Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Мы должны были жить в одной комнате в неотделанном, недостроенном деревянном доме, который все еще резко пах свежим тропическим кедром. Пастор подвесил мой гамак. Было приятно узнать, сколько бы ни было у мистера Винтера пакетов, гамака у него не было. Был у него соломенный тюфяк, и единственное место, где его можно было расстелить, это низкий верстак, короче на целый фут. Рассовав свои пакеты и вновь обретя самодостаточность, он отверг извинения пастора таким тоном, как будто отвергал и самого пастора.

Я хотел искупаться до заката. Пастор сказал, что вода слишком холодная для острозубых пираний и в подтверждение своих слов предложил пойти вместе. Меня заинтересовали огромные валуны в земле. Они были покрыты аккуратными бороздками, как будто по трафарету, – думаю, эти следы оставила вода. Я спросил пастора о возрасте глыб. Он сказал, что адвентистам нет дела до «болтовни геологов» и что миру шесть тысяч лет. Вода была черно-коричневой, и страшно было на закате, в лесном молчании, нырять в эту жидкую черноту. Глаза ее не видели. Казалось, они просто закрыты; ты был в пустоте.

В домах у подножия черной лесной стены загорались огни. Мерцали тлеющие пни; их потрескивание разносилось по округе. Наша недостроенная комната была погружена во тьму. Мистер Винтер устроил себе постель – размерами она напоминала колыбель – и задрапировал ее своей москитной сеткой. Он пил кофе и ел бутерброды при свете электрического фонаря. Я глотнул виски и отправился в дом одного из учителей-негров – книжные шкафы с религиозными книгами и учебниками, семья (включая бабушку), которая в молчании ужинает за покрытым клеенкой столом – и позаимствовал фонарь. Вспомнив, что от меня пахнет виски, я спросил учителя, запрещено ли курить. Бабушка посмотрела на меня. Учитель сказал, что пастор терпим, но спросил, не хочу ли я воспользоваться этой возможностью и бросить. Я пообещал попробовать и поспешил прочь с фонарем.

«Бла-адарю», – прогнусил мистер Винтер. Он сидел на краю своей постели, в полной темноте, и вертел ручки радиоприемника.

Дом пастора снаружи был покрашен и смотрелся внушительно с низким белым деревянным забором, а внутри царила простота, как у первопоселенцев. Он успокаивающе пах свежей краской: успокаивающе, потому что мистер Винтер бубнил о том, как заразна желтая лихорадка. Семья пастора – хорошенькая дочь, светловолосые веснушчатые мальчики, и даже маленькая Дебора Сью, которая притащила свою куклу, кукольную коляску и плюшевого мишку – была именно такой, какой, судя по книгам, фильмам и американским туристам, и полагается быть американской семье. Неожиданным было только их вегетарианство. На столе была банка с ореховым маслом, бисквиты, плоды анноны и молоко.

– Мне мало, – сказал младший мальчик, когда ему накладывали ореховое масло.

– Эй, – сказал пастор шутливо, – ты же вроде это не любишь, забыл?

Пастор рассказывал про миссию: ее открыли двадцать пять лет назад у подножия горы Рорайма на венесуэльской стороне. Когда власти, под давлением римско-католической церкви, попросили их удалиться, они пересекли границу Британской Гвианы, и индейцы последовали за ними.

Мы были в районе величайших водопадов мира – самый большой, в Венесуэле, был около 3000 футов – и пастор спросил, не хочу ли я посмотреть водопад Утши. Это был пустяковый водопад – всего семьсот футов, не выше чем Кайетур, но зато всего в шести часах отсюда.

На обратном пути я зашел к учителю-негру. Он сидел с китайским мальчиком, одним из моих соседей по недостроенному дому. Им обоим не понравилась идея прогуляться до Утши. Они заговорили о змеях, тиграх и диких вепрях. Дикие вепри охотятся стаей, и единственный способ спастись от них – это залезть на дерево, а прямые, лесные деревья без ветвей не очень подходят для таких целей. Я вспомнил яркий рассказ одного гвианского писателя о мальчике, на которого напали дикие вепри и съели с ног до головы, да так быстро, что он не падал, а просто, казалось, становился все короче и короче.

В тот же день, на Камарангском фармацевтическом пункте, я расспрашивал доктора Талбота о жизни в Параиме. «Городская жизнь», – сказал он неодобрительно. «С музыкальными автоматами, в которых играют только гимны», – сказал я. Агриппа засмеялся, но доктор Талбот сказал «No llames bocazas al cocodrilo hasta que cruzes el río» – «He дразни крокодила большеротым, пока не переплыл реку». И все же я был недалек от «Истины: на следующее утро меня разбудило громкое пение юного китайца в соседней комнате. Весь день так и шло: все то и дело напевали гимны себе под нос, а китайский мальчик в любой момент мог разразиться громким песнопением.

После стольких разговоров о заразных болезнях я проснулся, чувствуя себе чуть-чуть нездоровым, и, кроме того, все тело болело из-за не прекращавшейся всю ночь схватки с гамаком. Мистер Винтер также провел не лучшую ночь в своей колыбели, пытаясь уснуть с задранными кверху коленями.

„Ну, доброе утро“, – сказал он несчастным голосом, сидя на краю своей постели в нижнем белье. „Как – вы – там – справились – в – вашем – гамаке?“ Он говорил так медленно, что я тянулся за словами, ожидая, что каждое следующее будет очень важным. „Я помню, – сказал он, – как яв первый раз спал в гамаке“.

Я перестал завязывать шнурки и стал слушать.

„Это было —

Я ждал…

„– довольно трудно““.

Мне не стало легче, когда китайский мальчик сказал, что у него тоже была желтая лихорадка, или когда Палмер пришел из деревни и сказал, что доктору Талботу тоже нездоровится. Мы с мистером Винтером несколько сблизились. Я стал таким же фанатиком кипячения воды, как и он, но это не внушало нам спокойствия, ведь приходилось пользоваться чайником миссии и общей плитой. Я оставил благие намерения и весь день профилактическими глоточками потягивал виски. Мистер Винтер отверг мое виски и вместо этого глотал какие-то пилюли и пил, постоянно и по секрету, горячий кофе. „Люблю чашечку кофе, что есть то есть“, – говорил он, прикладываясь к десятой или двенадцатой чашечке.

В миссии готовились к воскресному отдыху, заранее варили и пекли. В магазине миссии было полно индейцев, среди них и лодочники, ожидавшие платы, чтобы оставить ее здесь. Внизу, среди гигантских бананов, растущих в этой части света, бренчал гитарист. Это был испаноязычный индеец из Санта-Елены в Венесуэле. Мы немного поговорили, и он стал ходить за мною всюду, куда бы я ни направился, вступая в разговор лишь когда я к нему обращался, а в остальное время просто наслаждаясь нашим молчаливым общением.

Мистер Винтер провел утро, собирая образцы земли, которые он выложил на квадратиках белой бумаги на узком верстаке в нашей комнате. Как выяснилось, в этом и состояла цель его поездки. „Почва чрезвычайно интересна, – сказал он, и в голосе прозвучало нечто почти похожее на ликование – Чрезвычайно интересна“.

Когда в полдень я, за отсутствием стула, лежал в гамаке, негритянка из соседней комнаты позвала меня посмотреть на обезьян на деревьях по краю росчисти. И, правда, они визжали и прыгали там. „Всегда они там в это время“, – сказала она. Она не была гвианкой, приехала с одного из островов; ее муж учился на священника. После того как я признался, что я не христианин, мы поговорили о религии. Она однажды встречала индуиста и отметила огромную разницу во взглядах индуистов и адвентистов: адвентисты, например, считают, что мир был буквально создан за шесть дней. Они не пьют чая и кофе, потому что эти напитки содержат кофеин. Кто-то в миссии попробовал использовать „Постум“, говоря, что там нет кофеина, но пастор положил этому конец. Она вскипятила мне воды, и я попросил у нее немного сахара. Затем, вспомнив, ее слова о лихорадке в миссии („Будьте поосторожней. Заболевают те, кто не соблюдает границ между людьми“ – замечание, принявшее неожиданно расовый оттенок), я не стал брать сахар, хотя и сделал вид, что положил. Вместо этого я открыл банку сгущенки.

Вечером я купался в реке. Мистер Винтер спустился вниз, в шортах, со своим ведром, и окатился водой. Несколько индианок стирали на валуне. Они показались мне живописными, но мистер Винтер из-за них совсем разволновался. Он считает, что вся река заражена. Мы мрачно побрели впотьмах обратно в свою комнату. Из Параимы не было спасения, кроме моторной лодки миссии, а она шла через четыре дня. На ужин у меня был плавленый сыр и чашка кофе, кипяченую воду мне обеспечил мистер Винтер. Китайский мальчик громко распевал гимны. В нашем фонаре не было масла, а когда я отправился за маслом к учителю-негру, я застал всю семью за пением гимнов. С темным фонарем в руке я ждал на ступеньках, глядя, как над росчистью опускается ночь, как мерцают деревянные пни, набираясь светом, и как ярко освещен дом пастора.

В восемь, при свете фонаря, мы легли спать, я в своем гамаке, мистер Винтер в своей колыбели, и разговорились о прогулке к Утши, на которую я собирался в воскресенье, после праздника субботы. Я уже обсудил с Палмером проблему диких вепрей. Он сказал, что однажды наткнулся на их стадо; гвианцы, которые были с ним, в страхе разбежались и покалечились, силясь влезть на деревья, совершенно для этого не подходящие, в то время как он сам, никогда не слышавший про все эти ужасы, вытащил камеру и сфотографировал стадо, когда оно бежало мимо по обе стороны от него: его мать живет в пригороде Лондона и любит получать фотографии тропических лесов и дикой жизни.

„Мне, конечно, хотелось бы с вами пойти, – говорил мистер Винтер с долгими паузами. – Конечно, хотелось бы. Но я слишком стар. Я буду вас задерживать. Я всегда валяю дурака первые час или два. Всем даю идти вперед. А сам просто ва-а-ляю ду-у-рака, пока не придет второе дыхание. Знаете, что для энергии хорошо в такие прогулки? Поджаренная кукуруза. В Эквадоре я всегда с собой брал такую кукурузу. Повалял дурака. Съешь горсть кукурузы. Повалял еще. Съешь еще горсть поджаренной кукурузы. Пока не пришло второе дыхание. Вот как я делал это в Эквадоре. Но я вас задержу. Очень хотелось бы пойти. Жалко, забраться так далеко и не увидеть этих водопадов. Скажите, сделаете мне любезность? Пришлете мне фотографии?“

Суббота в миссии и правда была похожа на воскресенье, все были в праздничных одеждах и мало что происходило. Китайский мальчик сидел у себя и с воодушевлением распевал. Мистер Винтер предложил мне ветчины на завтрак, и теперь пришла моя очередь отказаться. Он спросил почему. Я объяснил, что получил полувегетарианское воспитание, а он сказал, что не пьет по религиозным причинам.

„Мы точно затруднили себе жизнь, – сказал он. -

Думаете, они будут недовольны, если я пожарю ветчину на плите? Они, конечно, очень недовольны, когда делаешь что-то, чего они не одобряют“.

„Думаю, будут, – сказал я. – Я как подумаю о своих сигаретах…“

„А я о своем кофе… – он приоткрыл рот, и потрескавшееся лицо расплылось в проказливой улыбке. – Но я люблю чашечку кофе, что верно, то верно. Хотите?“

После этого мы пошли к деревне и, к своему облегчению, застали доктора Талбота за выдиранием зубов. Он выдрал много зубов и был в великолепном настроении; болел он всего лишь простудой. Большинство индейцев были в воскресной школе. Мужчины были в саржевых брюках, а несколько человек в костюмах. В недостроенном, с обнаженным каркасом, деревянном доме двое подростков слушали на граммофоне калипсо Воробья.

Вечером в миссии сестра пастора устроила просмотр цветных слайдов на свежем воздухе, и из деревни пришли индейцы, белые фигуры выстроились цепочкой по лесной дороге и территории миссии, у каждого – электрический фонарь, так что, когда закат перешел в ночь, процессия превратилась в шествие колеблющихся огней. Первыми показали слайды с Голландией. Аудитория изумлялась, когда видела дома, прижатые друг к другу, и издавала возгласы недоверия и жалости, когда сестра пастора объяснила через переводчика, гордого продавца чудес, что крохотный палисадник перед домом – это и есть вся земля, которой владеет большинство голландцев. Затем пошли слайды самой Параимы. Аудитория смеялась всякой сцене или лицу, которое узнавала. Когда на экране появились учителя-негры с плохо различимыми лицами, индейцы включили фонари и направили на эти темные лица, чтобы их подсветить. Это было смешно и несколько тревожно.

Неудобной дорогу в Утши делали только грязь и перекинутые через овражки бревна, которые были порой неустойчивыми и слишком покатыми. Мальчики-индейцы, шедшие со мной, легко перебегали по бревнам, я переступал осторожными шагами. Живйости было до обидного мало.

Мы видели только следы диких вепрей, и Лусио и Николас со смехом поднимали шум, чтобы привлечь их. „Змея!“ – закричал один раз Лусио – я ничего не видел. Он срезал молодое деревце, обстругал его, без всякой злобы три-четыре раза ударил змею и сбросил ее с тропы. Тропа, иногда видная только им, в конце шла через хаос поваленных деревьев. Мы уже слышали звуки водопада, иногда мельком видели его за верхушками высоких деревьев, и вот неожиданно вышли из лесу на открытое пространство. Природа, и без того величественная, стала еще великолепней, водопад несся посередине широкой изогнутой каменной стены, наверху виднелось единственное маленькое деревце, кругом летели легкие брызги, трава была густая, колючая, по пояс, брызги вздымались над ревущим ущельем, как дым. Лусио спустился вниз к стремнине, и когда я увидел его снова, он в голубых плавках уже карабкался по другой стороне каменного ущелья, пробираясь поближе к водопаду. Наверху каменистое ущелье было покрыто травой, которая казалась пышной, как на пастбище. Николас спустился вслед за Лусио. Их фигурки задавали масштаб валунам каменистой осыпи и вертикальной каменной стене.

Позже, рядом с рекой Утши, они кое-как соорудили хижину из листьев. Они сделали что только по моему настоянию (было уже поздно, но они, в конце концов, стоили мне три доллара в день каждый). Я отправился купаться нагишом в реке, раздевшись прямо перед ними. Они, более скромные, раздевались и одевались на расстоянии. Потом мы поели. Они брали все, что я предлагал, без радости и удовольствия, без оценок; потом они вынули хлеб из маниоки, открыли банку сардин и приготовили то, что явно считали настоящим обедом. Больше их заинтересовала моя бутылка виски. „Это ром, сэр?“ – „Нет“. – „Виски?“ – „Нет. Это то, чем я пользуюсь от комариных укусов“. Лусио обвел языком верхнюю губу.

У костра, под шум реки у нас за спиной, мы разговорились. Лусио было семнадцать; он хотел изучать французский. Я сказал ему несколько слов, и он повторил их с хорошим произношением. Но разговаривать было непросто. Казалось, их представление о времени ограничено: они улавливали настоящее, но не могли посмотреть далеко назад или заглянуть далеко вперед. Если то, что я слышал на Камаранге, – правда, то лишь алкоголь, и то только с непривычки, стимулирует у индейца чувство времени. Лусио мало что мог рассказать о себе или своей семье, кроме того, что отец его умер.

„Как он умер?“ – и я тут же пожалел о своем вопросе, потому что я знал ответ и не хотел его слышать.

„Его убил канайма“, – сказал Лусио и кинул палку в огонь.

Он не думал о будущем. Конечно, он хотел бы жениться, но он не хотел жениться на индианке, а кто еще выйдет за него? „Индианки не подходят. Они ничего не знают“.

Миссионер первым делом должен учить презрению к самому себе. Это – основа веры свежеобращенного язычника. И на этих вест-индских территориях, где духовной проблемой в основном является презрение к самим себе, христианство можно считать частью колониальных условий. Это была религия рабовладельцев, распределявшаяся поначалу по расовому признаку. Она наделяла праведностью тех, кому принадлежала. Она сделала возможным разделение гвианцев на христиан и негров: восстание рабов Бербиса 1762 года было войной христиан и мятежников. Захваченных мятежников судили как „христианоубийц“, и весьма поучительно прочитать о смерти Атта, вождя восставших:

Пятерых потом сожгли на медленном огне, а вернее, зажарили, постоянно пощипывая щипцами; а еще под одним запалили целую кучу дров, и тот умер сразу. После этого стали постепенно поджигать костер Атты, так, чтобы агония его продолжалась дольше; так и получилось, и несмотря на то, что к одиннадцати часам огонь разожгли, Атта был еще жив и полчаса спустя. Удивительно, что они все давали жечь себя заживо, дробить себя на колесе, вешать и т. д. без крика и стона. Единственно, что Атта сказал губернатору, часто обращавшемуся к нему на его негритянском наречии. „О Боже! Что я наделал! Губернатор прав. Я страдаю заслуженно. Я благодарю его!“ Это был конец знаменитого чудовища, чья кровожадность и жестокость привела к смерти столь многих христиан и к почти необратимому уничтожению Колонии».

Даже когда я был в Джорджтауне и читал этот отчет Харстинка о восстании рабов в Бербисе, христиане Британской Гвианы протестовали против планов правительства взять руководство над дотационными школами. Христианство Британской Гвианы – в опасности. Собирались массовые митинги потомков мятежников Атты; один миссионер написал в журнал «Тайм». Позиции были заняты очень скоро, слышались крики о джихаде; так мгновенно была забыта недавняя история. А ведь история эта остается важной. Хотя после освобождения христианство и смогло утвердиться и во многом спасти колониальное общество от окончательного разложения, оно не утратило своих расовых ассоциаций – с властью, престижем и прогрессом. Служители Бога, как высшие администраторы государственной службы, должны, по общему мнению, были быть белыми; лишь недавно белые воротнички церкви и государства начали выгодно оттенять чью-то черноту. Это стремление к ныне податливой вере у не поддающейся изменению расы неизбежно создавало глубокие психологические трудности. Оно утвердило жителя колонии в его роли имитатора, путешественника, который так никуда и не приезжает. «Индианки не подходят. Они ничего не знают». В своем отношении к своему народу Лусио говорил не только от имени новообращенного индейца, но и от имени любого вест-индца. Что же касается потомков мятежников Атты, это – краеугольный камень их веры.

Я был очень рад, что настоял на постройке шалаша, потому что ночью пошел дождь: приятно было слушать, как он стучит по укрывшим меня листьям. «Простите, сэр, – раздался голос Лусио, – можно нам с Николасом перенести сюда свои гамаки?» Они спали под открытым небом, и странно было утром увидеть их в пижамах, с зубными щетками и «Колгейтом».

На обратном пути мы встретили старого индейца, низко согнувшегося под тяжестью вариши– заплечной поклажи, упакованной традиционным способом. К моему разочарованию, там лежали картонные упаковки пива Нетекеп, увенчанные большой новой панамой. Через полчаса, а то и больше, мы встретили его семью, которая пересекала каменистую реку: две очень старые женщины и две девочки, все босиком, все нагруженные. У одной женщины в руке была бутылка из-под рома с надписью «Микстура», там плескалась белая жидкость. Казалось, в это утро индейцы заполнили весь лес. Вскоре возле мелкого прохладного ручья, который бежал по большим плоским камням, похожим на плиты мостовой, мы обнаружили гитариста из Санта-Элены, вместе с семьей и собакой он отдыхал на высоких сухих камнях у берега. Они возвращались в Санта-Элену: переход займет неделю. На валуне соорудили костерок, и гитарист, на котором были цепочка с ножом, носки и ботинки, при помощи ножа мастерил варигиидля двух своих чемоданов. Он попросил сигарету. Затем внезапно, как принято у индейцев, он встал и ушел. Собака робко вошла за ним в мелкий, но быстрый ручей и яростно замотала хвостом, когда после двух неудачных попыток он взобрался на другой берег.

Приближаясь к Параиме, мы вышли из лесу на росчисть, где среди бананов и сахарного тростника стояла низкая рассыпающаяся земляная хижина. В грязном желтом дворе на солнцепеке сидела вся семья. Женщины и маленькая девочка в грязных мешкообразных хлопковых платьях тут же убежали во тьму дома. Две маленькие розовые резиновые куклы остались лежать на земле посреди жеваного сахарного тростника. На земле развалился мужчина, жевавший сахарный тростник: он кусал, жевал, всасывал, проглатывал, выплевывал. Мы обменялись приветствиями и пошли дальше. Когда хижина была уже в пятидесяти ярдах позади, Лусио сказал: «Вы меня не подождете?» Их пригласили на обед. Мы вернулись. Мальчики сняли свои варишии присели на низкие скамьи во дворе. Женщины поставили на землю большую терку, сверху соломенную циновку, а на циновку лепешку из маниоки. Они вынесли несколько эмалированных кастрюль: с овощами в жирном бульоне, с таро, с китайским горохом. Лусио и Николас ели прямо из кастрюль, черпая кусками лепешек из маниоки, и с большим удовольствием запивали чем-то белым и густым из другой кастрюли. Хозяева были довольны, мужчина болтал и смеялся, женщины молча стояли в хижине. Мне дали бананы и сахарный тростник. [*]*
  "Хотя и нет доказательств тому, что сахарный тростник – американское растение, его можно встретить в самых удаленных индейских поселениях, причем такие виды, которые не встречаются на плантациях. Возможно, эти растения восходят к черенкам, которые индейцы получили от первопоселенцев". Винсент Рот "Индейское влияние на поселенцев". Черенки сахарного тростника в Вест-Индию завез Колумб во время своего второго путешествия. – Прим. авт.


[Закрыть]

«О, привет-привет!» – закричал мистер Винтер, когда я поднялся по склону холма. Он тут же забросал меня вопросами. Как дикие вепри? А мостки через овражки? (Китайский мальчик рассказывал об этих мостках и, видимо, напугал мистера Винтера не меньше, чем меня.) Как вели себя мальчики? Не бросали меня? Устал ли я? Сколько времени прошло до второго дыхания?

«Два часа, правда? У меня бы так было. Просто ва-а-лял бы ду-у-рака два часа. А что там за вода? Белая или черная? Мне уже эта черная вода надоела, что есть – то есть. Они тут столько стирают, вся река заражена, это точно». Потом он рассказал мне свои новости. Он прошел на веслах вверх по реке и там нашел речку с белой водой – там он первый раз по-настоящему выкупался. «Знаете, что это за желтая лихорадка, о которой они все тут говорят? Думаю, это никакая не желтая лихорадка. Это гепатит».

Я не знал этого слова.

«Вам повезло. Я как-то знал человека, у которого был гепатит. У них уже двенадцать случаев. Хватило бы и для приличного города. Знаю, нехорошо не есть их еду и все такое. Но если бы я пригласил вас к себе в Соединенные Штаты – а я был бы очень рад вам и у меня был бы гепатит, я бы не пригласил вас в дом. Я бы вас повел в ресторан или что-нибудь вроде этого». Приглашение на ужин, полученное от пастора, все еще терзало его. «Вы знаете, – сказал он заговорщически, я кипячу воду даже у себя в отеле в Джорджтауне. Кипячу и ставлю в холодильник. Остудиться».

В соседней комнате учитель-негр и китайский мальчик разговаривали о вареных яйцах. Кажется, еда была у всех на уме.

Когда я утром выбрался из своего гамака, мистер Винтер был одет и уже собрал багаж. Его комариная сетка была снята и, несомненно, покоилась в одном из его полиэтиленовых пакетов. Мы выпили кофе и в ожидании лодки говорили о воде и вопросах санитарии.

«У них будут проблемы с санитарией. Уже сейчас в уборной пахнет и мухи. Воображаю, что будет, когда к ним приедут те двадцать пять мальчишек, о которых они говорили. Двадцать пять мальчишек ровным счетом. М-да, у них будет проблемка».

К одиннадцати часам не было и признака лодки. Мы сварили еще кофе. Посасывая его, глотая черную речную воду, мы говорили о восхитительном вкусе простой безвкусной воды. Я предложил ему папайю, которую подарил мне пастор с одного из своих деревьев.

«Нет, бла-адарю. Никаких мягких фруктов».

Но он принял один из индейских бананов. Мы ели медленно и молчали. Банан не утолил нашу жажду и тоску по свежей воде.

«Знаете, – сказал он через какое-то время – знаете, я, конечно, не хотел бы сейчас говорить об этом – но вы знаете эти банки с тринидадским апельсиновым соком? Такие большие банки с черно-оранжевой этикеткой? Я б не отказался сейчас от такой, что верно, то верно. В следующий раз запасусь такими банками. Они тяжелые, но они того стоят».

О прибытии моторки объявили, когда я торговался за огромный переспелый кокосовый орех. Мы сбежали вниз к реке, взобрались на моторку, уселись. Рейс задерживался. Солнце палило, вода сверкала, не было ни ветерка.

«Я полагаю, – сказал мистер Винтер, и теперь я восхищался его самообладанием, – полагаю, они отправятся в деревню и там немного поваляют дурака».

Так они и сделали, и через какое-то время мы присоединились к ним. Там мы увидели причину нашей задержки: новенький одномоторный аэроплан на взлетно-посадочной полосе через реку от деревни. Он принадлежал миссии и только что прибыл, пилотируемый американцем в зеленых штанах и зеленой рубашке, с португальским летчиком из Камаранга в качестве пассажира. Была уже половина второго и очень жарко. Я поговорил с Палмером об урожае, но без энтузиазма. Если бы мы поехали прямо сейчас, все равно было слишком поздно, чтобы сегодня добраться до устья Камаранга. По реке путешествовать можно только при дневном свете, и нам пришлось бы провести ночь в индейской деревне, на полпути. Тогда пастор предложил возвращаться к устью Камаранга самолетом.

Полчаса спустя, после созерцания капризных кружений и петлей Камаранга, в которых мы были бы должны провести весь день, мы – с португальцем и американцем, всю дорогу болтавшими о самолетах и маршрутах, как другие говорят о машинах и пешеходах, были в устье Камаранга.

Я нагрузил мальчика-индейца своими сумками и почти побежал к холодильнику Сеггара. Я выпил два пива, первое быстро, второе медленно. Я блаженствовал с холодной бутылкой в этом пекле. Впервые за несколько дней у табака появился вкус. Я глубоко затянулся, проглотил дым и стал смотреть вниз по Мазаруни, туда, где в дымке скрывалась Рорайма. Когда я пришел к себе, мистер Винтер лежал на спине посреди кровати, свесив ноги, расстегнув, но не сняв шляпу, с довольным блаженным лицом. Он вяло поднял руку и указал на стол.

Я увидел тринидадский апельсиновый сок.

«Вот, – сказал он, – я вам оставил».

Я не сказал ему о пиве. Но и сока он мне оставил не больше чем на дюйм.

«О, – сказал он, когда я опустошил его банку, – пейте сколько хотите. Пейте все. Я уже свою долю выпил».

Через час, когда мы оба пришли в норму и в очередной раз готовились к отъезду, совершенно неожиданно прибыла «дакота», и она готова была отвезти нас в тот же день на побережье – мистер Винтер сказал: «Апельсиновый сок был хорош, что верно, то верно». По его лицу медленно растеклась улыбка. «Выпил больше, чем была моя доля. Почти всю банку выпил. Вам хоть что-то досталось?»

Я показал ему сколько.

«Ого, ну мне очень жаль, – но он улыбался. – Похоже, я выпил больше, чем мне причиталось».

Я признался насчет пива.

«Да, вкусно, что верно, то верно. Эх! Жду не дождусь, когда вернусь в Джорджтаун. У меня две бутылки в холодильнике. Вскипяченные. Провели в холодильнике целую неделю. Две бутылки. Как только приеду, выпью ужасно много воды».

«А пиво?»

«Нет, алкоголь не пью. Но я люблю воду, что верно, то верно».