Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

* * *

Я много слышал о Рупунуни, саванне к югу от лесного пояса, и хотел провести там несколько дней, в административном центре Летем, у бразильской границы, в двухстах пятидесяти милях от Джорджтауна. В старые времена до Рупунуни можно было добраться по реке, совершив трудное и длинное (в несколько недель) путешествие, или по тропе, по которой перегоняли скот. В наши дни туда можно за девяносто минут долететь на «дакотах» «Авиакомпании Британской Гвианы». Но на побережье, где царит колониальный дух и чувствуется близость Карибских островов, нетрудно вообще забыть, что Британская Гвиана граничит с Бразилией. Для большинства гвианцев побережье и есть Гвиана, а все, что за его пределами, – это буш.

Так оно есть. Буш начинается у аэродрома Аткинсона, всего в двадцати милях от Джорджтауна. Этот аэродром во время войны построили американцы. Они до сих пор им пользуются, и рядом с их блестящими современными се-ребристо-оранжевыми самолетами, которые стоят, красиво и уверенно раскинув крылья, окантованные по ребру «Дакоты» кажутся простенькими и усталыми. Офис и мастерские «Авиалиний Британской Гвианы» располагались в мрачном ангаре, некогда принадлежавшем американцам. Сквозь погнувшиеся стальные решетки прорастала трава, а кругом был буш.

Шел дождь, и пассажиры стояли на верхней галерее среди своих коробок и корзинок. Они были мало похожи на тех обитателей Британской Гвианы, которые считаются типичными: много белых, четверо южноамериканских индейцев; а пилот, высокий пухлый человек в красной майке, вообще европеец. Побережье – сахарный тростник, ирригационные канавы, дома для работников, политическое соперничество, коммунизм – все это оставалось далеко позади. Под дешевыми черными зонтами, на которых огромными буквами было намалевано «Авиалинии Б.Г.» – не чтобы выказать гордость, разумеется, а чтобы не украли, – мы прошествовали к самолету. Отдельных сидений не было. Вдоль обеих стен шла тонкая металлическая планка; на ней были разложены тонкие резиновые подушки, сцепленные друг с другом и оснащенные ремнями безопасности. Передняя часть самолета была заложена грузом. Я заметил картонные коробки с пивом, кровать, швейную машинку и множество пакетов с мукой: все, что нужно в хозяйстве, от английских булавок до «лендроверов», перевозилось на этих доблестных «дакотах», по девять центов за фунт.

Рядом со мной сел пожилой американец. Он был очень высок, с сутулой спиной, а широкая грудь свидетельствовала о недюжинной силе. Если бы я знал, что ему восемьдесят пять лет и что это Бен Харт, первопроходец Рупунуни и один из самых известных ее персонажей, я бы уделил ему больше внимания. [*]*
  Читателям, которых интересуют истории в голливудском стиле о Бене Харте и других героях Рупунуни, мы рекомендуем обратиться к книге Майкла Свона "В пределах Эльдорадо". – Прим. авт.


[Закрыть]А так меня больше заинтересовали четверо южноамериканских индейцев, сидевших напротив. Это было мое первое знакомство с людьми, которых тринидадцы боязливо называют «дикими индейцами», а прибрежные гвианцы презрительно именуют «местными». Мужчина с босыми ногами, в брюках цвета хаки, свободной белой рубашке, закрыл лицо платком. Две женщины уставились в пол. Маленькая девочка в розовом платье и широкополой соломенной шляпе разглядывала других пассажиров, но стоило ей с кем-то встретиться глазами, она оттопыривала нижнюю губу и смотрела вниз. Оживились они, лишь когда самолет низко пролетал над саванной, и в нем стало невыносимо жарко, его стало трясти и некоторых затошнило. Тогда женщины с лукавой улыбкой оглядели пассажиров и прикрыли рты ладонями, точно пряча смешок.

Наша первая остановка была в поле в местечке под названием Добрая Надежда. Мы как будто шагнули в другую страну или в сцену из какого-нибудь вестерна. Плоская красная земля, покрытая пучками жесткой травы, тянулась до бледных серо-голубых гор. Самолет прилетает в Добрую Надежду раз в две недели, и все население вышло его поприветствовать. Создать толпу им не удалось. Было трудно понять, откуда они все явились, потому что кроме разрушенной хижины рядом с посадочной полосой в округе виднелся только один дом. Но почти все они должны были прийти пешком, – я заметил только один «лендровер», да и тот принадлежал Цезарю Горинскому, невероятно красивому русскому эмигранту, по слухам, одному из самых богатых жителей Рупунуни. Атмосфере голливудского вестерна способствовало и присутствие высокого поджарого босого человека, похожего на техасца из кинофильмов, одетого как киноковбой и говорившего с американским акцентом. Он оказался немцем из Гамбурга, секретарем Горинского.

Вопросы национальности переставали иметь какое-либо значение в обстановке, которая была хоть и несколько странной, но все же настолько знакомой, что экзотично в ней выглядели не южноамериканские индейцы, а негры-полицейские в опрятной черной униформе и шляпах для буша. И в этом тоже было своеобразное переворачивание ролей – то есть в патрулировании индейцев неграми – ведь в дни рабства именно индейцев нанимали отыскивать беглых рабов. А теперь полицейские говорили об индейцах как о диких непредсказуемых людях, за которыми нужен глаз да глаз.

Один из полицейских помахал рукой. «Бразилия там, знаете ли». Это слово явно его возбуждало. «Однажды они сюда пришли, знаете ли». Он засмеялся. «Но вы же знаете англичан и их землю. Мы прогнали их обратно, мистер». Вопросы национальности точно ничего не значили. Здесь полицейский-негр мог говорить о себе как об англичанине, и это выглядело естественно. Все по ту сторону границы было бразильским, все по эту – английским, и англичане твердо знали, на чьей стороне превосходство.

Прилагательное, которое чаще всего используют для описания внутренних районов Британской Гвианы, – «обширный». «Обширны» здесь и природные ресурсы; и они неизменно «нетронуты». Создается впечатление, что тут надо просто вырубить леса, и тогда вырастет богатое новое государство. Но на самом деле огромная часть «нетронутых» внутренних районов – это неплодородный белый песок, а проблему возобновления лесов еще предстоит решать. Есть здесь и бокситы, но золото и бриллианты находят лишь в небольшом количестве.

Рупунуни – типичный район Британской Гвианы. Это «саванна», «пастбище», «земля коровьих стад». Однако можно ехать целый день и не увидеть ни одной коровы. Почва в сухой сезон, а именно тогда я и увидел ее, коричнево-красного цвета и местами состоит из чистого латерита. То, что на первый взгляд выглядит как травка, оказывается осокой. В этой жаркой пустоши цветут только анакарды и манго, время от времени вспыхивающие пучками яркой зелени, и американская курателла: ее невысокие искривленные стволы, похожие на хорошо обихоженные фруктовые деревья, местами растут с такими правильными промежутками, что саванна кажется бесконечным садом. Но природа притворяется: у курателлы листья как наждак. Среди деревьев высятся термитники – конусы из серой глины, до шести футов в высоту. Замки термитов и сады, которые никто не сажал, особенно когда видишь их на склонах, наводят на мысль, что земля здесь изобильна и густо населена. Каждый замок отбрасывает черную тень, напоминая древний монолит, охраняемый Национальным трестом, и кажется, что в следующей плоской долине появится деревня с закусочной, где подают горячую еду и холодные напитки. Но дорога все идет и идет мимо очередных муравьиных замков и американских курателл, серая колоннада пальм с зелеными капителями размечает ее движение, серо-голу-бые горы окаймляют горизонт. Иллюзия исчезает: здесь на самом деле нет людей.

Иногда в саванне случается пожар: неправильная линия низких разрозненных языков пламени, медленно наступая, разделяет землю на два цвета: коричнево-зеленый с одной стороны и черный – с другой. Над белым дымом парят ястребы, высматривая змей и других живых тварей, пересекающих линию огня. Пожары устраивают хозяева ранчо для того, чтобы спалить осоку, заглушающую траву, или же, не задумываясь о том, что именно нужно спалить, и нарушая закон, их устраивают индейцы, которым нравится смотреть, как горит саванна. Иногда, как мне рассказывали, пылают целые горы. После таких пожаров саванна выглядит точно неземной пейзаж: листья цвета меди висят, свернувшись, на искривленных, неестественных деревьях, поднимающихся из черной земли.

В долинах режут телят и выращивают табак, и этого, вкупе с животноводством, достаточно, чтобы немало людей обеспечить, а некоторых даже обогатить, но этого вряд ли достаточно, чтобы сделать район важным для страны в целом. Рупунуни это не столько земля первопроходцев и первопоселенцев, сколько земля романтиков. Первопроходец хочет увидеть города, поднимающиеся в пустыне, романтик хочет, чтобы его оставили в покое. Жители Рупунуни хотят, чтобы их оставили в покое; и хотя они зависят от Джорджтауна, среди них ощущается скрытое сопротивление всякому желанию правительства из Джорджтауна взять управление в свои руки. Управлять мелкими, разрозненными поселениями – тяжкое бремя для бедной страны, и отношения между чиновниками и местными жителями далеко не простые.

Безусловно, корни этого противостояния частично кроются в расовых проблемах. Правительственные чиновники, в особенности полицейские, – негры. А в Рупунуни негр, черный человек с побережья, до сих пор рассматривается как символ угрозы и страха – беглый раб, который когда-то враждовал с индейцами, а теперь развращает их.

В Тринидаде нет никакой памяти о рабстве. В Британской Гвиане о нем трудно забыть. Само слово «негр» ассоциируется с рабством и поэтому вызывает неприязнь у многих черных гвианцев. Они предпочитают название «африканец», которое в Тринидаде сочли бы оскорблением. Все знают, что индейцы охотились за беглыми рабами, об этом я неоднократно слышал и от черных, и от белых; в Рупунуни, и всюду, где бы вам ни встретился индеец, от этого воспоминания пробирает озноб. [*]*
  "Вышеупомянутые индейцы, завершив экспедицию, вернулись, числом шестьдесят или семьдесят человек, вооруженные луками и стрелами, в Дагеррат, и сообщили губернатору, что прочесали леса, нашли одиннадцать негров, которых убили, в доказательство чего они принесли небольшую палку с тем же числом зарубок, после чего потребовали себе награды. Губернатор дал их начальникам, числом шесть, каждому по куску salamfore, по два кувшина рома, несколько зеркал и какие-то побрякушки в качестве подарков, с чем они, вполне удовлетворенные, и удалились обратно внутрь страны". "История восстания рабов в Бербисе – 1762" Дж. Лд. Хартсинк (Амстердам, 1770). Перев. Уолтера И. Рота. Опубл. в "Журнале Британской Гвианы и Зоопарке", сент. 1960. Сходным образом, хотя и с меньшим успехом, индейцы москито из центральной Америки, использовались для охоты на маронов на Ямайке в 1730-х. – Прим. авт.


[Закрыть]

Летем, административный центр, названный в честь бывшего губернатора колонии, – чистое, беспорядочно застроенное поселение из нескольких дюжин бетонных домов в уродливом карибском стиле, расположенных вдоль рифлено-красных латеритных дорог. Люди с ранчо считают Летем городом и говорят, что он перенаселен. Сначала это кажется преувеличением, издержками бойскаутского духа, но после нескольких дней путешествия по пустой саванне ты и сам начинаешь чувствовать, что Летем – это город, где удобств даже слишком много. В нем есть аэродром, скотобойня, больница и отель, электростанция, крикетная площадка – твердая земля Рупунуни хорошо подходит для игры, – и танцевальный зал. На аэродроме возле скотобойни, на фоне серо-голубых гор, которые отсюда кажутся низкими, в шквале красной пыли регулярно взлетают и садятся «дакоты», привозящие все необходимое и забирающие говядину; рядом, не вмешиваясь, стоят полицейские. Иногда границу перелетает какой-нибудь маленький самолет, и оттуда, как из такси, выпрыгивает с чемоданом бразильский торговец или контрабандист (граница не охраняется и не ведает таможенного досмотра), чтобы через день-другой вылететь в Джорджтаун.

Над двухэтажной бетонной резиденцией местного уполномоченного, достаточно высоко, чтобы видно было бразильцам за границей, развевался «Юнион Джек» [7]7
  Государственный флаг Великобритании.


[Закрыть]. Местный уполномоченный, Невиль Франкер, гвианец, был именно таким, каким и следует быть местному уполномоченному. В официальной ситуации его речь была убедительна и безупречна, а в частной беседе – свободна, занимательна и сдобрена не выходящим за рамки цинизмом. Он тут был новичком, поэтому естественно, что играя на той неделе свой первый крикетный матч в Рупунуни и проходя первые воротца, он вынужден был вести счет, набрав 53 очка. В этой части света для местного уполномоченного не было лучшего способа привлечь внимание общества к своему статусу и показать себя.

Жизнь в Летеме сосредоточена вокруг отеля Тедди Мелвилла, стоящего в конце взлетно-посадочной полосы. «Отель» – слишком холодное и важное слово для такого заведения, которое скорее походит на большой жилой дом без отделки, построенный в пустыне из самых простых материалов. Его надо назвать словом, в котором есть убежище, открытость и дружеский прием, например «постоялый двор». Здесь турист, с комфортом передвигающийся в самолете и «лендровере», может польстить себе мыслью, что он путешественник. В этой гостинице всегда есть где поспать – хотя бы в гамаке на веранде, огражденной решетками для вьющихся растений, с цементным полом, – и всегда есть что поесть.

Кресла на веранде обиты местной кожей, а оленьи рога в небольшой столовой завешаны веревками и кобурами. Дружелюбная свинья входит и выходит, собирая с пола крошки, как пылесос; иногда показывается детеныш муравьеда, застенчиво пробирающийся вдоль стены на дрожащих колоннообразных ногах, как у мягких игрушек, но с кривыми когтями, которые, когда он вырастет, сделают его достойным противником ягуару. Еще кажется, что повсюду, где только можно, попадаются сыновья Мелвилла, красивые, хорошо сложенные, с легкими гибкими движениями. Ощущение вестерна не проходит. В баре, где вам дадут отличного бразильского пива, доллар тридцать центов за литр, португальский (или бразильский) язык звучит не реже английского. Это, как и этикетка на португальском (Industria Brasileira [8]8
  Сделано в Бразилии (португ.).


[Закрыть]) на непривычно большой пивной бутылке, – уже не иллюзия: Летем действительно приграничный город.

Новогодний танцевальный вечер – большое событие в Летеме. Оно происходит в отеле. В афишах, написанных от руки и приклеенных к дверям бара, говорилось, что будет бразильская группа, приезжающая из далекой Боа-Висты – а это за две реки, за пять часов, за восемьдесят миль отсюда. Приедут и грузовики, набитые бразильцами, ибо каждый из двух приграничных городов, Летем и Боа-Виста, с завистью почитает другой местом разврата и приключений; мне уже сообщили шепотом, что в Боа-Висте имеются бордели.

Бразильцы прибыли в середине следующего дня и мгновенно заполнили весь отель. Женщины, треща и щебеча, осадили ванные комнаты, и когда через несколько часов они наконец справились с ущербом, который нанесла им дорога из Боа-Висты, ванные комнаты были сплошь усеяны пучками волос и комками ваты. В коридоре валялись пустые бело-зеленые коробки, Leite de Rosas [9]9
  Розовое молочко (португ.).


[Закрыть]– духи, надо думать – и, конечно же, Industria Brasiliera.

Я слышал, что в прежние времена эти пограничные танцы были делом опасным и иногда заканчивались потасовкой, но теперь все иначе. Чувствовалось, что Летем несколько сожалеет о былой славе, хотя некоторые до сих пор считают эти танцы неподобающим развлечением для приличных женщин. Раньше всех на танцы пришли индейцы, и респектабельные дамы смотрели на них с надменной снисходительностью, как будто недоумевая, чего ради они утруждали себя поездкой, ванными комнатами и Leite de Rosas.

На веранде, вдали от шума танцевальной залы, я встретил респектабельного бразильца и двух респектабельных бразильских дам – португалок с толикой индейской крови, как и у многих бразильцев в этих краях. Они спокойно сидели в креслах Тедди Мелвилла. Мы попытались завести разговор. Попытались, потому что они говорили на португальском и английский знали совсем немного, а я чуть-чуть объяснялся по-испански. Мужчина был инженером. Его жена, отличавшаяся печальной и возвышенной красотой, работала на государственной службе; его сестра, которая, к сожалению, до сих пор не замужем, приехала из Белема и некоторое время пробудет с ними. Мы обменялись адресами. Они уговаривали меня заехать в великую страну Бразилию. И когда я это сделаю, то должен буду непременно их навестить. Мы вместе дошли до танцевального зала и распрощались.

Индейские женщины в танце держались сурово, смотрели вниз, сосредоточившись на танцевальных па, и, казалось, совсем не обращали внимания на партнеров. Они опускали босые плоские ноги на пол в каком-то ритуальном топоте. Мне они не показались привлекательными.

Я очень старался заинтересоваться индейцами в целом, но потерпел неудачу. Я не мог прочитать выражения их лиц; я не понимал их языка и никогда не смог бы угадать, на каком уровне с ними возможно общение. И среди более сложных народов существуют индивиды, обладающие способностью передавать вам свое чувство поражения и бесцельности: эмоциональные паразиты, они наливаются соками, вытянув из вас жизненную силу, которую вы сохраняете с таким трудом. Точно такое же воздействие на меня оказывали эти индейцы.

Самым мрачным воспоминанием о Рупунуни стало для меня воспоминание о южноамериканской деревне, куда меня как-то отвез Франкер. «Объявление, —говорилось на грубо расписанной доске возле деревни. – Никто чужой, кроме священников, докторов и местного уполномоченного, нам тут не нужен. Приказ деревенского головы. Феликс».Это объявление было повешено по инициативе снизу, чтобы оградить деревню от кандидатов, за которых она в любом случае не стала бы голосовать. Деревня состояла из соломенных хижин и кое-как сколоченных деревянных домов. Учитель-индеец жил в самом большом деревянном доме в стороне от остальных, а в другом деревянном доме была школа – сейчас пустая, но с картами, плакатами и расписаниями на стенах, совсем как в тысячах других школ. Но эта школа не давала своим ученикам ничего, кроме путаницы в голове и презрения к самим себе.

В деревне был проездом отец Квигли, католический миссионер. Он ночевал в школе, и его гамак еще висел посреди класса. Пока мы разговаривали, вокруг собирались мужчины и мальчики, одни в классной комнате, другие на ярком солнце во дворе, те, кто помоложе, смотрели с интересом и явно чего-то ожидая, старики – так, как если бы лишь выказывали уважение к местному уполномоченному, причем одним своим присутствием.

«Фаустино, – спросил отец Квигли – ты хочешь поехать в Джорджтаун?»

«Да, отец», – сказал мальчик в серых фланелевых брюках.

Но, однако, что будут делать в Джорджтауне Фаустино и те, кто, как и он, недоволен жизнью в своей деревне и положением «туземца»? Они окажутся предметом общего презрения; может быть, кто-то добьется места в полицейском патруле – и все. Отец Квигли считал, что им надо дать возможность активнее участвовать в жизни страны, выделить рабочие места, обеспечиваемые государством и с ограниченной ответственностью.

У Феликса, главы деревни, от имени которого было написано решительное объявление против чужаков, был отсутствующий вид. Пока мы разговаривали, он – грузный, сутулый, – сидел на скамье, уставившись в пол, и болтал короткими ногами в свободных брюках. Позже, не выходя из своего транса, он пригласил нас в свою лачугу. Там было темно, грязно, пыльно и царил беспорядок, как в большинстве индейских домов. Вид пищи, стоящей посреди грязи и пыли, производит на меня такое же действие, как скрип мела по доске; я с трудом заставил себя побыть там еще немного, чтобы оценить достоинства терки вай-вай – острых кусочков камня, вставленных в доску, – нам сообщили, что это очень ценный раритет. Я пришел к выводу, что уважительное обращение с пищей – правила ее приготовления и потребления, запреты, связанные с ней, – относится к числу краеугольных камней цивилизации.

Всю ночь играла музыка. Время от времени я просыпался и слышал ее: успокаивающая, как шум дождя, но со странными скрипучими нотками, какие можно услышать в японских фильмах. А утром наступила тишина. Бразильцы, музыканты и танцоры, инженер с государственной служащей забрались в грузовики и уехали обратно в Боа-Висту. На полу залы, на веранде, на дороге валялись пустые пивные бутылки, небольшие группки индейцев удовлетворенно разглядывали хаос, учиненный не без их усилий.

В столовой был новый гость. Торговец, сириец но рождению, прилетел утром на маленьком самолете, следуя в Джорджтаун. За кофе он пытался убедить меня тоже заделаться торговцем и жить в Бразилии. Я упомянул о сложностях: при том, что транспортировка из Джорджтауна до Летема – это девять центов за фунт, сказал я, торговать, наверное, не просто.

«Па-адумаешь! – сказал он. – Платишь доллар в Джорджтауне. Так? Платишь еще доллар за транспорт. Так? Значит, за товар берешь три. Вот и все. Па-адумаешь!»

На этой неделе в Боа-Висте шла какая-то ярмарка – животноводческая или сельскохозяйственная, – и туда было приглашено начальство из Летема. Хьюсон, молодой британский чиновник по сельскому хозяйству, носивший вполне стандартные брюки цвета хаки, но ходивший – по личному желанию – без обуви, отправлялся туда с двумя помощниками и согласился взять меня с собой. Чтобы перебраться в Бразилию, паспорта не требовались, но зато надо было одолеть вброд реку Такуту. Вброд река была меньше ста ярдов шириной, и там палками был размечен путь по предательским песчаным отмелям, которые станут ловушкой для «лендровера», если на них затормозить. И когда «лендровер» начинал погружаться слишком глубоко, я старался напоминать себе, что эту же реку дважды в неделю пересекает большой грузовик из Боа-Висты.

Наконец мы добрались до берега. Мы были в Бразилии. Земля была абсолютно такая же, никаких подтверждений того, что мы оказались в Бразилии. Саванна такая же плоская, светлая и голая, небо такое же высокое, а почва такая же твердая, как и на том берегу. Дорога тянулась среди ощетинившихся пучков жесткой зелено-коричневой травы: две белые параллели, разделенные полоской низкой растительности, причесанной машинами. И, постепенно углубляясь в Бразилию, я прочувствовал то, что мне сообщали географические карты: на самом деле саванна – это Бразилия, а доля Британской Гвианы в ней просто пустяк.

Мы проезжали небольшие поселения, скопления домов с соломенными крышами, иногда нас останавливали люди, индейцы с толикой португальской крови, чтобы пропеть мольбу «pasagem a Boa Vista». [10]10
  Подвезти до Боа-Висты (португ.).


[Закрыть]«Никакого „подвезти“!», говорил Хьюсон, и они отходили, выказывая злость или разочарование. И продолжали ждать, бог знает сколько, какого-нибудь транспорта, который подвезет их до Боа-Висты, огни которой здесь, в пустыне, действительно должны были казаться особенно яркими. Один раз нас остановил старый седой негр. В Новом Свете так привыкаешь слышать от негров английскую речь, что странно слышать, как они говорят на другом языке. Это вынуждает как бы заново увидеть положение негров, которых в Новом Свете лепили по стольким всевозможным образам и подобиями. Здесь, в саванне, этот старик был явно чужаком, экзотическим существом, пока не знавшим ничего – ни пейзажа, ни языка.

Неожиданным и невероятным образом перед нами предстало большое некрашеное бетонное здание. На нем значилось POSTO MEDICO [11]11
  Медицинский пункт (португ.).


[Закрыть]топорными голубыми буквами, а на стенах были предвыборные плакаты с фотографиями хорошо одетых политиков с лицами, не внушавшими доверия. Это была больница. Но в ней не было оборудования, докторов и пациентов: Бразилия – великая страна, которая контролирует каждую пядь своей огромной территории, только на бумаге.

Куда бы ни посмотри в саванне, видишь расплывающиеся в дымке низкие горные цепи. Без этих гряд плоскость была бы непереносимой, в особенности когда исчезают даже американские курателлы, а кривые ветви какого-нибудь дерева на краю дороги, мертвого, белого, которое замечаешь задолго до того, как подъедешь, создают подходящий для кино эффект и задают масштаб пустоте. А потом видишь уже не горную цепь, а одну гору, отдельную, крутую, с четкими очертаниями, не можешь отвести от нее глаз: она растет, ширится, ее очертания уже вовсе не четкие. Это уже и не гора, которой люди дали имя, камешки, скатывающиеся иногда по ее склонам, скудная растительность, которая появляется и вянет на них, как будто не существуют: она сама существует только как ориентир в пространстве.

Пейзаж саванны постоянно меняется. В сырых низинах буш, похожий на лес, а у ручьев – настоящие зеленые оазисы, где пальмы отражаются в чистой воде. Мы остановились у ручья, чтобы умыться и походить по воде, и в это время наш оазис обогнул «лендровер», промчался вброд по мелководью и улетел прочь в облаке пыли. Это был Цезарь Горинский из Рупунуни, который тоже ехал в Боа-Висту. Мы поехали за ним, но догнать не смогли. Горинский хорошо знал дорогу, и клубы пыли от его «лендровера», казалось, выражали его блестящее умение петлять по местности.

Становилось все зеленее. Мы проехали фазенду: белый дом с голубой отделкой стоит между посадками бананов и апельсиновым садом. Со двора на нас глядели дети, вывеска сообщала название фазенды: «Добрая надежда». Внезапно открылся берег Риу-Бранку, притока Амазонки. В мягком свете заката фантастическую широту реки помогала измерить лишь беспорядочная линия непримечательных белых и коричневых домов, высоко стоящих на другом берегу и ласково освещаемых заходящим солнцем: Боа-Виста, город приключений, с целой улицей борделей. Между нашим берегом и ближайшим островом в мутной воде виднелись белые отмели, и на мгновение можно было представить себе, как в детстве, что до этого острова, низкого и плоского, легко добраться, перепрыгивая с одной отмели на другую.

Стало ясно, почему Горинский так спешил. Он надеялся успеть на паром, который брал только две машины за раз – и в очереди он уже стоял вторым вслед за ярко раскрашенным «виллисом» (Industria brasileiraот крыши до покрышек). Паром только что ушел и вернется не раньше чем через час. Водитель «виллиса», офицер бразильской армии, сказал с угрюмым смирением, что обслуживание могут отменить до утра. Мы сидели на берегу, ели апельсины, солнце заходило, и дома Боа-Висты выглядели все нежнее и мягче.

Появилась маленькая моторная лодка, на которой можно было переправиться, и Хьюсон решил отправить меня вместе со своим помощником. Когда мы отъезжали, лодочники кричали, чтобы он не забыл напомнить парому вернуться назад. Мы юлили по реке между островов и отмелей, на дорогу ушло двадцать минут. Толпы женщин и детей купались у берега. Был закат. Деревья и пришвартованные лодки вырисовывались четкими силуэтами на фоне яркого неба и реки. Мы влезли на крутой берег и вышли на грязную улицу, всю состоявшую из ям и рытвин, как бывает на строительной площадке.

Боа-Виста – несуразный город: разрозненные кучки убогих зданий ютятся вдоль широких улиц, намеченных согласно схеме ответственного планировщика городской застройки. Только эти улицы еще не достроены, имеются только короткие, разрозненные, разбросанные то тут, то там отрезки. План планировщиков должен осуществиться в 2000 году, и то, что в тот год должно будет превратиться в великолепные проспекты, теперь соединяет ничто с ничем по красному бразильскому месиву. Это привело, в частности, к тому, что хотя в смысле населения Боа-Виста и маленький город, однако расстояния в нем вполне столичные, а общественный транспорт отсутствует. Фонарные столбы идут вдоль хорошо спланированной пустоты – частицы светлого будущего, нескольких огромных зданий, среди которых скотобойня и больница, пока не востребованные, стоят, ожидая своего часа и прироста населения, которое пока состоит из госслужащих, управляющих друг другом, и контрабандистов, обеспечивающих этих госслужащих. В целях экономии и удобства бразильское правительство смотрит сквозь пальцы на контрабанду в этом регионе.

Такси, «виллис» без верха – только военные джипы могут передвигаться по этим улицам, – доставило меня в гостиницу – одно из внушительных зданий, построенных для 2000 года. В тот год, вне всякого сомнения, это здание станет архитектурной доминантой прекрасного городского центра, где образованные и неподкупные полицейские примутся регулировать движение на трехполосных проспектах, а в ухоженных садах заиграют фонтаны; но в настоящий момент этот городской центр был не более чем пыльной ямой, по которой то и дело спешили ярко раскрашенные открытые джипы с веселыми бразильцами, вздымая облака красной пыли, за которой скрывались фонарные столбы и линии электропередачи, которыми ощетинился весь город, и дома, казавшиеся издалека совсем крошечными, на другом конце этой ямы. Отель – новый и розовенький – уже смотрелся руиной, остатком отступающей цивилизации. Двое босоногих детей, грязных и застенчивых, в одежде, до которой, согласно традициям Боа-Висты, им еще предстояло дорасти, провели меня в номер: постель, стул, настольная лампа без лампочки, уродливый тусклый шкаф, кран с горячей водой, который не работает и, возможно, не работал никогда, окно, выходящее на кусок пустоши, куда выброшено много мусора. После этого просьба человека за стойкой предъявить паспорт показалась мне неуместной. Отложив испанский, который я до того употреблял в разговорах с ним, я сказал по-английски и с некоторым раздражением, что паспорта у меня нет. Он пожал плечами, взял свои слова обратно и продолжил ковырять в зубах.

Тьма скрыла пыль и отсутствие зданий. Во все стороны, куда ни кинешь взгляд, Боа-Виста сверкала электрическими огнями, которые были бы должны знаменовать бульвары, площади, излучины мегаполиса, предлагающего массу чувственных удовольствий. Я хотел как-то миновать пыльную свалку и уже направился в сторону небольшой улицы справа от отеля с обветшалыми деревянными домами, когда помощник Хьюсона, уводя меня чуть в сторону, сказал со смущением: «Женщины на этой улицы плохие».

«Плохие?» – сказал я.

Он очень смешался. «Ну, они плохие», – сказал он, как я подумал, неискренне. Затем, как будто объясняя ребенку, он добавил: «Видите ли, плохиемужчины идут на эти улицы, чтобы повидать там плохихженщин».

Я не стал вдаваться в подробности. Мы пошли через свалку к асфальтированной улице. Плоская поверхность, столь редкая в городе, использовалась по полной: ее сплошь покрывали огромные предвыборные лозунги, написанные белой краской. После того как мы выпили пива в грязном баре, пахнувшем собачьим дерьмом – все бары там, как я обнаружил позднее, пахнут собачьим дерьмом, – помощник Хьюсона покинул меня, и я решил навестить бразильского инженера и его жену-госслужащую, которых встретил в Летеме.

Они жили в небольшом белом доме на улице, забитой небольшими белыми домами. Как и все дома на этой улице, как и большинство строений в Боа-Висте, он был помечен буквами НД, что значит «национальное достояние» – бразильский способ сказать «собственность правительства».

Я нагрянул со своим визитом, когда они наслаждались вечерней прохладой у себя в пыльном дворе, сидя под манговым деревом, с ветки которого яростно пылала висячая электрическая лампочка мощностью в немало ватт. Никогда не встречал я города, столь изобилующего светом, столь затянутого в электрические провода. Я окликнул их с неасфальтированной дорожки, а они, прикрывая глаза от электрического сияния, издали возгласы скорее недоверия, чем радости. Золовка сидела за швейной машинкой, сшивая те куски ткани, что купила в Летеме. Инженер был в гой же одежде, что я видел на нем в ночь, когда были танцы: белые брюки и зеленая полосатая рубашка. Его жена, госслужащая, была в пушистых белых тапочках. Я подумал, что они вряд ли подходят для слоя пыли толщиной в несколько дюймов, на которой отпечатался хаос следов, превратившихся в черно-белые барельефы при мощном освещении.