
  От голландского слова "можжевельник", голландский крепкий напиток, аналогичный джину.


[Закрыть], с сожалением говорят о потере Индонезии [8]8
  17 августа 1945 года Индонезия провозгласила независимость от Голландии.


[Закрыть]. Парадокс в том, что именно голландский идеализм ведет к отвержению метрополии, в то время как британский цинизм оказался основой достаточно простых отношений между метрополией и колониями.

Голландцы предложили ассимиляцию, но не навязывали ее. Их способность к терпимости и пониманию чужих культур превосходит эту способность британцев и является прямой противоположностью французской заносчивости, которая делает французскую Вест-Индию совершенно невыносимой для всех, кроме франкофилов. И невозможно удержаться от мысли, что это нечестно – то, что именно голландцам приходится видеть, как дары их культуры отвергаются их колонией. Суринам, вышедший из-под голландского правления, оказался единственной по-настоящему многонациональной страной в Вест-Индском регионе. В Тринидаде существуют лишь разные расы, в Суринаме – сосуществуют разные культуры, подвергшиеся взаимному влиянию, но отчетливо различающиеся. Индийцы еще говорят на хинди, яванцы, до сих пор не пришедшие в себя, живут в своем мире, тоскуя на этой плоской, неприглядной земле о горах Явы, у голландцев есть своя Голландия, у креолов – тоже своя, Голландия суринамских городов, а в лесу, вдоль рек буш-негры воссоздали Африку.

Несмотря на все разговоры о культуре, суринамцы не вполне представляют себе разнообразие и культурное богатство собственной страны. Мои постоянные восклицания при виде яванских костюмов вызывали смех у моих друзей-креолов. Креолов интересует только Европа, они не сделали ни малейшей попытки узнать поближе яванцев или индийцев и только недавно, под воздействием национализма, они попытались понять буш-негров. Один националист даже предположил, что существование яванской и индийской культуры в Суринаме – это преграда для развития национальной культуры! Это высвечивает путаницу в понятиях и неожиданные расовые переживания, что стоят за националистической агитацией. Культура в Суринаме представляет собой проблему преимущественно для негров – ведь только они отказались от своего прошлого, от всего, что связывало их с Африкой.

Для негров с островов Африка – не более чем слово, чувство. Для суринамцев Африка начинается практически сразу за порогом. Буш-негры, живущие по рекам, смогли сохранить расовую чистоту, африканское искусство – резьбу, пение, танцы – и, главное, чувство собственного достоинства. Повторное открытие Африки было нетрудным.

Дома.Министр, огромный, черный и добродушный, ставил песни буш-негров на проигрывателе в гостиной с нектандровым [9]9
  Нектандра – вечнозеленое дерево семейства лавровых, произрастающее в Бразилии и Боливии


[Закрыть]полом, в своей прекрасно обставленной, новой министерской резиденции. «Еще несколько лет назад эти песни не звучали в гостиной», – сказал он. После этого, как бы подчеркивая, что наступила другая эпоха, он рассказал несколько анекдотов на здешнем языке – «токи-токи» («болтай-болтай») для насмешников, «негеренгелс» (негритянский английский) для людей корректных, «суринамский» для националистов. Позже он отвел двух других министров разных рас к бару в углу комнаты для политической беседы. Их жены втроем обменивались шутками о политике и политиках.

Националисты надеются заменить голландский язык негритянским английским, и мне удалось поговорить об этом с мистером Эрселем, который очень много работал с этим языком, у него в кабинете. Мистеру Эрселю, как мне показалось, лет сорок с чем-то, он был серьезен, очень любезен, со скульптурным лицом из тех негритянских лиц, каждая черта которых кажется отлитой по отдельности, так что изучаешь такие лица черта за чертой. Он сказал, что большинство суринамцев по-голландски толком не понимают и не говорят, в то время как всякий понимает негритянский английский. Они уже составили словарь негритянского английского, и этот язык растет: в нем каждый день появляются новые слова. Я сказал, что принятие такого языка означает, что на него надо будет перевести все важные книги в мире – а есть ли в нем для этого ресурсы? Найдутся, отвечал мистер Эрсель. А что насчет писателей? Честно ли требовать от них писать на языке, на котором говорит лишь четверть миллиона людей? Это не проблема, сказал мистер Эрсель, хороших писателей переведут. Способен ли такой язык к достаточной тонкости? Способен ли он к поэзии? Мистер Эрсель предложил мне провести тест. Я написал – неточно по памяти:

 
Бежит меня, кто сам меня искал
И босоногим шел, смиренно, в дом,
Тот, кто со мной был робок, мил и мал,
Теперь не хочет вспоминать о том,
Как из моей руки он хлеб свой брал.
 

Он тут же перевел:

 
Den fre gwe f’mi, d’e mek’ mi soekoe so,
Nanga soso foetoe waka n’in’ mi kamra.
Mi si den gendri, safri,
Di kosi now, f’no sabi
Fa den ben nian na mi anoe.
 

Память моя изменила и упростила простые строки Уайта, а мистер Эрсель упростил их еще больше, но его языку нельзя было отказать в приятности и ритмичности. Я хотел бы посмотреть, как он справится с чем-то более абстрактным, но тут меня окончательно подвела память.

Я не знаю голландский совсем и люблю его за его неправдоподобность, за то впечатление недавнего и произвольного словотворчества, которое он производит. Бормочешь что-то вроде «Ууст вууст туус буус», а получается: «Запад – Восток, а ты знай свой шесток». Английский язык порождает диалекты, но все они узнаваемо английские и не могут повлиять на стандартный язык, голландский же, из-за своей сложности или неправдоподобности, создает новые и самостоятельные языки, которые вскоре уничтожают свою основу. Существует «кухонный голландский» (африкаанс) в Южной Африке, папьяменто на Антильских островах и «негеренгелс» в Суринаме. Страсть к хромой грамматике – одна из черт патриотизма в голландских колониях. В суринамском районе Никери, знаменитом своим независимым духом, издается местная многотиражка под названием Wie for Wie. Статьи в ней написаны, конечно, на безукоризненном голландском, но название, которое представляет собой просто безграмотное для нормативного английского выражение – «мы для мы» – демонстрирует, что на диалект заявляются права исключительной собственности.

Роль английского в формировании суринамского диалекта озадачивает, пока не вспомнишь, что Британская Гвиана совсем близко (в Никери даже играют в крикет) и что Суринам до 1667 года принадлежал Британии. Это по сути сохраненные памятью рабов остатки английского трехсотлетней давности, которые и легли в основу суринамского негритянского английского. В этом и есть истинное чудо. Хотя Тринидад до 1797 года был испанским, а затем, после иммиграции с французских островов, на протяжении почти целого века франкоговорящим, испанский в Тринидаде мертв, а французский теплится лишь в нескольких фразах и конструкциях. В Суринаме же и триста лет спустя в какой-то форме продолжает жить английский. Сначала кажется, что в переводе мистера Эрселя английский элемент практически отсутствует, но это во многом из-за испорченного произношения.

Ah dee day day we.Как ни странно, здесь почти все по-английски – так говорят в англоговорящем, многоумном Тринидаде. В расшифровке это значит: I did there there oui– Я действительно находился там, да (to there —«находиться», «быть в каком-то месте») – словом, это значит просто «Я былтам». Если представить себе, на каком английском говорили рабы в Суринаме в 1667 году, а также насколько изменилось произношение в самой Англии, просто удивительно, насколько узнаваемыми остаются многие слова. Можно увидеть этот язык в развитии, через сто лет, в 1770-X гг., в «Рассказе о пяти годах военной экспедиции против восставших негров Суринама» Стедмана.

В одной незначительной битве той войны восставшие рабы в лесу перебили одно армейское отделение и, следуя тогдашнему обычаю, принялись отрезать головы мертвым солдатам. Один из них лишь притворялся мертвым; не дойдя до него, негр, отрезавший головы, убрал свой длинный нож со словами: «Sonde go sleeby, caba mekewe liby den tara dogo lay tamara» – «Солнце идет спать. Остальных собак оставим лежать до завтра». Ночью выживший солдат сбежал. Хотя эта фраза передается через третьи руки – сначала голландским солдатом, потом Стедманом, – если произнести ее в быстром темпе, в ней сразу можно узнать английский, на котором говорят в Западной Африке.

You по sabi waar she iss?Голландские звуки так устроены, что иногда начинается легкое помутнение мозгов, при котором кажется, что достаточно говорить с голландским акцентом – и вас сразу поймут. В Арнхеме в ресторане я сам вдруг заметил, что очень серьезно обращаюсь к официантке с какими-то искаженными словесами, а она продолжает улыбаться, будто понимает. Похожий случай произошел со мной, когда я однажды зашел к Терезии. Женщина из квартиры в заднем дворе (наследие рабства, как я вспомнил) сказала, что Терезия ушла. Импровизируя акцент, слова же подбирая вообще неизвестно откуда, я спросил: «You по sabi waar she iss?» – «Ik weet niet waar ze is», [10]10
  "Ты не знаешь, где она?" (искаж. нидерл.) – "Я не знаю, где она" (нидерл.).


[Закрыть]– ответила женщина на чистом голландском и встряхнула головой. «Ik spreek geen talkie-talkie, mijnheer – Я не говорю на токи-токи, сэр». Оказывается, это были не искаженные словеса, а «негеренгелс».

Возможно, для министров и прочих говорить на «неге-ренгелсе» – это очень прогрессивно, но для пролетариев, у которых он основной язык, это унизительно. До недавних пор, по словам доктора Ворхуве, если матери слышали, что дети говорят на «негеренгелсе», они гнали их мыть рот.

В шестидесяти милях южнее Парамарибо, в местечке под названием Брокопондо, американская алюминиевая компания строит гидроэлектростанцию для плавильного алюминиевого завода. Этот проект выгоднее самой компании, чем Суринаму, но он считается одним из проявлений развития страны, и Информационное бюро устроило туда поездку на большом американском автомобиле «универсал».

В важном отеле мы забрали важного чиновника-негра из Арубы и его фотографа. На пыльной обсаженной пальмами улице, в пансионе поскромнее моего, забрали Альберто. Альберто был фотографом итальянского журнала, совершавшим ураганную поездку по Южной Америке. Я читал в джорджтаунских газетах о его приезде в Британскую Гвиану за несколько дней до отъезда, а он уехал, кажется, раньше меня. Теперь он на несколько дней заехал в Суринам по пути во Французскую Гвиану, а к карнавалу надеялся быть в Рио. Альберто был строен, среднего роста, с «итальянским изяществом» в движениях. У него были волнистые густые каштановые волосы, которые он непрерывно расчесывал, густые усы на пухлом красноватом лице и беспокойные брови над большими яркими глазами. Ему было слегка за двадцать, но – возможно, из-за усов и репортерского самообладания – он выглядел, по крайней мере, на тридцать пять. Голос у него был хриплый.

Мы устраивались поудобнее на своих местах, готовясь к долгому путешествию, когда машина вдруг остановилась в пригородном поселке для среднего класса, и из дома радостно выбежали три женщины. Они ехали с нами, так что нам с Альберто и с фотографом из Арубы пришлось уступить удобные средние сиденья и усесться сзади, в тесноте, лицом к дороге. И никакой компенсации. Одна женщина была бразильянкой – толстая, в уродливых белых колготках и дурацкой желто-белой соломенной шляпе, бесчисленными заколками приколотой к неприбранным волосам. Другая была голландкой, молоденькой и по-девчачьи неуклюжей. Третья – высокая, серьезная, замужняя, старше двух остальных, относилась к ним по-матерински покровительственно; она тоже была голландкой.

Как только мы отъехали, женщины разразились малопонятной песней. Мы протестующе уставились в окно. Асфальт сменился грязью, и скоро мы оказались на красной дороге, пролегавшей через лес. Мы не видели лес, только красную пыль. Она летела нам в лица, и мы подняли стекло. Тогда красная пыль начала сползать по стеклу, залепляя окно, и вскоре там возникли пыльные дюны и наносы, за которыми ничего не было видно. Мы втроем пытались их расчистить, ударяя по стеклу ладонями, чем и составили нестройный аккомпанемент для звучавшей позади нас песни. Тонкие струйки пыли просачивались сквозь щели резиновой изоляции и оседали на нас так мягко, что мы их даже не чувствовали. Мы выглядели не запыленными, а просто окрашенными, и краска становилась все гуще. Две женщины помоложе пытались теперь петь на два голоса. Когда у них что-то не получалось, они принимались хихикать, как девчонки.

Женщины, не внимая нашим мольбам, тоже подняли стекла, чтобы на них не летела пыль из-под колес редких встречных машин. Мы задыхались. Альберто утратил свой свежий приглаженный утренний вид. Пыль окрасила волосы, которые он перестал причесывать. Он больше не говорил о путешествиях («Аити – это что-то просто гадостное») и скрючился в своем углу. «Я страдаю», – сказал он, и в его хриплом голосе слышалась неподдельная мука. Я подумал, что ему надо выйти и он стесняется попросить остановиться. Но тут толстая женщина в соломенной шляпе затянула португальскую песню, и Альберто, закатывая глаза и хмурясь так, что пыль посыпалась со лба, вскричал: «Боже мой, как я страдаю!»

Стаканчик, который мы пропустили в гостинице Брокопондо, освежил нас. Альберто вновь обрел журналистскую энергичность и напористость. Его переполняли вопросы. Можно ли переехать реку? Есть ли здесь буш-негры? Можно ли довезти его до деревни буш-негров? И пока сотрудник Информационного бюро отламывал несколько иголок с гондурасской сосны и предлагал нам с чиновником из Арубы оценить их запах (фотограф из Арубы щелкал все вокруг), Альберто со своим фотоаппаратом лазал то там, то здесь. Один раз я даже увидел его далеко внизу на камнях в широкой мелководной реке.

Когда он вернулся, мы отправились на дамбу. На берегу толстая женщина наступила в какую-то грязь, потеряла туфлю и развизжалась как девчонка. Альберто бросил на нее взгляд, полный раздражения и презрения, и отправился прочь, вверх по крутому холму, карабкаясь на него легко и ловко, невзирая на свою «итальянскую элегантность» и бесконечное причесывание. «Не снимать! – крикнул служащий Информационного бюро. – Запрещено!» Альберто не слышал; он исчез. Когда мы вновь увидели его, он был уже на другом конце стройки, он садился на корточки, вскакивал – маленькая фигурка, быстро переступающая короткими шагами, колени сведены, двигаются только ноги ниже колен.

Двое буш-негров, иссиня черные, блестящие, на теле ничего, кроме набедренных повязок, вышли из каноэ и попытались продать нам арбуз. Я никогда не встречал буш-негров, но этих знал: они будто сошли с бесчисленных открыток, которые я видел в Парамарибо.

Мы ждали Альберто в тени огромного нового моста. Наконец он пришел, и ему рассказали о буш-неграх. «Я тоже хочу посмотреть буш-негров, – сказал он жалобно, и не переставал ныть, – А вы не отвезете меня к буш-неграм? Хочу посмотреть буш-негров. Это буш-негр?»

У себя в гостинице мы оба приняли душ перед ленчем, который съели очень быстро. Толстая женщина в соломенной шляпе съела целую гору картошки. Разговор стал общим. Мы познакомились – фотограф из Арубы щелкал не переставая, – и назвали свои профессии.