Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Меняются и представления о числах. Двадцать человек это толпа; сотня – это город. Возвращаться обратно в Джорджтаун это не только двигаться из прошлого в настоящее, это еще и двигаться из пустынного в сверхпере-полненное. На побережье, где искоренили малярию, наблюдается демографический взрыв – и земельный голод. Количество детей в Джорджтауне пугает. В полдень улицы в районе Албустаун выглядят как школьный двор на перемене. Даже сейчас существует безработица. Переселение на побережье в места, где еще много неиспользованной земли, очень дорого, освоение внутренних территорий еще дороже. И потому миграция из Британской Гвианы с населением в 600 000 человек на 80 000 квадратных миль возрастает. И нельзя избавиться от ощущения, что эта ситуация какая-то до удивления гвианская.

Из «Гвиана График», 18 января 1961 года:

Мнение «График»

Бери ту работу, которая есть

Вчера нам попалось интересное рекламное объявление. В нем сказано «Требуется прислуга». Указывалось, что будут положены хорошие зарплаты и обеспечены хорошие условия жилья.

Эти рабочие места свободны в Макензи, шахтерском городке демерарскойбокситовой компании «Лимитед».

В Макензи нужны не только повара и горничные. Много других возможностей предлагается в городе и его окрестностях. Повара и горничные – это полезные домашние помощники. Их надо ценить и принимать.

По причине огромной безработицы в Б.Г. многим женщинам и девушкам не стоит пренебрегать этой стезей. Нет ничего унизительного, по крайней мере, не в глазах по-настоящему достойных людей, в такой профессии. Ведь если нет домашней прислуги, то все рутинные обязанности выполняет хозяйка дома.

А можно ли сказать, что домашняя хозяйка унижает себя потому, что должна выполнять домашнюю работу? Думать так было бы абсурдом. Нет ничего внутренне унизительного ни в какой работе.

Было бы прекрасно, если бы это стало понимать большее число безработных женщин и девушек нашей страны; они использовали бы возможность зарабатывать себе на жизнь, вместо того чтобы выбирать обратное и оставаться безработными и не защищенными от всевозможных дурных влияний.

Джаганы – самые энергичные политики-пропагандисты в Вест-Индии. Каждые выходные они или их коллеги отправляются в какой-нибудь из районов страны. В эти выходные они собирались в Бербис, на родину доктора Джагана, которая, по отзывам многих, является самой «прогрессивной» частью страны, и пригласили меня с собою. Доктор Джаган сам должен был забрать меня из отеля.

А я опоздал. Я отправился в ресторан через дорогу «по-быстрому» перекусить. Сорок пять минут ожидания, три минуты поедания (яичницы). Когда я вернулся, доктор Джаган стоял, опершись на высокий табурет у барной стойки. Он был в спортивной рубашке и выглядел отдыхающим. Тут я вспомнил о стирке. Я помчался к себе в комнату и спустился со свертком грязной одежды, которую оставил бармену вместе с чаевыми. (Это не сработало. Когда я вернулся два дня спустя, вещи так и лежали под стойкой, глубоко озадачив, как выяснилось, бармена следующей смены.)

Джаганы живут в непритязательном одноэтажном деревянном доме, стоящем, как принято в Гвиане, на высоких сваях. [*]*
  Всего через неделю на миссис Джаган было совершено покушение в ее собственном доме. – Прим. авт.


[Закрыть]Внизу у них живет ручная обезьянка, а наверху нет ничего, что отлйчало бы этот дом от множества других домов Гвианы, кроме набитых книгами полок и журнального стеллажа (среди журналов есть и «Нью-Йоркер»).

В Бербис ехали всей семьей. Двое детей Джаганов, мальчик и девочка, должны были остаться с матерью доктора Джагана. Дети отнеслись ко мне с полнейшим равнодушием; и если судить по тому, что говорилось и писалось о них, в особенности о мальчике, меня это не удивило. Вскоре появилась и миссис Джаган. Она быстро собралась – есть должны были в машине – и чуть-чуть задержалась, выбирая книгу. «Бродяга» Колетт (в Вейкенаме она читала Дорис Лессинг) [13]13
  Габриэль Сидони Колет (1873–1954) – одна из самых известных и номинированных писательниц 20-го века, первая женщина, ставшая членом Гонкуровской академии, кавалером ордена почетного Легиона, классик литературы, пользовавшаяся скандальной славой в Париже "прекрасной эпохи". Дорис Лессинг (р. 1919) – англ. писательница-фантаст, феминистка, автор политических романов о колонизации Африки. В 2007 г. стала лауреатом Нобелевской премии по литературе.


[Закрыть]. В машине было тесно, но к нам должны были присоединиться еще двое детей брата доктора Джагана, Сирпаула. Мы забрали их возле деревянного дома на другой улице. «Как на пикник», – сказал доктор Джаган. Это так и выглядело, особенно когда они раздали детям апельсины и бананы.

Я узнал, что один из братьев доктора Джагана – мой тезка, и мы поговорили об именах. Миссис Джаган сказала, что когда Сирпаул был в Нью-Йорке, он с удивлением обнаружил, с каким почтением к нему относится прислуга. Надпись на счете все объяснила: счет был адресован сэру Паулу и леди Джаган.

Мы все еще ехали через Джорджтаун. Негр на велосипеде крикнул: «Кули все равно, даже если Джаганы их похоронят!»

Это была скорее бытовая фраза, чем настоящее оскорбление, как бы странно это ни выглядело: маленький автомобиль, под завязку набитый Джаганами, – и одна из главных политических проблем, столь бесхитростно сформулированная. Можно было бы ожидать чего-то менее неформального.

– Быть вежливым с оппонентами – этому в Англии учатся, – сказал доктор Джаган.

Мы продолжили беседу об именах. Миссис Джаган рассказала, что другой брат доктора Джагана изменил имя с Чунилал на Дерека; все, кроме одной из сестер, взяли себе английские имена.

Ровно сто лет назад Троллоп жаловался на прибрежную дорогу в Британской Гвиане – это было единственное, что ему не понравилось в Британской Гвиане – и с тех пор дорога не улучшилась. Ее поверхность – горелая земля, чья прочность лишь местами превышает прочность негорелой, а сама дорога – это череда рытвин, расположенных так, что их не объехать, как ни петляй. Контраст с гладкими «экспериментальными» отрезками впечатляет, но они длятся недолго, чем и довершают охватывающее вас чувство безнадежности. И однако автобусы и такси регулярно пользуются этим путем, трясясь в медленной, но упорной очереди, когда движение плотное, и петляя, точно безумные муравьи, когда дорога пуста. Низкокачественный боксит, которым изобилует Британская Гвиана, мог бы стать более твердым покрытием, но горелая земля – это крестьянские доходы, и использовать надо горелую землю.

Мы проехали мимо множества негритянских поселений. Название одного из них – Бакстон – намекает на их историю. Томас Бакстон, вместе с Уилберфорсом [14]14
  Уиллберфорс, Уильям (1759–1833) – британский политик, филантроп, лидер движения за отмену работорговли. Член консервативной партии.


[Закрыть], был одним из тех, кто выступал за отмену рабства; и эти негритянские деревни были созданы после освобождения – покинутые плантации, обрабатываемые совместно бывшими рабами, которые не хотели работать на хозяина. Первая из таких плантаций была куплена в 1839 году. Она стоила 10 ООО долларов. Шесть тысяч долларов мгновенно собрали наличными по подписке восемьдесят три негра. Деньги торжественно перевезли на ручных тележках; оставшиеся четыре тысячи выплатили в три недели. Уход в деревни продолжался несмотря на сопротивление плантаторов и правительства. Плантаторы теряли рабочую силу. Правительство боялось обрушивания экономики, и чтобы создать «свободного, но безземельного работника», оно ограничило доступ к землям, принадлежащим Короне, и стало накладывать штрафы на тех, кто занимал свободные земли, которых предостаточно в Британской Гвиане. [*]*
  Эти факты и эта цитата взяты из статьи "Деревенское движение" Алана Янга. Более подробно к этому вопросу мистер Янг обратился на страницах своей книги "Подход к местному самоуправлению в Британской Гвиане". – Прим. авт.


[Закрыть]

В таких условиях проблему рабочей силы решила иммиграция из Индии. А бывшие рабы потерпели поражение, столкнувшись с проблемами дренажа и ирригации земли, которые могли решать только большие поместья. Мы проехали по одной серой грустной деревне, как раз такой, какие видел Троллоп: серые, побитые непогодой деревянные дома на сваях, стоящие на островках натоптанной грязи посреди серого болота. Доктор Джаган рассказал мне, что в этом районе нет никаких дамб и что люди здесь и не думали их строить: они стали не фермерами, а рыбаками.

Нью-Амстердам, второй город Британской Гвианы, стоит на реке Бербис. Доктору Джагану сказали, что паром отходит в пять минут третьего. Мы приехали как раз вовремя и узнали, что паром отходит в 1.25 и 3.45. «Бестолковость людей в этой стране просто поражает!» – сказал доктор Джаган. Однако скоро реку должен был пересечь катер из поместья Блэрмонт, и чтобы попросить разрешения им воспользоваться, мы подъехали к главному зданию усадьбы, низкому белому строению; в каналах вокруг аккуратного газона спокойно плыли широкие белые диски «виктории Регии», открытой исследователем Шомбургком [15]15
  Шомбургк Роберт Герман (1804–1865) – немецкий естествоиспытатель на англ. службе, объездивший Британскую Гвиану.


[Закрыть]на этой же реке Бербис. Миссис Джаган, хихикнув, как девочка, сказала, что они стараются сохранять как можно более корректные отношения с поместьями; и я почувствовал, хотя она этого и не сказала, что и в просьбе об услуге, и в важности, с которой та была оказана, присутствовала некоторая неловкость.

Как только мы добрались до другого берега, к доктору Джагану подошел какой-то человек и дал ему два доллара «на партию», а встретил нас пожилой негр, член партии. Нью-Амстердам – гнездо оппозиции, и мы узнали, что сам мистер Бернхем [16]16
  В ответ на образование Народной прогрессивной партии Форб Бернхем образовал Народный национальный конгресс, который под держивали в основном афрогвианцы.


[Закрыть], лидер оппозиции, находится в городе (возможно, он успел на паром в 1.25) и должен будет произнести речь тем же вечером. Миссис Джаган сказала, что иногда во время предвыборных кампаний правительству и оппозиции приходилось делить одни и те же гостиницы. Но сейчас такой опасности нет. Мы останавливались в Доме правительства.

Дом правительства в Нью-Амстердаме – это старая усадьба Давсонов, белое величественное элегантное двухэтажное здание, стоящее на высоких столбах, его широкая веранда забрана проволочной сеткой, полы сияют, комнаты большие, с высокими потолками, и везде – насыщенный запах старого дерева, запах, который безошибочно можно опознать как запах богатого дома в тропиках. В гостиной на голых стенах висело лишь две фотографии Давдейла 17]17
  Долина Давдейл – знаменитая достопримечательность в графстве Дебеншир, Англия.


[Закрыть]в рамке; а в выделенной мне комнате висела цветная гравюра с изображением Итона, легкая, голубоватая, вся в дымке. На веранде, затененной широкими свесами крыш и защищенной от насекомых проволочной сеткой, которая не мешала видеть сад и теннисный корт, мы разговорились с партийным деятелем. Он сидел на плетеном стуле как человек, теперь по праву вошедший в этот дом; однако шляпа его была на коленях, и разговаривал он в основном о Давсонах. Он говорил о них больше чем с приязнью – с удовольствием, пока доктор Джаган спал в одной из комнат наверху, а недвижность жаркого полдня подчеркивалась приглушенным рокотом громкоговорителя, объявляющего речь мистера Бернхема сегодня вечером.

Громкоговоритель все говорил и говорил. Партийный деятель перешел на политику и весьма неохотно, я полагаю, ибо перспективы у партии в Нью-Амстердаме были не блестящие. Все тот же расовый вопрос: население Нью-Амстердама в основном негритянское, а негры боятся преобладания индийцев. Сам он не понимал, при чем здесь преобладание. В Б.Г. каждому открыт путь к «прогрессу» – в Вест-Индии быть прогрессивным означает быть целеустремленным и уметь приобретать – и есть негры, которые столь же «прогрессивны», как и индийцы. Он только хотел бы, чтобы прогрессивных негров было больше; и их может быть больше, потому что, хотя у индийцев больше собственности, негры больше зарабатывают.

Я слышал об этом еще раньше в Джорджтауне и от противоположной стороны. Неверие в себя, страх людей, над которыми дважды взяли верх – как над сообществом, а не над индивидами, – сначала португальцы (с ними у негров были столкновения в 1856 и 1889 гг.), а теперь индийцы, чувство, что время работает против них, вынуждают многих гвианских негров углубляться в самоанализ. На Рождество прошла кампания, убеждавшая негров экономить, покупать лишь самое необходимое. Кампания провалилась, а магазины жаловались на расизм.

В Джорджтауне одна энергичная, очаровательная и здравомыслящая негритянка целый час разговаривала со мной, напористо и с чем-то даже вроде отчаяния, о недостатках гвианского негра. Она хотела бы, чтобы негр вел себя с достоинством. Ее тошнит, когда она видит негритянок, скачущих в музыкальных уличных группах во время карнавала: ни одна индианка, португалка, белая или китаянка такого не станет делать. (Но они это делают в Тринидаде, потому что там это – знак современности и эмансипации.) Негр тратит деньги на выпивку: для него это – символ богатства и белизны. (Это конечно, чрезмерное упрощение, хотя, надо сказать, что, по мнению доктора Джагана, среди проблем страны не последнее место занимает алкоголизм.) Она хотела бы, чтобы у негра было больше бережливости и целеустремленности индийца; многие уважаемые цветные семьи полностью растратили свои сбережения и теперь находятся в руках индийских ростовщиков. И кроме всего прочего, негру недостает тех семейных уз, которые есть у индийца; вот в чем корень его уязвимости. Триста лет рабства научили его только тому, что он сам за себя и что жизнь коротка.

И теперь, на веранде дома Давсона, партийный работник говорил о том же – меньше было анализа, но меньше и напора и отчаяния. Везде есть прогрессивные люди, говорил он, ни у одной расы нет монополии на прогресс. Таким образом, разговор перешел на великие семьи Гвианы и вернулся к Давсонам. Мистер Джаган присоединился к нам – детей уже отослали к бабушке, – и мы сели пить чай.

Сегодня доктору Джагану предстояло произнести две речи – не в Нью-Амстердаме, а в далеких деревнях. Машина прибыла паромом в 3.45; и, оставив миссис Джаган в обществе Колетт, мы отправились в местное отделение партии, помещавшееся в обветшалом деревянном здании, чтобы забрать там партийных работников и звукоусилители. По дороге из города мы подобрали местных ораторов, среди них – мистера Ажодхасингха, члена регионального отделения, который, как мне сказали, попал в немилость к избирателям, потому что долго у них не появлялся.

У въезда деревню, где должен был состояться второй митинг, стояли полицейские в синей форме, ими можно было бы загрузить целый грузовик. Еще один такой «грузовик» полицейских стоял у деревни, в которой мы остановились. Полицейские заняли позиции по обе стороны красного магазинчика-пивной из дерева и рифленого железа. Какие-то мальчишки сели на перилах галереи магазинчика, а вся толпа, которая там была, настолько рассеялась – по дворам через дорогу, по ступеням ближних домов, – что поначалу казалось, что полицейских там больше, чем аудитории. Во дворе магазинчика доктор Джаган был мгновенно окружен делегацией фермеров-рисоводов; человек немаленького роста, он затерялся среди этих фермеров в выходных костюмах: отутюженные брюки цвета хаки, жесткие блестящие ботинки, выглаженные белые или ярко-голубые рубашки, вычищенные, совсем как новые, коричневые фетровые шляпы.

Партийные работники повесили громкоговоритель и опробовали его. Мистер Ажодхасингх был представлен аудитории, и пока он произносил зажигательную бурную речь о достижениях правительства, кругом продавали партийную газету «Гром». [*]*
  Из Вильяма Мориса:
Слушай грома грохотанье: _Солнце слушай, мирозданье, —Гнев, надежду и желанье. – Прим. авт.

[Закрыть]Фермеры-рисоводы отпустили доктора Джагана, лишь когда ему пришло время говорить. Он начал, и партийные работники и мистер Ажодхасингх сразу же удалились – на «разогрев» второго митинга. Страстность доктора Джагана противоречила пасторальной сцене и безмятежности его аудитории, отделенной от него дорогой. По этой дороге прошла отбившаяся от стада корова, а через несколько секунд пробежал пастух; ученый индус в тюрбане, белом пиджаке и набедренной повязке, бойко жал на педали велосипеда; проехал трактор и два грузовика. Доктор Джаган говорил о покупке кампании «Демерара Электрик», о плане по перераспределению земель, о докладе по границам избирательных участков. Пока он говорил, стемнело. Он говорил час – дети в галерее магазинчика постоянно перешептывались, пересмеивались, и на них шикали, – его речь приняли хорошо.

Неожиданно он развернулся и вошел в магазин, один, сам по себе, спокойный и отрешенный, и выпил пива «Бэнкс». К счастью для него, здесь не оказалось фотографов. В начале этой недели миссис Джаган сфотографировали, когда она пила напиток «Ай-Си» производства Д’Агиара (как и пиво «Бэнкс»), и газеты раздули это по максимуму.

В следующей деревне разогрев не получился. Громкоговоритель был неисправен, и партийный работник говорил неслышно, стоя на коробке под свесами крыши большого нового бетонного продуктового магазина, ярко освещенного и с настежь раскрытыми дверями. Небольшая толпа, в основном негры, рассеялась на говорливые группки по яркому двору и темной дороге. Когда подъезжала машина со слепящими фарами, группа на дороге распадалась, отходила на травянистую обочину и в том же составе уже не восстанавливалась. Это движение было таким же непрерывным, как и болтовня. Оратора негра мимоходом, но часто прерывали обвинениями в дискриминации негров со стороны правительства. Один человек, явно заметный деревенский персонаж, судя по той шутливой овации, которой награждали его всякий раз, как он что-нибудь говорил, спрашивал снова и снова из тьмы на дороге: «Что правительство сделало для этого региона?» и «Сколько людей в этом регионе получили бесплатные земли?» Его словарь был внушителен – его «земли» звучали как слово из свода законов, – и в этом, очевидно, и крылась причина его популярности. Партийные работники безуспешно пытались справиться с вопросами и с неисправным громкоговорителем одновременно. От громкоговорителя в какой-то момент отказались; и доктор Джаган, без всякой помощи, произнес свою прежнюю речь с той же самой страстью. Он встретил большее внимание, нежели ораторы до него, но порядка в толпе не прибавилось. Раздавалось больше обвинений в дискриминации негров, а из придорожных групп слышалась даже сдержанная брань.

Мы молча ехали обратно в Нью-Амстердам. В Доме правительства, в большой тускло освещенной столовой, где на свежевыкрашенных голых стенах висела только карта Нью-Амстердама (Hoge Воsh [18]18
  Высокий кустарник-буш (нидерл.)


[Закрыть]вокруг небольшого поселения), на одном конце длинного полированного стола нас ждала еда, накрытая салфетками. Спустилась миссис Джаган, с таким видом, словно ожидала вестей о катастрофе: теперь я понял, что она имела в виду, когда называла себя пессимисткой. Ее волосы были только что расчесаны; я подозревал, что она все это время читала в постели Колетт.

«Как все прошло?»

«Нормально». Доктор Джаган был краток, он устал; казалось, он может то и дело переходить от страсти к покою.

Митинг мистера Бернхема уже начался. Мы слышали его усилители, неразборчиво рокотавшие по всему городу, в котором не было никаких других звуков.

После обеда доктор Джаган отправился с визитами, а я по предложению миссис Джаган пошел на митинг мистера Бернхема. Он проходил на одной из главных улиц, и шофер Джаганов подвез меня туда. Мистер Бернхем в простой спортивной рубашке с короткими рукавами говорил с высокой платформы. Он заметил шофера Джаганов и сделал замечание, исполненное слишком местных аллюзий, чтобы я мог понять его смысл. Но шофер был убит; хотя и сам бывалый политический боец, он оставался до странности чувствителен к несдержанной или агрессивной речи. До того, во время стихийного митинга, он закрыл уши, когда женщина произнесла какую-то непристойность.

Мистер Бернхем самый лучший публичный оратор, которого я когда-либо слышал. Он говорит медленно, точно, резко, жестов мало, он подается вперед убежденно и убеждающе, он прост, но никогда не снисходителен, он совершенно спокоен, его приятный голос так замечательно интонирован, что слушатель никогда не устает и не перестает его слушать. Такая манера скрывает поразительную быстроту, эффект которой возрастает от того, что она ни разу себя не обнаруживает ни в повышении темпа, ни в перемене громкости.

«Бернхем!» – кричит подросток, проезжая на велосипеде. «Мистер!» – раздается ему в ответ, и голос так ровен, что проходит несколько секунд, прежде чем понимаешь, что слова эти не часть его речи. «Ты врешь! Ты врешь!» – кричит кто-то из проезжающей мимо машины. С этим расправляются не сразу. Бернхем завершает фразу. «И, – продолжает он, пока машина уменьшается на расстоянии – как никогда не понять этому ослу…» Время выдержано с изумительной точностью, толпа ревет от смеха. Кто-то начинает возражать. Бернхем перестает говорить. Он медленно поворачивает голову, чтобы взглянуть на своего обидчика, и яркий свет играет на лице, выражающем усталое, но какое-то терпеливое презрение. Молчание длится. Затем Бернхем, на лице теперь лишь раздражение, снова поворачивается к микрофону. «Как я говорил», – начинает он. Его репутация в Британской Гвиане несомненно способствовала его успеху. Его речи известны своей развлекательностью, а толпы собираются для того, чтобы развлекаться, как, без всякого сомнения, собралась и эта толпа здесь, в Нью-Амстердаме; большая, добродушная, смешанная толпа.

К несчастью, мистеру Бернхему сказать было особенно нечего. Он выразил общее неудовольствие тем, что происходит, но практически не аргументировал свои обвинения. Он говорил о необходимости образования и обещал учредить отделение экономического планирования, когда придет к власти. Он говорил о миссис Джаган, своей бывшей коллеге, как о «дамочке из Чикаго, чуждой этим берегам» [19]19
  Джанет Джаган – род. в Чикаго в еврейской семье. Вышла замуж за Чедди Джангана в Америке, когда он был зубным врачом. Приехав в Б.Г., десять лет проработала медсестрой перед тем, как полностью уйти в политику. Убежденная коммунистка.


[Закрыть], и косвенно, но все равно противно, играл на расовых вопросах. «Я предупреждаю индийцев… Джаган сказал, что хочет получить контроль над командными высотами экономики. Командные высоты. Дайте мне вам перевести: над вашимбизнесом, над вашейземлей, над вашимимагазинами». Неграм в аудитории все было ясно.

В 1953 году, когда была отменена конституция Британской Гвианы, я слушал выступления мистера Бернхема и доктора Джагана в Оксфорде. Хотя власть и ответственность и вызвали некоторые изменения, доктор Джаган остается тем, кем был. Чего нельзя сказать о мистере Бернхеме. В 1953 году он говорил, хотя и без уверенности, как человек, у которого есть дело, за которое он борется. В 1961 я почувствовал, что этого у него нет. Что случилось в промежутке? Что привело к расколу между Джаганом и Бернхемом в 1955 году?

В Британской Гвиане почти невозможно выяснить правду, когда речь заходит о чем-нибудь важном. Расследования и перепроверки по разным источникам приводят лишь к ужасной неразберихе. Доктор Джаган обвиняет в расколе оппортунизм мистера Бернхема; мистер Бернхем, говорит он, послушался дурных советов вест-индских политиков. И правда, после победы на выборах 1957 года доктор Джаган пытался примириться с мистером Бернхемом. С другой стороны, в своих апартаментах в Джорджтауне, где он в основном повторял доводы, приведенные в своей нью-амстердамской речи, мистер Бернхем – человек настолько очаровательный в жизни, что даже жалеешь, что он политик, – сказал, что его «политическая смерть» готовилась Джаганами еще до выборов 1953 года. Поэтому о примирении не могло быть и речи; кроме того, доктор Джаган был «сталинистом», а миссис Джаган не была интеллектуалкой. Что, однако, не объясняет почему мистер Бернхем, такой одаренный человек, не сумел составить никакой конструктивной или вынуждающей к действиям оппозиции. Мое мнение, которое я не мог бы доказать, состоит в том, что между двумя этими людьми, принявшими участие в значи тельных для Гвианы событиях, остается взаимная симпатия и уважение более сильное, чем думает каждый из них, и возможно, каждый сожалеет о другом.

Однако трещина остается, и она разделила страну радикальным образом, создавая ситуацию, точно в зеркале отражающую ситуацию Тринидада: в Тринидаде большинством являются негры, в Британской Гвиане – индийцы. Когда почти половина населения выходит из эксперимента по самоуправлению, страна опасно слабеет. Из-за расовых противостояний, бесконечно действующих и противодействующих, усиливаемых циничными паяцами, которые в каждой нации составляют большинство людей с политическими амбициями, лидеры обеих сторон испытывают давление, которое легко может опрокинуть и их, и всю страну. Правда, Британская Гвиана, благодаря своим размерам и разрозненности поселений, может перенести беспорядки лучше, чем Тринидад.

Воскресным утром мы ехали на восток по берегу Корантейна к Порт-Моурантсу, месту, где родился доктор Джаган. Порт-Моурантс – это плантация сахарного тростника, плоская, чудовищно огромная, много миль вширь и вглубь Люди гордятся ее огромностью и верят, что Порт-Моурантс порождает лучших гвианцев. Своими игроками в крикет они гордятся чуть-чуть меньше, чем доктором Джаганом. На дом Джо Соломона – того самого, который чудом прошел последние ворота австралийцев в отборном матче в Мельбурне, – мне не раз указывали люди, знавшие Соломона с детства.

Население Порт-Моурантса в основном индийское, и доктор Джаган ехал туда открывать индуистский храм в одном из рабочих поселений: белые деревянные дома, прямоугольниками расставленные вдоль узких асфальтированных улиц. Мы увидели большую толпу людей, женщин, детей, в основном одетых в белое, которые ждали нас на дороге и на истоптанной земле возле нового свежевыбеленного храма. Он был из бетона. Я нашел его тяжелым и некрасивым, как и очень многие гвианские здания из бетона; но он был интересен явным мусульманским влиянием в индуистском сооружении. Мусульманская архитектура, такая же формализованная и четкая, как и мусульманское вероучение, легче запоминается, чем индуистская, и легче воспроизводится. За исключением нескольких простых индуистских храмов, мечеть – это единственный не-западный тип зданий, который знает большинство индийцев в Тринидаде и Британской Гвиане.

Доктора Джагана без всяких формальностей приветствовал его брат Удит, высокий, хорошо сложенный человек, который все еще работает в поместье. Удит был одет в голубую рубашку, брюки цвета хаки закатаны выше колен, башмаков не было. Миссис Джаган представила меня своей свекрови, невысокой крепкой женщине в белом. На ней была длинная индийская юбка, корсаж и «орхни». Сын унаследовал ее черты, вее лице несколько тяжеловатые. Она держалась просто, скромно и смиренно. Поприветствовав сына, она удалилась. На доктора Джагана и его жену надели венки. Затем на пороге храма доктор Джаган произнес очень короткую речь о том, что каждый должен помочь себе сам, и о там, какая радость для него открыть такой храм. Он перерезал ленточку – вот в чем Запад счастливо сливается с Востоком – и помог внести внутрь священный образ. Мы сняли ботинки и пошли за ним. Цементный пол был покрыт тремя полосами линолеума разных узоров и цветов. Мужчины сели слева, женщины справа. Миссис Джаган села рядом со своей свекровью. Приятный молодой брамин с волосами до плеч, гладко зачесанными назад, и в пиджаке с галунами, вел себя как церемониймейстер. Певец средних лет – местная знаменитость – аккомпанировал себе на гармонике и пел балладу на хинди, которую сам придумал по этому случаю. Ее темой был доктор Джаган; слова «тысяча девятьсот пятьдесят третий» возникали там часто и по-английски. В конце некоторые люди, включая меня, стали аплодировать.

«Нет! Нет! – закричал человек в голубом костюме и очках справа от меня. – Это же храм».

Рукоплесканья мгновенно затихли, и многие из нас постарались сделать вид, что это аплодировали не мы.

Брамин напомнил всем о необходимости взаимопонимания.

Доктор Джаган снова произнес речь. Раньше, сказал он, ему не доводилось слышать хвалебных песен. Это прекрасный храм, хороший пример людям Гвианы, которым надо помнить, что каждый должен помочь себе сам. И, сколько бы ни говорили обратное, его партия гарантирует свободу вероисповедания, и доказательством этому служит его здесь присутствие.

«Скажи пару слов на хинди, – прошептал по-английски фанатик в голубом костюме, – они будут рады».

Доктор Джаган сел.

Началась другая песня. Затем, к моему удивлению, секретарь зачитал доклад о деятельности храма; речь его по необходимости была очень короткой, но и этого хватило женщинам, которые начали шептаться между собой.

«Тише!» – закричал фанатик, вскакивая.

Брамин напомнил всем о необходимости взаимопонимания и мягко призвал к порядку.

Фанатик встал, выпрямив ноги в чулках, с тем, чтобы донести и свою благодарственную речь. Он начал с рифмованного двустишия на хинди и разбранил нас за то, что мы осквернили храм в самый час его открытия своими аплодисментами. Затем он стал говорить о Санатан Дхарма, вере. Уставившись тяжелым взглядом на доктора Джагана, он сказал; «Индусы этой страны будут бороться за свою религию. И пусть никто не забывает об этом».

Доктор Джаган смотрел прямо перед собой.

Сразу после церемонии доктора Джагана обступили люди, говорившие о земле, а остальные обулись и отправились в старую деревянную хижину, соединенную с храмом, где угощали халвой, рубленой мякотью кокоса, бананами и безалкогольными напитками. Мы вышли к машине и ждали доктора Джагана под палящим солнцем. Толпа вокруг него разрасталась, и его попытки отступить к дороге были тщетны. Освобождать его отправили шофера. Шофер, маленький человечек, проложил себе путь в толпе и исчез. Послали кого-то еще. «И задерживают его так обычно самые воры» – сказала мать доктора Джагана. Она приготовила для него дома ленч; ец не терпелось забрать его с собой; в машине было жарко. Наконец, спустя немало минут, доктор Джаган освободился и вышел к дороге; несколько человек следовало за ним по пятам.

Мать доктора Джагана и семья его брата Удита живут в одном из рабочих домов, расположенных на главной городской улице напротив резиденции поместного начальства, огороженной колючей проволокой и охраняемой сторожем у ворот. Дома для рабочих, на сваях, под сенью фруктовых деревьев, производят впечатление стоящих в тесноте. Но каждый дом стоит на хорошем участке земли: чувство стиснутости создает лабиринт узких, пыльных, покрытых лужами проходов между домами, заборы по обеим сторонам, а больше всего – деревья, шумящие на ветру, который доносит запахи помойных ям. И все же можно было понять, почему детям Джаганов всегда не терпелось поехать в Порт-Моурантс побыть с бабушкой. Городского ребенка не может не привлекать плоский, хорошо подметенный земляной двор, с канавами и низкими фруктовыми деревьями, дарующими прохладу.

Дом был простой, грубо сколоченный; внутри он сиял новой краской, нанесенной на старое, некрашеное дерево. В небольшой гостиной с неровным полом стояли одинаковые кресла с регулируемыми спинками, на столике в центре комнаты лежал альбом с фотографиями и были свалены старые дешевые журналы из Америки, на стенах не было никаких украшений, кроме католических календарей. Не было ни раковины, ни водопровода, и чтобы вымыть руки, мы высунули их в окно и поливали из кувшинов. Мать доктора Джагана угощала нас неутомимо, еда, хоть и несколько необычная, была хороша. Это окончательно сломило мои силы. Я не мог вынести спортивные соревнования, на которые собирались Джаганы, и спросил, можно ли остаться отдохнуть. Удит провел меня в маленькую спальню сразу за гостиной. Грубые деревянные стены были окрашены кобальтом и, под изображением Христа я погрузился в сон.