Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

Я потушил.

Тринидад

Несколько поколений они прожили на срединной земле, разбивая шатры между жилищами отцов и настоящим Египтом, и теперь превратились в блуждающие души, робкие духом, лишенные веры. Они многое забыли; лишь отчасти усвоили себе что-то из новых мыслей; утратив ориентацию, они не доверяли собственным чувствам. Они не доверяли даже тому горькому чувству, которое испытывали к своему пленению.

Томас Манн. Скрижали закона

Те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь, горячо взялись за изучение латинского красноречия. За этим последовало и желание одеться по-нашему, и многие облеклись в тогу. Так мало-помалу наши пороки соблазнили британцев, и они пристрастились к портикам, термам и изысканным пиршествам. И то, что было ступенью к дальнейшему порабощению, именовалось ими, неискушенными и простодушными, образованностью и просвещенностью.

Тацит. Агрикола

Как только «Франсиско Бобадилья» коснулся бортом причала, ткнувшись в резиновые краги, привычный страх перед Тринидадом вновь охватил меня. Я не хотел оставаться. Я ушел из-под защиты корабля, и у меня не было уверенности, что я смогу вновь уплыть отсюда. Я ничего не забыл: деревянные дома, спущенные жалюзи, резьба вдоль крыш – по моде добетонной эпохи; бетонные дома с верандами в форме буквы L и с вынесенными вперед спальнями – по моде тридцатых годов; двухэтажные сирийские дома из штампованных бетонных блоков, второй этаж в точности воспроизводит первый – по моде сороковых. Больше стало неоновых реклам. Они сделаны с претензией – рука наклоняется, и вино льется в бокал, – но не слишком умело, и впечатление оставляют вполне тринидадское: очень энергично, в духе слегка отсталой современности. Больше стало машин. По номерам я понял, что теперь на дорогах их около пятидесяти тысяч; когда я уезжал, и двадцати тысяч не было. И весь город содрогается от игры уличных оркестров, наяривающих на канистрах, бочках и т. п. Хорошее начало для романа или путевых заметок. Но звук этих шумовых оркестров раньше считался высшим проявлением культуры Вест-Индии, поэтому я ненавижу этот звук.

Когда впервые приезжаешь в город, в особенности если приехать ночью, прохожие некоторое время выглядят по-особому: они участники обряда, который незнаком путешественнику, они идут от одной тайны к другой. Но проезжая теперь по Порт-оф-Спейну и глядя на людей, сидящих на тротуарах вокруг ярко освещенных лотков и повозок с кокосами, я не ощущал никакого волнения, и мне стало больно, не столько из-за узнаваемости, сколько из-за неизменности окружающего. Годы, проведенные за границей, испарились, и я больше не понимал, где моя настоящая жизнь – первые восемнадцать лет в Тринидаде или все последующие годы в Англии. Я никогда не хотел жить в Тринидаде. В четвертом классе я написал на последней странице своего «Нового учебника латинского языка» Кеннеди торжественное обещание уехать через пять лет. Я уехал через шесть. И много лет спустя в Англии, заснув у себя в спальне со включенным электрическим камином, я просыпался от кошмара, что снова вернулся в тропический Тринидад.

Я никогда не раздумывал над своим страхом перед Тринидадом. Мне не хотелось задумываться об этом. В своих книгах я просто выразил этот ужас, и только сейчас, именно сейчас, когда я это пишу, я могу попробовать присмотреться к нему поближе. Я знал, что Тринидад – это цинизм, мелочность и творческое бессилие. Здесь можно было специализироваться только по юриспруденции или медицине, потому что в других профессиях не было нужды, а самыми успешными людьми были коммивояжеры, банковские служащие и торговцы. Власть признавали, а вот достоинство не разрешалось никому. Всякий хоть сколько-то заметный человек считался нечестным и достойным презрения. Мы жили в обществе, которое отказало себе в героях.

Здесь из уст в уста передаются не истории успеха, а истории жизненного краха: о способных студентах, добившихся стипендии, которые рано умерли, сошли с ума или спились, о подававших надежды игроках в крикет, чья карьера погибла из-за разногласий с начальством.

Здесь ругательным словом «честолюбец» награждают всякого, кто научился делать что-то, чего не умеют все. Особые умения не нужны обществу, которое никогда ничего не производило, которому никогда не приходилось доказывать свою состоятельность, да и вообще ничего никогда не приходилось. И всех, кто чуть-чуть выдается, следовало причесать под одну гребенку или, по тринидадскому выражению, «выварить». Так что великодушия – взаимного признания между равными – тут не ведали; я читал о нем в книгах, а воочию увидел только в Англии.

Вместо таланта, свойства ненужного, тринидадец пестует в себе умение интриговать, и в интригах по мелочам и по-крупному достигает огромных успехов. Признание чужих заслуг ему тоже знакомо: тринидадец восхищается мальчиками, отлично успевающими в школе, – академические успехи, не имеющие отношения к реальной жизни, льстят всему обществу и ничем не угрожают, восхищается студентами, получившими стипендию, пока те не становятся «честолюбцами», восхищается скаковыми лошадьми. И игроками в крикет.

Крикет в Тринидаде всегда был больше чем игрой. В обществе, которое не требовало никаких умений и не награждало заслуг, крикет был единственным видом деятельности, позволявшим человеку дорасти до своей подлинной меры и получить оценку по международным стандартам. Когда игрок один на поле, вне путаницы интриг, каждому ясно, чего он стоит. Его раса, образование, состояние не имеют значения. У нас не было ученых, инженеров, исследователей, солдат и поэтов. Игрок в крикет был нашей единственной героической фигурой. Вот почему в Вест-Индии крикет – это целое шоу, и вот почему еще долго здесь не будет командной игры. Ведь дело здесь в индивидуальности. Мы шли аплодировать именно ей, и если игрок не походил на героя, мы не хотели его видеть, как бы здорово он ни играл в крикет. И именно поэтому история о подававшем надежды игроке в крикет была самой страшной историей краха. Это бродячий сюжет тринидадского фольклора, он появляется и в тринидадской пьесе Эррола Джона «Луна на радужной шали».

Хотя мы и сознавали, что с нашим обществом что-то не так, мы не делали попытки разобраться. Тринидад был слишком незначителен, и нам было трудно поверить, что имеет смысл читать историю того места, которое, как все говорят, – просто крапинка на карте мира. Нам был интересен мир вокруг, чем дальше, тем лучше: Австралия – лучше, чем Венесуэла, которая была нам видна в безоблачные дни. Наше собственное прошлое было похоронено, и никто не хотел его раскапывать. Это наделило нас странным чувством времени. Англия 1914 года была только вчера; Тринидад 1914 года принадлежал темным векам.

Время от времени случались расовые протесты, но они не задевали наших глубоких чувств, потому что выражали лишь толику истины. Каждый был индивидом и сражался за место в обществе – да только общества не было. Мы принадлежали разным расам, религиям, группам и кланам. Каким-то образом мы все вместе оказались на одном острове. Ничто не связывало нас, кроме единого места проживания. Не существовало никакого националистического духа, глубокого антиимпериалистического духа тоже не было – фактически только наша «британскость», принадлежность Британской империи и создавала нашу идентичность. Так что протест мог быть только индивидуальным, одиноким и незаметным.

Лишь к концу войны до нас начали доноситься какие-то истории успеха – о ком-то, кто служил с отличием в военно-воздушных силах Великобритании, о людях, ставших преподавателями в английских и американских университетах, о певцах, прославившихся за рубежом. Все они покинули страну. «Честолюбцы» у себя на родине, они добились успеха за границей; и поскольку они не принадлежали к местным презренным выскочкам, Тринидад признавал их с благодушной готовностью и даже преувеличивал их заслуги.

Здесь пропадешь, беги отсюда – вот какие ощущения вселяло общество, в котором я жил.

Из «Тринидад Гардиан»:

Литература – наше наследие Редактор, «Гардиан»

Статья в «Тринидад Гардиан» за 22 октября, посвященная падению цен на золото, была озаглавлена «Золото перестает блестеть» [яс], и это напомнило мне об известной цитате: «Не все то золото, что блестит».

В порядке литературной справки: этот отрывок цитируют неверно, следует читать: «Не все то золото, что блещет». Это цитата из «Венецианского купца». Конечно, «блестит» и «блещет» передают одну идею, но «блестит» – это не по-шекспировски. «Блещет» – вот слово, донесенное до нас, и нам надлежит передать его дальше без изменений и переделок.

Я говорю это не в укор тем, кто прежде путал эти слова. Скорее это призыв сохранить те слова и фразы, что составляют отчасти наше литературное наследие.

Норманн А. Картер

На «Франсиско Бобадилье» мигранты никого всерьез не интересовали. В Тринидаде о них больше беспокоились. Численность населения подскочила с 560 ООО в 1946 г. до 825 ООО в 1960-ом. Иммигранты прибывали из Англии, Канады и Австралии, а также с других островов Вест-Индии. Белые иммигранты заняли уже два вновь отстроенных района на краю города, но самое сильное недовольство Тринидада вызывали иммигранты из Вест-Индии, в особенности из Гренады. Гренада с незапамятных времен была смешным словом в Тринидаде, как город Уиган в Англии. О выселениях гренадцев и других иммигрантов с малых островов сочиняются калипсо [1]1
  Калипсо – народная песня-импровизация в африканских ритмах, сочиняемая на злобу дня.


[Закрыть].

Незадолго до моего приезда полиция провела очередную, по слухам, очень жесткую, кампанию против нелегальных иммигрантов. Во всем мире к иммигрантам относятся одинаково – истории об иммигрантах из Вест-Индии в Англии («по двадцать четыре человека в комнате») в точности повторяют то, что рассказывают о гренадцах и прочих в Тринидаде, – и общество с большим энтузиазмом отнеслось к тому, что гренадцы в ужасе рассеялись по острову и попрятались. (Многих прикрыли работодатели, которые ценят их как дешевую рабочую силу. В отдаленном районе Ортуар я наткнулся на целую толпу винченцийцев, которые собирали под мангровыми деревьями устриц для местного предпринимателя.) Сочинитель калипсо по кличке Лорд Блэки пел:

 
Двигай, двигай, дай мне мою долю,
Бьют гренадцев на Площади вволю.
Дай мне плетку, дай мою долю,
Бьют гренадцев на Площади вволю.
Как узнали они, что у нас Федерация,
Так и набились на остров гренадцы к нам.
 

Гренадцы не вылезали из выпусков новостей. Последней сенсацией Тринидада был гренадец двадцати четырех лет, женившийся на тринидадке восьмидесяти четырех. Их фотографии часто появлялись в газетах, кинопродюсеры уговаривали их появляться на публике, и пошел слух – возможно, его пустили проправительственные силы, – что действующий лидер оппозиции предложил этому гренадцу выдвинуться на ближайших выборах кандидатом от оппозиционной партии. В интервью «Санди Гардиан» – с фотографиями невесты, кормящей цыплят, и жениха в роли судьи на футбольном матче – гренадец рассказал, что в Гренаде у него четверо детей (таким образом, доказывая лживость одного из бытующих слухов). Он оставил их мать потому, что она и ее семья слишком «торопили» его с браком.

Это как-то утром и обсуждалось в одном такси в Порт-оф-Спейне.

«Эх, вертихвостка бессовестная эта старуха, если хотите знать, – сказала дородная женщина рядом со мной. – Господи ты ж Боже мой! С утра она страшная, наверно, как смертный грех! Мне илятидесяти нету, а как гляну с утра на свою рожу, так прям страх берет».

«Когда мой ко мне приставать начинает, – сказала женщина на переднем сиденье, – меня это так бесит, так бы по морде и съездила! Ну, я просто спиной к нему поворачиваюсь, слышь. И дышу такая, типа я тут сплю, дрыхну я!»

«Правильно, девка. А мне сказала соседка, что этому гренадцу только учиться надо. Он валит на свою учебу, а она дома цыпок кормит. Видела, в „Гардиан“ было, как она своих цыпок кормит?»

Из «Тринидад Гардиан»

Показ мод

Руководство «Старлайт Драйв-Инн и Поллянна», нового магазина детской одежды, устроило замечательный показ детской моды в кинотеатре в воскресенье в полдень, перед началом сеанса. Не говоря уж о прелестных платьях, а они были восхитительны, маленькие модели, мальчики и девочки, одному малышу не было еще и двух, были совершенно потрясающи, полны самообладания и спокойствия. Список одежд начинался с купальных костюмов «Балон», в стиле Брижит Бардо, но, несомненно, и сама Б. Б. не могла бы лучше представить свой костюм, чем Кристина Козье и Рената Лопес; не говоря уж о господине Бэрри Венте и его бикини аля Марлон Брандо… Среди наиболее восторженной публики были миссис Исаак Акоу с внуками, мистер и миссис А. Диксон, мистер и миссис Денис Крукс с детьми, мистер и миссис Франк де Фрейтас с семьей.

Тринидад считает себя современным, и другие страны Вест-Индии признают его таковым. В Тринидаде есть ночные клубы, рестораны, бары с кондиционерами, супермаркеты, фонтанчики с содовой, аптеки с мороженым, здесь можно, не вылезая из машины, посмотреть кино и даже снять деньги со счета. Но «современность» для Тринидада – это еще кое-что. Это означает неизменную быстроту реакции, желание переделать себя, готовность воспринять все, что фильмы, журналы, комиксы подают как американское. Королевы красоты и показы мод – это современность. Современность – это имя Луи (в Тринидаде произносят Лоис), которое пришло на остров в 1940-х годах вместе с Луи Лейн, героиней американского комикса «Супермен». Просто радио – не современно. Коммерческое радио – да: когда я был подростком, не знать последней мелодии из рекламы означало быть примитивным.

Быть современным означает отказываться от местных продуктов и употреблять только те, которые рекламируются в американских журналах. Отличный кофе, выращиваемый в Тринидаде, пьют только самые бедные и некоторые англичане-экспаты среднего класса. Все остальные пьют «Нескафе» или «Максвелл Хаус», или «Чейс», или «Санборн» – он дороже, но рекламируется в журналах, вот все его и пьют. Элегантные и удобные кресла с регулируемой спинкой и мягкими подлокотниками, сделанные из местного дерева местными мастерами, не современны и исчезли отовсюду, кроме беднейших домов. Их место заняла импортная трубчатая стальная мебель, гонконговские стулья из пластиковой соломки и длинные, тонкие стулья из чугуна.

В своей статье, опубликованной в «Каррибиан Квортели», журнале университетского колледжа Вест-Индии, д-р Альфред П. Торн исследует экономические последствия этой «очевидной психологической особенности». «Большое число островитян среднего и высшего класса, – пишет он, – избегает регулярного потребления многих местных корнеплодов и других сельскохозяйственных продуктов и предпочитает импортированные артикулы соответствующей пищевой ценности (обычно по более высокой цене)». Он предлагает, чтобы политические лидеры и новая элита показывали пример, и это будет куда более эффективно, чем «страстно проклинать и пламенно проповедовать».

«Существует ли сколько-нибудь достаточное основание, по которому в системе престижа сладкий картофель и тому подобное не могут служить пищей среднего и высшего класса нашего общества? Разве утонченные английские бароны и графы или даже самые изысканные принцессы королевского дома не разделяют простой „ирландский“ картофель с английскими докерами? Даже то, что кокни прозвали скромные корнеплоды „мотыгами“, не отвратило аристократа-потребителя».

Это старая проблема Вест-Индии. Еще Троллоп, говоря о Ямайке, печалился в 1859 году:

По всему острову можно заметить, что людям нравятся английские блюда, что они презирают – или притворяются, что презирают, – собственные продукты. Тебе предложат суп из бычьих хвостиков, когда черепаший суп куда дешевле. Ростбиф и бифштекс встречаются за обедом и ужином. В огромных количествах поглощается пиво. В то время как ямс, авокадо, горная капуста, бананы и еще двадцать превосходных плодов могли бы накормить все собрание, люди настаивают на том, чтобы им подавали плохой английский картофель; а их желание есть английские маринады уже смахивает на одержимость.

Чарльз Кингсли, который спустя десять лет провел зиму в Тринидаде, в рассказе «Наконец» поведал историю об одном немце, который, учитывая, что Тринидад производит сахар, ваниль и какао, решил производить в Тринидаде шоколад. Так он и сделал, и цена этого шоколада была в четверть от стоимости импортного. «Но светлые креолы ни в какую не покупали его. Он не мог быть хорошим; он не мог быть настоящим, если только он дважды не пересек Атлантику сначала вперед, а потом назад – из Парижа, этого центра всякой моды». Туристы на Ямайке часто жалуются, что им неоткуда взять ямайской еды. И однажды, когда в одном небольшим клубе для интеллектуалов в Порт-оф-Спейне я попросил желе из гуаявы, у них оказался только джем из сливы-венгерки.

Так что современность в Тринидаде оказывается лишь крайней восприимчивостью людей, которые, будучи не уверены в себе, не имея ни собственного стиля, ни вкуса, страстно жаждут инструкций. В Англии и Америки для них есть глянцевые журналы; в Тринидаде инструкции поставляют рекламные агентства, которые пользуются большой популярностью не только из-за этого, но и потому, что реклама сама по себе уже современная вещь.

Было время, когда в Тринидаде не было агентств, и самое большее, на что мы оказались способны в копирайтинге, это «Свежесть морского бриза в бутылке» (компания «Лимакол») и «Если вы не пьете ром – это ваше дело;

если пьете – то наше» (Мистер Фернандес). В остальном мы обходились списком уцененных товаров и обычными сагами о плохом дыхании и прилагающихся к нему зубных пастах. Теперь все изменилось. Давно известно, что о стране можно судить по ее рекламе. Рекламные объявления Тринидада очень поучительны. Человек с черной повязкой на глазу используется в рекламе не гавайских рубашек, но алкогольных напитков. Бермудские бисквиты рекламируются как «линейка превосходных крекеров», среди которых «крекер „Мопси“ для юных сердцем» – что звучит так же загадочно, как и слоган на тринидадском грейпфрутовом соке: «Улыбка доброго здоровья – здесь внутри». «Крикс» (тоже из бермудской линейки) – это «уже сам по себе обед». Поломав голову над упаковкой, приходишь к выводу, что смысл всего этого в том, чтобы убедить тринидадцев, что бермудские бисквиты – это и в самом деле «крекеры», те американские штуки, которые американцы едят в фильмах и комиксах. В рекламе обычного рома из дубовых бочек (кажется, это был ролик на десять секунд, но может быть, я путаю его с другими роликами) несколько смеющихся, хорошо одетых, тщательно отобранных по цвету тринидадцев стоят у стойки бара. Ни одного черного. По-настоящему черный актер снимался в роли руки, высовывающейся из гаража в ролике «Я всегда так и хотел, у меня всё, как у Шелл», а черные лица используются обычно в рекламе велосипедов, крепкого пива и тому подобного.

Это все продукция рекламщиков-экспатов, и Тринидад смиренно и благодарно замирает перед нею. В то время как саму идею современной рекламы повсюду критикуют все кому не лень, Тринидад предоставляет ей убежище, поскольку официально признано, что тринидадцы не умеют делать рекламу. В самом деле, без внешней поддержки коммерческому радио вряд ли удалось бы закрепиться. В те далекие дни, каждое утро в четверть восьмого, Дуг Хаттон приветствовал вас «Лучшими покупками» – смесью музыки и информации. Иногда он звонил по телефону и спрашивал у людей, узнают ли они «номер», который сейчас звучит; если да, то им выдавался приз, предоставленный какой-нибудь фирмой, желающей внести лепту в общественные развлечения. В восемь Хаттон покидал эфир, уступая место недолгим местным новостям, еще кое-какой информации и объявлениям о смертях. А в половине девятого заступал на вахту коллега Хаттона Хал Морроу с «Каруселью Морроу» – смесью информации и музыки. Она продолжалась до девяти, и в течение всего остального дня никаких Морроу и Хаттонов больше не было, до тех пор пока они не возвращались вечером с викториной или конкурсом талантов, еще музыкой и еще информацией. Они рановато ушли на пенсию, Хаттон и Морроу, но Тринидад неустанно почитал их: ведь это были простые люди, о чьей работе широкий мир не узнает никогда, но которые повернулись спиной к успеху и популярности в метрополии и посвятили себя служению жителям колоний.

В общем, Тринидаду, который рожденные им таланты торопились покинуть, всегда везло в привлечении людей авантюрного духа.

«Я второсортник, – сказал один успешный американец-бизнесмен англичанину, который и передал мне это, – но это третьесортное место, и я тут преуспеваю. Зачем мне отсюда уезжать?»

С таким упором на все американское, все английское считается здесь старомодным и провинциальным. Чем хороша современность в Тринидаде – это тем, что здесь хорошо готовят еду самых разных кухонь. Однажды я был в английском ресторане. Замечание Троллопа о картофеле все еще вполне применимо, и ресторан, который был тем местом, где за каждым блюдом следует «и чипсы», привлекал ностальгирующих экспатов и англофильскую трини-дадскую элиту. Официанты были одеты как на парад. Мой официант держался не менее угрюмо, чем я сам, пока я не спросил, что у них на сладкое. Сперва он, казалось, был в затруднении, а потом наконец сказал: «Хлебный пудинг», с трудом сдерживая смех, как бы снимая с себя всякую ответственность за подобную нелепость.

Итак, Тринидад создает впечатление развивающегося, полного сил, даже несколько сумасшедшего островка. Благодаря нескольким пожарам главные улицы Порт-оф-Спейна были перестроены, и здание Салватори символизирует собой все, что есть в городе современного. В других районах еще стоят каменные дома с плоскими фасадами – жилые дома, превращенные в ответ на потребности растущего города в магазины. Машины еле ползут по забитым улицам, с парковкой проблемы. В магазинах товары без лейблов низкого качества, а цены сногсшибательные; наценка – пятьдесят, а то и сто процентов, а на некоторые товары, такие как японские безделушки, она достигает трехсот процентов: тринидадцы не купят то, что считают дешевым. В декабре 1959 года после того как государственные служащие получили надбавку к зарплатам, в Порт-оф-Спейне были распроданы все холодильники. На тотализаторах можно делать ставки на сегодняшние забеги в Англии. Да и в самом Тринидаде существуют многочисленные лошадиные забеги. Когда я был ребенком, они проходили только три раза в год. Скачки – одно из немногих развлечений на острове, они и всегда были популярны, а теперь, с притоком денег, тотализатор стал повсеместным. Тотализатор – это респектабельно, это практически отдельная индустрия. Мне рассказывали, что многих государственных служащих он привел прямиком в руки ростовщиков.

Мы отправились на скачки, покинув Порт-оф-Спейн по Райтстон-роуд, дороге с двусторонним движением, пролегающей между городом и осушенными землями в районе Доксайт, бывшей американской базы. Мы проехали технический колледж, он все еще был недостроен, отставая на несколько лет от своего собрата в Британской Гвиане, но, как говорится, за ним – будущее; проехали профсоюз моряков и береговых работников, новый штаб пожарной охраны. Затем мы выехали на шоссе Битам, новую дорогу, построенную на осушенной болотистой местности, чтобы разгрузить забитую Истерн-Мэйн-роуд. Справа от нас плыла городская свалка, затуманенная дымом горящего мусора. Слева был Шанти-Таун [2]2
  Букв. "Город лачуг".


[Закрыть], прямо за городом, он лежал на холмах и был странно красив, каждая лачуга отбрасывала заостренную тень на красноватый холм, и так и хотелось зарисовать это на мокром срубом холсте. Шоссе патрулировали вороны. В Тринидаде эти черные птицы всегда где-то рядом; они садятся на изящные ветви кокосовых деревьев, и когда одна из бесчисленных городских бродячих собак на шоссе попадает под машину, ворон бросается вниз и до кости обгладывает изможденное тело, лишь время от времени тяжело отлетая, чтобы самому не попасть под колеса. Алые ибисы с грациозной неловкостью пролетели над мангровыми деревьями справа от нас. А на шоссе равномерно расставленные дорожные знаки в английском стиле предупреждали автомобилистов о необходимости держаться слева при обгоне.

В пути мы слушали музыку двух радиостанций. Всеми своими песнями, рекламой, постоянными сводками погоды (как если бы в любой момент все могло самым невероятным образом перемениться) и «новостями каждого часа» они давали нам понять, что мы находимся в возбуждающе роскошной столице с богатыми предместьями. Вскоре появились и предместья: повозки с лошадьми, маленькие домишки, люди на маленьких огородах. Мы со своей авторадиолой были в одном мире, они в другом.

Едущая навстречу машина мигнула фарами.

«Полиция, – сказал мой приятель, – скоростной контроль».

Каждая встречная машина сигналила фарами. И точно, вскоре мы проехали мимо несчастного, переодетого – точно напоказ – в штатское полицейского, который сидел на краю дороги и смотрел на что-то у себя в руке.

Деревенские жители, в основном разодетые индийцы, шли пешком в сторону ипподрома. Мы свернули с шоссе и увидели, что вся дорога, насколько хватает глаз, запружена машинами – разноцветными, новыми, сияющими на солнце. Это ничем не напоминало Тринидад, который я знал.

Когда Чарльз Кингсли [3]3
  Кингсли Чарльз [1819–1875] – английский писатель и публицист.


[Закрыть]отправился на скачки в Порт-оф-Спейн в 1870 г., он наткнулся на умирающую лошадь, окруженную индийцами, которых он «тщетно» убеждал прикрыть лошадь попоной, «ибо у бедняги был солнечный удар». Кингсли приехал не делать ставки – он не был на скачках вот уже тридцать лет, – и он не рассказывает о тотализаторе. Он рассказывает о разбитой французской карусели («огромной махине с дурацкими снастями»), о людях, сидящих на траве («живых клумбах») и «совершенно отвратительном» запахе молодого рома. Он отправился на скачки, как он говорит, «чтобы походить в штатскомсреди толпы». Его очень впечатлило расовое многообразие, и гравюра, сопровождающая эту главу, изображает группу тринидадцев – негров, индийцев, китайцев – съехавшихся на скачки. Негры – мужчина и мальчик – в соломенных шляпах, рубашках без воротника и брюках в три четверти: сокращенная тропическая версия европейского наряда XVIII века, которая усилиями шоуменов в ночных клубах превратилась потом в народный костюм. Негритянка в тюрбане и накрахмаленных юбках, какие, сходя с парохода из Вест-Индии на остров Св. Фомы в конце 1858 года, Энтони Троллоп видел на продавщице цветов, стоявшей на пристани. «Эти юбки – пишет он, – придавали ее прямой фигуре тот вид легко сжимающейся массы, которая, что бы там ни говорил „Панч“, успела стать приятной для нашего взора». Мужчины-индийцы в тюрбанах, индийских жакетах и дхоти [4]4
  Дхоти – набедренная повязка у индусов.


[Закрыть], в руках у них дубинки с железным наконечником (как у английских крестьян); индианки одеты в длинные юбки Объединенных провинций и орхни [5]5
  Тип индийского женского покрывала.


[Закрыть]. Китайцы – в китайской крестьянской одежде; у мужчин хвостик и в руках открытый зонтик.

Никаких умирающих лошадей, вокруг которых бестолково толпятся несущие тарабарщину люди, сегодня на скачках в Тринидаде нет. Никаких хвостиков, никаких народных костюмов в стиле калипсо, и тюрбаны встречаются редко. Одежда в одинаковом стиле, национальный вкус проявляется лишь в цветах. Три группы на гравюре Кингсли принадлежали трем разным культурам. Сегодня эти культуры, соединяясь, оказались преобразованы. Одна – китайская – почти исчезла, а нормы остальных приближаются к нормам тех, кто на гравюре отсутствует – европейцев.

* * *

Перед Институтом королевы Виктории в Порт-оф-Спейне установлен якорь, в хорошем состоянии, закрепленный в бетонной плите. Табличка рядом сообщает, что это, возможно, тот самый якорь, который потерял Колумб во время переезда по бурному заливу Парна. Вот и вся история Тринидада, можно сказать, за последние триста лет после его открытия. Испанцев больше интересовали богатые земли Южной Америки, и остров так никогда всерьез и не заселяли. Сегодняшнее изобилие индейских названий говорит об отсутствии ранней колонизации: Такаригуа, Тунапуна, Гуйагйаяре, Майаро, Арима, Напарима. В Тринидаде вы не найдете Скарборо или Плимут, как на Тобаго, Хэмпстед и Хайгейт, как на Ямайке, Виндзор Форест и Хэмптон Корт, как на береговой линии Британской Гвианы.

В 1595 на острове случились кое-какие события. Испанский губернатор, Беррио, использовал его в качестве базы для своих поисков Эльдорадо. Прибыл Рэйли, взял смолу из Смоляного озера, чтобы заделать швы на кораблях, объявил ее лучшей, чем в Норвегии; попробовал маленьких устриц, которые обитали в переплетениях твердых корней-мангровых деревьев, это тоже ему понравилось; и поскольку «оставь я за спиной гарнизон, который интересует то же, что и меня, я выставил бы себя совершенным ослом», он разграбил небольшое испанское поселение и забрал Беррио с собою в качестве проводника по реке Ориноко.

Только в 1783 году, когда население на острове составляли 700 белых, негров и цветных и 2000 индейцев, началась сколько-нибудь масштабная иммиграция. Иммигранты прибывали с французских островов Вест-Индии, это были роялисты, бежавшие от революции и восстания рабов на Гаити. Остров остался испанским только по названию, и даже после британского завоевания в 1797 году по сути остался французским, по поводу чего так негодовал Троллоп в 1859 году:

Поскольку Тринидад – британская колония, то сначала думаешь, что люди говорят там по-английски; потом, когда это предположение рухнет, следующей мыслью будет, что они должны говорить по-испански, ибо название сего места испанское. Но на самом деле они все говорят по-французски… Поскольку это завоеванная колония, жителям острова не дозволяется в полной мере участвовать в делах управления. Но совершенно ясно, что поскольку они французы по языку и римские католики по религии, они приведут дела на острове даже в больший беспорядок, чем ямайцы на Ямайке.

Несмотря на плохую репутацию Испании в Новом Свете, испанский рабовладельческий кодекс был наименее бесчеловечным. Несомненно, именно по этой причине ему так редко следовали. Некоторое время после британского завоевания осп ров продолжал управляться согласно испанскому законодательству, и первый британский губернатор Пиктон добросовестно следовал испанскому кодексу (он даже прибегал иногда к пыткам, которые разрешались в кодексе, что навсегда испортило ему репутацию в Англии). По испанскому кодексу рабу было легче выкупить свою свободу, и в 1821 году в Тринидаде было 14 ООО свободных цветных. Поместья были небольшими: на 1796 год насчитывалось 36 ООО акров возделанной земли, которые распределялись между 450 поместьями. Не было никакой возможности для образования латифундий, и в 1834 году рабство было отменено. В общем, в Тринидаде институт рабства так и не закрепился, в отличие от других островов Вест-Индии, и здесь нет никаких воспоминаний о жестоко подавленных восстаниях.