Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

М-р Маккэй, присоединившись к нам позже в баре, сообщил, что один из сумасшедших снят с корабля. Моторная лодка забрала его вместе с санитаром; санитар вернулся один. Вскоре он и сам появился в баре. Несмотря на всю ответственность своего задания, он ехал вполне подготовленным к климату тропиков; мы видели, как он постепенно скатывался от серофланелевого чиновника в ботинках до краснорубашечного туриста в сандалиях.

Шум и какие-то выкрики подсказали нам, что прибыли мигранты.

Часть палубы с левого борта была огорожена веревками, спущен трап с верхней палубы на общую. Слепящий свет заливал палубу, играл на темной воде. Вот и они: качаются на волнах в трех больших гребных шлюпках. Мужчины сидят на планширах и с помощью длинных весел удерживают лодки в равновесии. Полицейские уже взошли на борт. Прямо перед спущенным трапом расставлены столы, за ними корабельный эконом и его помощники, заглядывающие в длинные машинописные списки. Лодки покачиваются внизу.

Нам были видны лишь белые рубашки, черные лица, разноцветные шляпы, свертки, чемоданы, корзины. Люди с веслами иногда выкрикивали что-то, и их голоса сразу таяли в темноте, но от пассажиров не доносилось ни звука. Иногда, на пару секунд, кто-нибудь поднимал лицо и разглядывал белое судно. Мы видели женщин и детей, разодетых как в церковь. Все выглядели несколько помятыми: в этой одежде они провели уже немало времени. Лучи света перебегали по ним, точно проводя ревизию. За ними была темнота. Мы различали костюмы, новые широкополые фетровые шляпы, галстуки со съехавшими узлами, блестящие лица.

«Можно было бы хоть на моторных лодках их привезти, – сказала мисс Талл. – Хотя бы на моторных лодках!»

Второй класс смотрел вниз, болтая и разражаясь хохотом всякий раз, когда лодка ударялась о корабль или когда кто-нибудь из мигрантов пытался залезть на трап и его сталкивали обратно.

Вскоре они стали подниматься на борт. Трап быстро заполнился, вереница людей протянулась между лодкой и кораблем. Они выглядели усталыми, одежда была пропитана потом, лица потные и пустые. Проходя между полицейскими, они предъявляли билеты и новенькие паспорта. Отделенные от них веревочным ограждением, мы стояли и смотрели. Матросы в рабочих брюках из грубой синей ткани перегнулись через поручни, они громко восхищались красотой черных женщин, показывали на них пальцами; мы никогда не видели такого оживления в команде.

Палуба заполнилась. То там, то здесь пассажиры узнавали знакомых.

«Ты что, уже вернулся?»

«Да я просто маненько в отпуск проехался, старик».

«А я думаю, поеду попытаю счастья. Встречал Ферди, или Уолласа, или кого из наших там?»

Однако в основном они были мрачны. Некоторые попытались пролезть под веревками, не предъявив документы, но второй класс, с неожиданной начальственной строгое тью, заталкивал их обратно. Палуба заполнилась клетчатыми пластиковыми пакетами, свертками в коричневой бумаге, картонными коробками, перевязанными бечевой. Толпа росла. Мы потеряли из виду эконома и его стол. Толпа давила на ограждения. Ко мне прижало человека в голубом костюме, со съехавшим галстуком и шляпой. Он близко поднес ко мне свое испуганное с покрасневшими глазами лицо и сказал хрипло, обеспокоенно: «Мистер, это корабль до Англии?» Пот струился по его лицу; рубашка прилипла к груди. «Верно ведь? Прямо туда?»

Я откололся от группы за ограждением и перешел на правый борт, где было спокойно, темно и тихо, и стал смотреть на огни острова.

«М-да!» – сказал кто-то громко.

Я обернулся и увидел пассажира из второго класса. До сих пор я ни разу с ним не разговаривал.

«Каникулы кончились, – сказал он. – Дикие коровы пришли на борт».

Он говорил совершенно серьезно. А сам-то он кто был, этот пассажир? Мелкий служащий, возможно, или учитель начальной школы. Дикие коровы пришли на борт.Да, Вест-Индия не меняется. Этот пассажир из второго класса сказал бы то же самое и двести лет назад – когда и сам он был бы рабом. «Рабы-креолы, – говорит один писатель в 1805 году, – смотрели с презрением на недавно завезенных африканцев, и в свою очередь терпели таковое же отношение от мулатов, чья кожа была просто смуглой; а общество белых держало на расстоянии и тех, и других». Иностранцами на этом корабле были только португальцы и индийцы. Мистер Маккэй и его «черные парни», турист и его «дикие коровы» – этим отношениям уже несколько сотен лет.

Мигранты носились по всему кораблю. Они заглядывали в окна бара; вставали в дверных проемах. Внезапно корабль оказался переполнен. Бар первого класса служил единственным убежищем, и теперь в нем можно было видеть многих пассажиров, приехавших с нами в Саутгемптон. Никто не возражал. Теперь было только два класса: путешественники и мигранты.

Бармен сорвал гнев на двух детях, которых занесло в бар.

Они по-прежнему были в аляповатом наряде мигрантов. Он поднял откидную доску, выпихнул маленьких мигрантов к дверям и, не обращая внимания на их милые личики, недрогнувшей рукой поднял их за шкирку и с выражением отвращения на лице выставил на палубу.

Рабовладельческому судну случалось иногда по три месяца двигаться от стоянки к стоянке вдоль Западно-Африканского побережья, постепенно наполняя трюмы своим грузом. У «Франсиско Бобадильи» на это уйдет не более пяти дней. Корабль идет от Сент-Китса до Гренады, потом в Тринидад и в Барбадос, и этот путь повторяет другой путь от расцвета до упадка всего Вест-Индского проекта. Ибо ничего не было создано в Британской Вест-Индии: ни цивилизации, как в Испанской Америке, ни великой революции, как на Гаити или в американских колониях. Здесь были только плантации, деньги, упадок и забвение; размеры островов ни к чему другому и не располагали.

Каковы главные события в истории такого острова, как Ямайка? «Этот остров, – как доносят нам в 1597 году в „Правдивом рассказе о Путешествии, предпринятом сэром Энтони Ширли“, – чудесный, плодородный, он как сад или кладовая в открытом океане. Во всей Вест-Индии не нашли мы места лучше и благотворней». От этого – к Троллопу в 1895 году: «Если б мы могли, то с радостью позабыли бы про Ямайку. Но она тут; место на земле, которое невозможно ни потерять, ни полностью позабыть, а больше и пожелать ему нечего». От Троллопа в 1895 году к Рас Тафари [14]14
  Рас Тафари – титул Хайле Селассие I (до коронации Тафари Мэконнен, Рас – "принц", титул до коронации)) (1892–1975). Император Эфиопии в 1930-74 гг. Проповедовал ненасильственное освобождение не только черной расы, но и всех людей, животных и растений. Считается воплощением бога Джа (Яхве) на земле, среди его последователей, "растаманов", "растафари". Возглавлял борьбу против итальянских захватчиков во время итало-эфиопской войны 1935-36 гг. В сентябре 1974 г. низложен, в августе 1975 г. убит


[Закрыть]в 1959-ом, он уже полностью отрицает Ямайку и желает вернуться в Африку, в страну небесную, прозываемую Эфиопией: «Ямайка была хорошим островом, но эта земля осквернена веками преступлений».

Когда Колумб изложил свои идеи королю Иоанну II Португальскому в 1483 году, король Иоанн втайне от него отправил корабль в Атлантику. Через несколько недель после открытия Нового Света, в 1492 году, соратник Колумба Пинсон [15]15
  Мартин Алонсо Пинсон один из двух братьев-мореплавателей Пинсонов (около 1440–1493), был одним из организаторов первой экспедиции X. Колумба; участвовал в ней, командуя каравеллой "Пинта".


[Закрыть]один дезертировал на «Пинте», чтобы искать золота в неизведанных морях. В этом – в предательстве португальского короля, в смелости, предательстве и алчности Пинсона, – собраны все элементы европейской авантюры в данной части Нового Света.

Существует миф, возникший в южных штатах Америки, – миф о милосердной культуре рабовладельческого общества. На островах Вест-Индии рабство создало только наглую грубость, людей, «обжирающихся как бакланы» и напивающихся «как дельфины»; общество без норм, без благородных устремлений, вскормленное алчбой и жестокостью: общество, на безграмотность которого управляющие из метрополий не уставали жаловаться вплоть до середины прошлого столетия; та самая безграмотность, которая побудила губернатора Ямайки Вогана предложить поместить собрание английских книг «в самых заметных местах, которые всегда могут посещать те из благородных джентльменов, что имеют склонность к учебе, ибо нет ничего более нелепого, чем невежество в человеке высоких качеств»; та самая вопиющая грубость, о который свидетельствуют путешественники один за другим и которая позволила наблюдателю семнадцатого века сказать о Барбадосе: «Этот остров – навозная куча, куда Англия скидывает свой мусор; разбойники, шлюхи и подобного пошиба люди – вот кого сюда чаще всего привозят. Разбойник из Англии не сойдет здесь даже за жулика; сосланный сюда вор-прохиндей покажется скромником, шлюха, коли хороша собой, сгодится в жены богатому плантатору». [*]*
  Эти и многие другие цитаты в этой книге взяты из "Истории Британской Вест-Индии" сэра Алана Бернса. – Прим. авт.


[Закрыть]

Как можно писать историю этой бесплодной вест-индской попытки? Какой тон должен усвоить себе историк? Должен ли он быть столь же академичным, как сэр Алан Бернс, должен ли возмущаться время от времени каким-нибудь примером бесчеловечности и помещать вест-инд-скую бесчеловечность в контекст европейской? Должен ли он, как Сальвадор Мадариана [16]16
  Сальвадор Мадариана – испанский либеральный политик и публицист.


[Закрыть], сравнивать один набор бесчеловечностей с другим и заключать, что он не был описан в полной мере своей отвратительности и что это несправедливо по отношению к Испании? Должен ли он, подобно ученым Вест-Индии, которые только теперь способны взглянуть в лицо своей истории, быть ледяным и бесстрастным и рассказывать историю работорговли, как если бы это был просто еще один способ извлечения прибыли? Никогда не будет написана настоящая история этих островов. Дело не только в бесчеловечности. История строится вокруг достижений и созиданий, а Вест-Индия не создала ничего.

К утру я немного успокоился. Мигранты сняли свои наряды и теперь сидели на солнце в одежде попроще, так что палуба стала похожа на улицу в вест-индских трущобах воскресным днем. Пара женщин даже надела слаксы; ткань была новой, ни разу не стиранной, и сохраняла складки, по которым была сложена в чемоданах.

Я случайно разговорился с человеком, одетым в штаны цвета хаки, голубую рубашку и белые холщовые туфли без шнурков. Он был очень большим, с толстыми руками и говорил медленно и вязко. Он был пекарем. Если выдавалась удачная неделя, то он зарабатывал тридцать долларов. Это, по моим понятиям, было хорошим заработком для Вест-Индии, и меня удивило, зачем он оставил работу и отправился в Англию.

«Ну, слышь, – сказал он, – я спросил Бога, ты слышь. Встал себе на два колена и спросил Его. Что Бог мне говорит, я то всегда и делаю. Не бойсь, что ямайцы пошли загадили всю Англию. Я должен пробиться. Утром и вечером встаю, слышь, на два колена и спрашиваю Бога». Глаза его, устремленные к горизонту, сузились, и он стал медленно подымать свои огромные руки в жесте, который можно было принять и за просительный, и за удушающий.

Я попытался перевести разговор на выпечку.

Он не слушал. Он говорил библейским языком о своих мистических откровениях и о своих беседах с Богом. Затем, прервавшись, он спросил «Слыхал о Гусеничных самцах [17]17
  Sloughbucks – буквальный перевод слова.


[Закрыть]?»

«Гусеничных самцах???»

«Место, куда я еду. Есть там у них пекарни, нет?

Какая будет начальная зарплата? Двенадцать фунтов? Пятнадцать?»

«Не знаю. Ты печешь хороший хлеб?»

«С Божьей помощью».

Я начал переживать за него. Однако многие мигранты, с которыми я разговаривал, тоже консультировались с Богом, и Он посоветовал им бросить работу – ни один из тех, с кем я разговаривал, не был безработным, – и отправляться в Гусеничные самцы. В Гусеничных самцах были высокие зарплаты. И когда они совершенно ясно объяснят, что они не ямайцы, с ними будут хорошо обращаться. Только ямайцев избивают в расовых стычках, и так им и надо, потому что они необразованные, неблагодарные и сами доводят британский народ. [*]*
  В своих статьях для лондонского "Ивнинг Стандарт" "Я плыву с мигрантами" Энн Шарпли передает ямайскую точку зрения: "Эти тупые мелкие ниггеры, эти хлебные деревья (он имел в виду жителей малых островов). "Я голосовалза Федерацию. А на этом корабле я увидел, что это за ниггеры голопузые. Когда нам сказали, что Федерации не будет, меня это прям убило, я есть не мог целый день. А потом они меня до того обидели, все эти с мелких островов – Сент-Китс, Монсерат, Антигуа – такая мелочь, на этих островах разбежишься ненароком – так плюхнешься в море. Они прутся в Лондон, прутся к своей мечте. В Лондоне их спросят: ты откуда, ямсовая душа? Откуда ты, хлебное дерево? Что они могут сказать – с Ямайки, потому как никто слыхом не слыхал про их островочки". ("Ночь длинных ножей", 26 окт. 1961 г.) – Прим. авт.


[Закрыть]

Молодой миссионер-баптист, надев воротничок, все утро посвятил тяжелой работе, объясняя, в каком направлении лежит Англия, где находится Лондон, и расшифровывая апокалипсическое наименование «Гусеничные самцы». Он нарисовал бесчисленное количество схем лондонского метро, и отсоветовал кому-то брать такси от Саутгемптона до Гусеничных самцов.

Из «Лэйбор Споуксмен», газеты острова Сент-Китс («Звучащая речь, которую нельзя осудить» – Titus ii, 8), 14 сент. 1960:

Многочисленные сложности, сопровождавшие сбор сахарного тростника, подошли к концу в прошлый понедельник, когда Бассетерская сахарная фабрика заявила о том, что фабричные мельницы прекратили помол…

Наметившееся снижение интереса среди некоторых работников стало очевидным на ранней стадии сбора урожая, так как а) существует возможность иммиграции в Соединенное Королевство и б) имеются явные сложности с набором молодых сельскохозяйственных рабочих в сахарную промышленность… Не понеся никаких серьезных потерь от эмиграции рабочих в Англию, устойчивые результаты производства держались вплоть до апреля: именно тогда управляющие были внезапно поставлены в известность о намерении рабочих уехать в Соединенное Королевство.

Еще большим был отток в мае, так что в некоторых поместьях возникли явные сложности с уборкой всего урожая.

Этот второй год существования производственного комитета, основанного [sic] Союзом и Ассоциацией, был катастрофическим, ибо некоторые управляющие недооценили важность проводимой комитетом работы, и его функционирование, таким образом, оказалось совершенно безрезультатным. Это, однако, привело к убыткам многие поместья, поскольку управляющие и рабочие не смогли урегулировать проблемы, возникшие в их производственных отношениях. Именно в большинстве таких поместий к прошлому понедельнику и не было собрано значительной части урожая.

Двести двадцать три рабочих были завербованы на Барбадосе…

Наш ящик с вопросами

Правда ли:что запутавшийся поместный управляющий, которого интересовала лишь его месячная зарплата, теперь пытается возложить на Союз вину за 600 тонн несобранного сахарного тростника?

Ободренный примером миссионера, я отправился к мигрантам после ленча – их кормили посменно за длинными столами («Son Buena gente, они хорошие люди», – сказал один из членов команды), – чтобы узнать, что вынудило их покинуть Сент-Китс и что они надеялись обрести в Англии. У меня не было ни какой-то официальной должности, ни пасторского воротничка, и я привлек внимание главного среди мигрантов, длинного высокозадого смуглокожего молодого человека.

«Не трепитесь, – сказал он, подбегая ко мне, часть его паствы бежала вослед, – ничего ему не говорите. Чего ему надо?»

Он был образованный человек. Путешествовал впервые. Говорил очень быстро.

«Чего тебе надо? Зачем ты пугаешь бедных людей?»

Он не дал мне вставить ни словечка.

«Бедные люди только пришли на корабль, а ты тут как тут?»

«Я ничего не делал, а он как начал со своими вопросами: зачем мне в Англию и все такое». Это говорил мой боговдохновенный пекарь.

«Да все с ним ясно, – сказал главный, – он пропагандист».

Это, по-видимому, было хорошо известным ругательством среди иммигрантов.

«Че там, старик?»

«Поймали пропагандиста».

«Пропагандиста?»

«Ты из Кении, а? – спросил вождь. – Во, точно, ты из Кении».

«Он меня ниггером назвал», – сказал еще один. (Я нацарапал его данные на «Лейбор Споуксмен», которую дал мне один из иммигрантов: 3.90 фунтов за день в сезон сбора урожая, 2.82 в несезонное время. Его пунктом назначения были Гусеничные самцы. С Богом он не консультировался).

«Че там? Че там?»

«Пропагандист из Кении назвал Бойси ниггером».

«Ниггером назвал», – сказал Бойси голосом, в котором слышалась неподдельная обида.

«Так вот, это не Кения, слышь, – сказал вождь. – Очень охота спустить тебя за борт охладиться. Тебя британское правительство сюда пропагандистом отправило, а? Пусть докажет, что он не из Кении».

Меня спас миссионер.

«Знаю я таких, – сказал вождь, обращаясь к своим.

– Плевать он на нас хотел. Плевать ему, хоть ураган всю Ангуиллу разнесет».

Я решил, что мистер Маккей, Филипп и Коррея поступали более здраво. Они совершенно игнорировали мигрантов и не выходили из бара. Я присоединился к ним.

«Этот мальчишка-баптист весь день пашет, – сказал Коррея. – Вот, видно, человек действительно больной до своей работы».

«Говорит, хочет с ними в Англию вернуться», – сказал Филипп.

«Лучше он, чем я, – сказал мистер Маккэй. – Завтра в полдень, слава тебе, Господи, сойду с этого корабля, и все».

Именно от лидера мигрантов я впервые услышал об урагане по имени Донна, поразившем остров Ангуиллу и принесшем множество смертей. «Лейбор Споуксмен» передавала дальнейшие подробности: полученные и отправленные телеграммы, отчет о спасательных операциях. Телеграммы заинтересовали меня, во-первых, стилем – долгое пустозвонство в начале, ближе к концу – срочность, проявляющая себя в пропуске предлогов, а кроме того, тем, как сладко звучали для политиков Вест-Индии их новые титулы. Сент-Китс – это шестьдесят восемь миль, Монсерат – тридцать две.

От Главного министра, Монсерат. Главному министру, Сент-Китс. Отправлено 9 сент. 1960. Пожалуйста, примите и передайте опечаленным жителям Ангуиллы сочувствие правительства и жителей Монсерат понесенный ущерб ураган Донна. Главный министр.

От Главного министра, Сент-Китс. Главному министру Монсерат. Отправлено 10 сент. 1960. Огромное спасибо ваше сочувствие, выраженное в телеграмме за 9. Главный министр.

И так далее, обмен приветствиями. Мистер Мэнли с Ямайки проявил более деловой подход:

От Мэнли, Премьера Ямайки. Сатвеллу, Главному министру, Сент-Китс. Отправлено 8 сент. 1960. Мое глубокое сожаление по поводу пережитого вами несчастья. Пожалуйста, дайте знать, какая помощь вам нужна. Мэнли.

Главный министр Сент-Китса был полон решимости выказать больше почтения к мистеру Мэнли, чем тот выказал ему:

От Главного министра, Сент-Китс. Уважаемому Мэнли, Премьеру, Ямайка. Отправлено 8 сент. 1960. Благодарим доброе сочувствие. Еда, одежда, наличные пригодятся.

Другая телеграмма поправила пропуски.

От Главного министра, Сент-Китс-Невис-Ангуилла. Уважаемому Мэнли, Премьеру, Ямайка. Отправлено 9 сент. 1960. Передайте мою телеграмму. Благодарность включить куртки-штормовки, если возможно. Главный министр.

История эта завершалась статьей об общественных работах. Автором статьи был мистер Джон Браун, который, согласно объявлению в той же газете, выступал с лекцией – в тот самый час, когда лодки, набитые мигрантами, покачивались в тени «Франсиско Бобадильи», – на тему «Диалект, драма и культура Вест-Индии» и открывал литературный клуб.

«Что радовало меньше (писал мистер Браун), так это видимое отсутствие целостного плана организации. Присутствовали организаторы различных работ – слишком много организаторов, надо сказать, и слишком мало работников… Представляется очевидным, что колонии необходимо иметь центральное подразделение по общественным работам при последствиях урагана… и существенно важно, чтобы природа взаимоотношений этой организации с благотворительными организациями – Красным Крестом, Молодой порослью [18]18
  Молодежная секция объединения местных торговых палат.


[Закрыть]и т. д. – была четко определена во избежание путаницы в действиях и в зоне ответственности».

Я отчасти представлял себе, кем были эти «и т. д.» Но Молодая поросльбыла для меня новостью. Нелегко, стоя на этом иммигрантском судне, увязать Вест-Индию с этими хорошо одетыми молодыми бизнесменами, с их хорошо одетыми любезными молодыми женами и хорошо разрекламированными заявлениями о социальной ответственности.

Вождь мигрантов пил чай в столовой первого класса. У пего были прекрасные манеры, и он не упустил ни одной детали чайной церемонии. Его последователи одобрительно смотрели на него в окна. Он полностью сосредоточился на чае. Сидя отдельно от нас и не имея повода заговорить, он выглядел несколько зажатым. Но я чувствовал, что он далеко пойдет и когда-нибудь сам будет рассылать такие телеграммы. Закончив свой чай и изящно промокнув рот бумажной салфеткой, он присоединился к своим последователям и снова стал болтать на тарабарщине и кружить по палубе. Мы изредка видели его высокий зад, скачущий вверх-вниз за окнами. Затем на палубе опять «возвели классовые барьеры», и его прогулкам настал конец. Вместе со своими последователями он оказался за ограждениями.

А вот кое-кому барьеры не нравились. Это был негр с трубкой, который все время держался особняком и читал «Десять заповедей». У него вошло в привычку гулять по палубе кругами. И теперь он свалил ограждения у столовой и у бара. Бармен их поднял, негр с трубкой снова снес. Началась перебранка. Негр с трубкой продолжал ходить, что-то выкрикивая через плечо. У ограждения столовой его встретил главный стюард. Он поднял голос – главный стюард ответил. Негр с трубкой в ярости схватил барьер за тонкую веревку, разломал на части и прошел мимо стюарда. Теперь уже тот начал кричать, заходясь от возмущения. Начали собираться группы мигрантов, с такими же отсутствующими лицами, с какими они поднимались на борт из шлюпок. Вызвали офицеров. Негр с трубкой мерно ходил по палубе, сшибая барьеры, спокойствие его прогулки никак не увязывалось с истерическими выкриками, которыми он оглашал корабль. Когда он опять подошел к барьеру у столовой, за ним уже собралась толпа испуганных мигрантов. Их вождь радостно бросился к нему, так же, как недавно ко мне, его последователи расступились перед ним, но внезапно он остановился, его тарабарщина смолкла. Негр с трубкой продолжал ходить один. В новом приступе ярости он сломал еще барьер. С одной стороны палуба была черна от мигрантов. С другой стороны спокойным белым кругом стояли офицеры и стюарды. Негр с трубкой, весь в черном, решительным шагом подошел к ним.

«Он сошел с ума», – сказал мистер Маккэй.

Мигранты вновь зажужжали.

«Не обращаться с ним жестоко, – крикнул эконом. – Приказ капитана. Не обращаться с ним жестоко».

«Ужасно, ужасно, – сказал мистер Маккэй за ужином.

– Видеть такое прекрасное животное в ловушке». У него было плохо с сердцем, он очень расстроился из-за всего случившегося и мог лишь грызть листик салата. Слова его лились по накатанному, совершенно отдельно от расстройства, слышавшегося в голосе. «Я разговаривал с ним раз или два, вы знаете. Он неплохой парень. Такой красивый негр. Ужасно, ужасно». Его рот искривился от боли. «Ему, должно быть, чертовски несладко пришлось в Англии. Теперь его везут к матери».

«Ему сделали укол и положили в судовой лазарет, – сказал Филипп. Должен сказать – я совсем не того ожидал. Оскорбить испанских офицеров у всех на глазах».

«Вот способ сэкономить на плохой еде, я бы сказал, – заметил Коррея. – Вот бы и мне инъекцию. Вообще не сплю на этом корабле. Это всё еда. Все у них испаньоль то, испань-оль сё».

После ужина я пошел в лазарет. Двери были открыты, все постели пусты, кроме одной, в углу, где лежал наш негр с трубкой, по-прежнему в черных саржевых брюках, в голубой рубашке, с пластырем на лбу. Чтобы удержать его на месте, двери уже не требовались.

Поздно ночью, или очень рано утром следующего дня, мы снова должны были взять на борт мигрантов, теперь с Гренады, острова специй. Это была наша последняя ночь на борту, и мы устроили небольшую вечеринку в баре. Бармен оказался к этому не готов, и мы быстро истощили его запасы бренди и испанского шампанского. Мы подняли эконома и стюардов, но больше найти напитков не смогли. Пока мы разговаривали со стюардом, мигрант из Сент-Китса сказал, что может помочь, если мы ищем бренди.

«Пусть бедняга оставит его себе, – сказал мистер Маккэй, все еще пребывавший в расслабленном состоянии духа. – Может, это первая и последняя бутылка бренди, которую он себе купит. Когда в Англии у него лицо начнет трескаться от холода, он будет чертовски рад этому бренди».

Но мигрант настаивал. Он был невысок, среднего возраста, толстый, исцарапанный и в очках.

Мы с Крипалом Сингхом отправились к нему. Спускаясь все ниже и ниже, мы мельком оглядывали набитые маленькие каюты, головы под простынями, одна над другой, открытые чемоданы, слышали близкие, приглушенные звуки жизни, кипевшей вокруг, видели, как мужчины и женщины спешат в туалет и обратно. Он открыл свою дверь – четыре койки, каждая помечена головой, тут же возникшей из-под простыни, множество чемоданов – протиснулся в каюту, закрыл дверь и вскоре вышел оттуда с бутылкой, с которой почти полностью слез ярлык, кроме маленького уголка со словом «бренди».

Крипал Сингх, которого я считал экспертом в этих вопросах, выглядел вполне довольным. Он дал мигранту пять долларов, и тот удалился, закрыв за собой дверь каюты.

Мы побежали с бутылкой на палубу, и свежий воздух оживил нас.

Филипп сказал: «Это ром. Даже испанский бренди не такого цвета. Это штука, которую у них называют тростниковым бренди».

Втроем мы снова отправились на жаркие, душные нижние палубы. Постучали. Мигрант открыл. Он был в майке и штанах, но без очков. Он отдал нам наши деньги и забрал бутылку, не произнеся ни слова.

«Видите, что я хочу сказать, мисс Талл, – сказал мистер Маккэй. – Видите, как эти звери относятся к своим же? Никуда он не доедет в Англию. А если пара белых ребят на него насядут и надерут задницу, начнет вопить о расовых предрассудках».

Когда я проснулся наутро, мы уже покидали Гренаду, дышавшую ранним утренним покоем. Солнце еще не взошло. Море было ярко-серым, небо светлым, холмы – спокойного зеленого оттенка, вода под нами тениста и недвижна. Казалось, это воскресное утро. После завтрака солнце поднялось высоко, стало жарко, и мигранты скопились густой толпой на носу корабля. Их рубахи и платья хлопали на ветру; они болтали и указывали куда-то пальцами, как будто собирались на морскую экскурсию.

Теперь мы признали мистера Маккэя экспертом по Вест-Индии. Филипп спросил его: «А вот гренадцы? Они не в ладах с этими, с Сент-Китса?»

«Тут вы меня поймали. Люди с Сент-Китса не любят людей с Антигуа. А вот про гренадцев я не знаю. Я только надеюсь, что они не начнут драться прежде, чем мы доедем до Тринидада».

Внезапно в полдень, около ленча, вода сменила цвет с синего на оливковый, и новый цветовой поток был оторочен белой пеной. Мы вошли в паводковые воды реки Ориноко. Я представить не мог, что они доходят так далеко на север, и подумал, правда ли, что с одной стороны этой белой оторочки соленая вода, а с другой пресная, как утверждал Колумб.

Мы приближались к Южной Америке; вдали тянулась низкая гряда серых холмов. Было невозможно определить, где кончается Южная Америка и начинается Тринидад. Эти холмы вообще могли быть каким-то островом. Ничто, кроме цвета воды, не говорило о том, что мы приближаемся к континенту. Холмы становились выше, то, что казалось выемкой, стало разломом, и мы увидели канал. Колумб дал ему имя «Пасть дракона» [19]19
  Узкий проход между берегом и озером Тринидад.


[Закрыть]– предательский северный вход в залив Париа. Справа от нас в серой дымке была Венесуэла. Слева был Тринидад – группа высоких каменистых островов, покрытых неопрятной зеленью, а за ними силуэт Северного хребта [20]20
  Главный горный массив Тринидада.


[Закрыть], расплывшийся под проливным дождем.

Именно с юга, через, Пасть дракона, как он выразился, Колумб и вошел в залив Париа в 1498 году. Мощные течения, рожденные от паводковых вод реки Ориноко, рвущихся в залив Париа, задержали его в пути и чуть ни потопили корабль. «Волны ревут беспрерывно», – писал он; и однажды, посреди ночи, стоя на палубе, он увидел «море, идущее с запада на восток, огромным валом, высотой с корабль, и медленно приближающееся», а поверх этого кружащегося моря с ревом шла могучая волна… «И до сего дня я чувствую страх, постигший меня тогда»… Когда он наконец вошел в залив, он обнаружил, что вода тут пресная. Именно это и придало ему смелости, чтобы объявить о своем наиболее поразительном открытии. Он обнаружил, писал он Фердинанду и Изабелле, что приближается к земному раю. Ни одна река не может быть столь глубокой и широкой, как залив Париа; и на основании тех сведений, что он почерпнул у географов и теологов, он, Колумб, пришел к заключению, что земля здесь имеет форму женской груди, и земной рай находится прямо на ее соске. Пресная вода в заливе Париа течет из рая, к которому, благодаря его расположению, нельзя подойти на корабле и, конечно же, без Божьего соизволения.

Держась поближе к Тринидаду, слушая вокруг себя раскаты грома посреди ясного неба и наблюдая за пляской молний по холмам, мы дрейфовали по плавной широкой дуге влево, так что, стоя на настиле в средней части корабля, видели, как нами же вздымаемые волны постепенно превращаются в легкую рябь на недвижной воде.

Мигранты жестикулировали.

«Надеюсь, миграционная служба присмотрит за этими парнями, – сказал мистер Маккэй. – Тринидад для них что-то типа второго рая, знаете ли. Дай им шанс, и половина спрыгнет с корабля прямо тут».

Мы приняли на борт лоцмана и чиновников миграционной службы.

«Пусть посмотрят, – сказал м-р Маккэй, имея в виду мигрантов. – У нас здесь катера, а не какие-то гребные лодки». Флаг медленно развевался на ветру. Катер с белой надписью ПОЛИЦИЯ, сделанной крупными, ободряющими буквами, мчался рядом с нами; все, кто там находился, были в безупречной униформе.

«Совсем неплохой островочек», – сказал м-р Маккэй.

«Я слышал, они теперь в полицию мальчишек из колледжа берут», – сказал Филипп.

Со стороны моря Порт-оф-Спейн [21]21
  Порт-оф-Спейн – столица республики Тринидад и Тобаго, ее политический, экономический и культурный центр.


[Закрыть]разочаровывает. Видишь только деревья на фоне холмов Северной гряды. Зелень разрывает башня королевского колледжа и голубой массив здания Салватори. Воздух над загрузочной станцией в Тембладоре [22]22
  Крупный порт неподалеку от Порт-оф-Спейна.


[Закрыть]желтый от бокситовой пыли.

Мы вошли в док. Мигранты сгрудились на палубе и пропихивались к сходням, чтобы хоть глазком увидеть Тринидад (а некоторые и для того, чтобы, согласно м-ру Маккэю, остаться там).

«Пусть сначала пройдут мелкие островитяне», – сказал он.

«Эй ты, пропаганда, – прошептал кто-то мне в ухо. – Старый пропагандист».

Это был Бойси.

В костюме, надетом по случаю прибытия, с печатной машинкой (которую я так и не использовал) я действительно подходил для этой роли.

Коррея был в дурном настроении. Судовой агент так и не устроил ему авиабилета до Британской Гвианы. Его разгневанный голос гремел над кораблем, над сходнями, и я продолжал слышать его даже тогда, когда Коррея исчез под навесом таможни. Крипал Сингх следовал за ним по пятам, в костюме он выглядел добропорядочным и несчастным и нервно курил: дни учебы теперь были закончены навсегда. Я видел их в последний раз. Филипп исчез. Супруги Маккэй исчезли. Мисс Талл исчезла; впереди ее ожидало семнадцать дней путешествия с мигрантами.

Пастельное небо с великолепными оттенками алого и золотого; пальмы и дождевые деревья казались черными на его фоне. Бар был пуст и неприветлив, как тогда в полдень в Саутгемптоне. Бармен просил кого-то купить ему рубашку фирмы «Аэротекс» с короткими рукавами. Он вел переговоры с санитаром, который уже загорел и оделся как турист: красная рубашка, соломенная шляпа, брюки цвета хаки, сандалии и фотокамера через плечо.

Мы выехали из дока. Вся дорога была забита мигрантами, многие были из Британской Гвианы. Мигранты везде, и везде – люди, приехавшие их проводить. Повсюду машины. Мы ехали очень медленно. У ворот нас остановили, проверили паспорта.

Полицейский сказал: «Сигарету, пожалуйста, потушите».