Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Под приглушенные приветственные возгласы из небольшого дома «национального достояния» вышло несколько человек. Целая отдельная семья, как мне показалось, но госслужащая, чью серьезность я теперь интерпретировал как меланхолию, представила их как членов семьи своего мужа. Муж был отправлен за пивом, а она вышла в переднюю комнату, которая мгновенно накалилась слепящим светом, перепрыгнувшим через зарождающуюся улицу, прошла в боковой выход во двор и тут же вернулась с бутылкой белой жидкости, особого бразильского напитка, который, по ее словам, она приготовила сама. Как оказалось, это был сок анноны игольчатой, которая растет в любом дворе на Карибах и не требует ухода. Мы выпили анноно-вый сок с мякотью; когда инженер вернулся с пивом, мы быстро выпили пиво, чтобы не дать ему согреться; и дальше беседовали как могли.

Среди них не было ни одного уроженца Боа-Висты: Боа-Виста, сказали они, это для бразильцев смешно, это самая что ни на есть дыра в захолустье. Они боялись, что я получаю слишком скудные впечатления от Бразилии. Видел ли я фотографии Бразилии? Затем инженер спросил меня, читал ли я Шекспира. В оригинале? Он оглядел меня с завистью и удивлением. Он сам любил книги. Да, сказала его жена, он действительнобольшой читатель. «Камоэнс, Данте, Аристотель, – сказал инженер, – Шелли, Ките, Толстой». И целую минуту мы обменивались именами писателей, инженер встречал каждое известное ему имя словом. «Ах!» Да, сказал он в конце, чтение – великая вещь, она совершенствует человека.

Пока мы разговаривали, между нами падали манго. Смех, раздававшийся в ответ, помогал преодолеть паузы в беседе и придавал ей оживленности. Прежде чем я уехал, госслужащая сказала, что будет очень рада завтра показать мне город. Я ответил, что это прекрасно, но как же ее работа? Она улыбнулась и пожала плечами; она зайдет за мной в отель около девяти.

На обратном пути через мертвый город, ярко освещенный луной, я пошел по улице с борделями. Маленькие сверкающие черные ручейки прорыли глубокие каналы в застывшей твердой грязи. В паре обветшалых домов негромко играла музыка и несколько человек танцевали, вовсе не буйно. Женщины были толстые, немолодые, ничем не примечательные. Они казались немытыми и так мало постарались выглядеть «плохими», что я даже не мог с уверенностью сказать, проститутки они или нет; внешний вид и степень привлекательности проституток так сильно разнятся от культуры к культуре. Я отправился прямиком в отель. Когда я зажег свет, по комнате врассыпную побежали тараканы. Комары даже не пошевелились. Я закрыл окно, чтобы не несло помойкой с пустыря, и с ног до головы натерся средством от насекомых, добавив еще один запах к тепловатой несвежести комнаты. Этикетка на бутылке обещала полную защиту по крайней мере на четыре часа.

Столовая была просторная, высокая, освещенная через многочисленные окна; она походила бы на гимнастический зал, если бы громадный стол в форме буквы L не придавал ей сходства с актовым залом, из которого начали выносить мебель. Утром я встретил там одного-единственного человека. Он приветствовал меня тепло, как свойственно тем, кто уже сходит с ума от одиночества. По-испански он рассказал мне, что приехал из Рио, что он торговец (полагаю, он имел в виду контрабандист) и что он уже три дня в Боа-Висте ждет самолета. Он уже посетил единственный кинотеатр, обошел все бары; больше делать нечего, и он начинает лезть на стенку. Я спросил, сходил ли он в бордель. Да, сказал он безрадостно, сходил; он собирался сказать еще что-то, но тут позади нас раздалось отрывистое металлическое дребезжанье. Мы обернулись и увидели птицу, или так показалось, крыльями бившуюся о стекло. Затем человек из Рио встал, подошел к окну и прикрыл живое существо ладонью, успокаивая его волнение. «Таракан», сказал он, и положил его в карман брюк. Когда он вернулся к столу, блеск в глазах исчез, и он заговорил как человек, взывающий к сочувствию. Да, сказал он, он был в борделях, прошлой ночью и был; но женщины там viejas, feas у negras– старые, страшные и черные.

Из-за экскурсии с госслужащей мне пришлось пропустить ярмарку, которая могла бы дать мне возможность посмотреть на Боа-Висту с другой стороны; Хьюсон позднее говорил, что ярмарка производила сильное впечатление. Госслужащая зашла за мною чуть позже девяти, закончив работу на день. Как и большинству госслужащих в Боа-Висте, делать ей было почти нечего. Мы побрели по горячей пыли. Запах собачьего дерьма был неустраним, как и вид голодных дворняг, сцепившихся в совокуплении, с пустыми и глупыми мордами. Из худых детей, которых я видел, немногие не имели какой-нибудь кожной болезни, некоторые были с физическими уродствами. Мы зашли в примитивную типографию, выпускавшую правительственную газету с рваными краями (из тех, кто был в типографии, большинство тоже, казалось, ничего не делало), зашли на небольшой грязный рынок, где всё, кроме нескольких индейских соломенных шляп, было импортным, в родильный дом, управляемый монашками, восхитительно организованный и чистый, и наконец во Дворец правительства, центр административной нервной системы.

Дворец был большим, ничем не примечательным бетонным зданием, наполненным госслужащими, машинистками, скоросшивателями и тишиной. В комнате, устеленной коврами, мне показали стол губернатора, громадный и пустой (думаю, губернатор был на ярмарке). На стене висела огромная карта Бразилии, дававшая почувствовать размеры страны (какую малюсенькую часть ее мы покрыли вчера!) и периферическое положение Боа-Висты. Два больших белых альбома лежали на журнальном столике. Госслужащая уговорила меня открыть их. Я думал, что увижу карты, чертежи и фотографии индустриальных объектов. А нашел там королев красоты на высоких каблуках со всех штатов и территорий Бразилии: Мисс Риу-Бранку, Мисс Амазонка и т. д. Госслужащая и секретарь терпеливо улыбались, пока я перелистывал одну глянцевую фотографию за другой, королеву за королевой, доказывая свою мужественность и не желая оскорблять бразильскую женственность. В коридоре в стеклянной витрине стоял макет прекрасно спланированного города, идеального по простоте и симметричности. Это был Боа-Виста будущего. Я не мог ничего узнать на этом макете, и спросил, где здание, в котором мы сейчас находимся. Ни один человек не смог мне этого сказать.

Мы отправились обратно в дом «национального достояния» чего-нибудь выпить. Зашел разносчик с контрабандными тканями из Британской Гвианы втридорога. Кое-что было куплено, разносчика отослали, и тут пришел инженер. Он весь измазался в краске, и жена извинилась за него, объяснив, что все утро он провел за ремонтом и покраской машины. На ленч мы разошлись. У меня он был малопривлекательным. Тут нет рыбы, поскольку Боа-Виста – город госслужащих, обитателей ранчо и контрабандистов, и никому из них не было никакой выгоды идти ловить рыбу в Риу-Бранку, и нет овощей, потому что того, что разводят японцы-эмигранты, не хватает. Или не хватает японцев.

Днем мы с сестрой инженера пошли в жалкого вида контору «Бразильских авиалиний», чтобы договориться о ее вылете в Белем: кажется, госслужащие и их семьи могут летать по всей Бразилии бесплатно. После офиса авиалиний осмотр достопримечательностей завершился. Меня это радовало. Я был сыт по горло солнцем, пылью и голодными дворнягами. Мы повернули на улицу с небольшими белыми домами. И тут перед нами возник инженер.

Он стоял на лестнице, с сигаретой в углу рта и кистью в руке. Он красил стену еще одного «национального достояния». Вместе с двумя другими малярами. Как я должен был поступить? Если бы его жена, госслужащая, не сказала мне, что все утро он красил свою машину, я мог бы остановиться и обменяться с ним улыбками.

А так я его «не заметил» и пошел дальше. Женщины слегка поотстали, и я услышал, как они тихо обменялись несколькими словами. Секунда, и я прошел этот дом, еще секунда, и женщины меня нагнали. С инженером я не заговорил. Сделал ли я ошибку? Был ли я непростительно груб? У их ворот мы попрощались. Они не пригласили меня зайти. Я поблагодарил их за то, что они были так добры ко мне. Я хотел, чтобы мои слова звучали менее официально, но нас разделяла языковая пропасть. Я был тут совершенно чужим, а они были так добры ко мне. В полном унынии я поплелся обратно по широким пыльным проспектам, надеясь, что больше никогда не увижу этих людей.

Так и было. По всей саванне поднялся сильный ветер, и городской центр утонул в пыли. Люди закрывали лица платками. Весь остаток моего пребывания в Боа-Висте ветер не спадал, и мы с человеком из Рио, запертые в отеле, ели апельсины и смотрели на пыльную бурю.

* * *

Цезарь Горинский отвез меня обратно в Летем, продемонстрировав блистательное искусство вождения. Мы были еще в бразильской саванне, когда стемнело, и нам пришлось пересекать Такуту при свете фар. На следующий день в отеле собралась целая толпа ожидающих самолета в Джорджтаун: дети из Рупунуни, возвращавшиеся в школу на побережье, несколько отпускников, отдыхавших на разных ранчо, и несколько бразильских торговцев с ввалившимися глазами и заношенными до непристойности чемоданами.

Как буш начинался сразу за аэродромом Аткинсона, так и побережье, казалось, начиналось в отеле, даже его политика была тут как тут, явившись с газетой «Сан» («Солнце») с девизом «Каждому – место под солнцем!». Это газета «Соединенных сил» («Сильные, соединим наши силы!») – политической партии, которую в этом году сформировал мистер Питер Д’Агиар, бизнесмен португальского происхождения из Джорджтауна. «Соединенные силы» – анти-Джаганская, анти-Бернхемская, антилевая партия. Она предлагала «единство и интеграцию шести расам» (индийцам, африканцам, португальцам, белым, цветным, индейцам); и этим расам она предлагала «больше-рабочих-мест-болыне-зарплаты-больше-производстводительности-больше-земли-болыпе-образования-больше-денег». Всем сестрам по серьгам: «больше денег», надо понимать, для тех, кто пострадает от требования «больше зарплаты».

На первой странице того выпуска «Сан», который попался мне (том 1, номер 8), я увидел фотографию мистера Д’Агиара – он улыбался, в руке держал ручку, сидел за столом, на котором была табличка с его именем и словами «Управляющий директор». За спиной высились сейф и стальной шкаф для хранения документов. Под фотографией шло новогоднее послание мистера Д’Агиара, мрачное, перечеркивающее и сейф, и улыбку.

«Я считаю, просто лицемерие желать счастья и процветания в новом году гвианцам на этом этапе их истории, когда безработица, низкий уровень развития и отсутствие средств для обеспечения того необходимого, что ведет к счастью и процветанию, приводят нас к бесконечным трудностям и невзгодам.

Моим новогодним пожеланием гвианским согражданам станет следующее: мы все как один должны взяться за дело и воспылать желанием положить конец гнетущим обстоятельствам, сложившимся на нашей родине.

Как этого добиться? – этим вопросом меня обстреляют со всех сторон. Я отвечаю: „Наша страна потенциально богата“. Инспектор I.С.А. недавно рассказал нам, что, осмотрев Б.Г., испытал сильное искушение сказать, что мы сидим на собственных активах. С моей точки зрения, у нас не будет счастья и процветания в новом году до тех пор, пока наша страна не распахнется и ее богатства не станут легко доступны ее гражданам путем расходования больших сумм денег».

Дальше новости. На той же странице «5500 долларов – премии рабочим „Вонг и Хан“». Этой суммой облагодетельствуют сто рабочих. На пятой странице фотография мистера Хана: рукава у него закатаны, он улыбается, пожимает рабочему руку и передает чек. На заднем фоне кто-то, возможно, мистер Вонг, улыбается в объектив. «Рабочие осыпают благодарностями мистера Вонга, мистера Хана и компанию», хотя оказывается, что «мистер Хан сообщил, что рабочие не всегда относятся к своей работе со всей полнотой ответственности, и выразил надежду, что с нового года их взгляд на вещи изменится и они смогут разделить общее понимание целей компании»,

Было там и объявление, в котором, несмотря на мрачное настроение мистера Д’Агиара, «партнеры и работники» мистеров Вонга и Хана «распространяют [ sic!] на всех наших друзей и клиентов пожелание счастливого и процветающего нового года», и, как ни удивительно, на восьмой странице сам мистер Д’Агиар, с рукопожатиями и всеми подобающими поздравлениями и пожеланиями.

Передовица, гласившая, что доктор Джаган коммунист и что к мистеру Бернхему «надо относиться с крайней осторожностью», потому что «стигматы коммунизма устраняются не так-то легко», отдавала должное мистеру Д’Агиару в связи с «предложением единственного конструктивного плана развития Британской Гвианы». Еще там была реклама «Соединенных сил», газеты «Сан», безалкогольных напитков «Ай-Си» и пива Бэнкс (и то, и другое принадлежит Д’Агиару). Также приводится речь доктора Джона Фредерика:

«Что лучше: быть акционером такого прибыльного концерна, как Пивоварни Бэнкс, или платить налоги, чтобы поддержать убыточные предприятия правительства – департамент железных дорог или пастеризационную фабрику, – про которые вам потом скажут, что они принадлежат вам, поскольку они принадлежат правительству?»

Несмотря на все эти хлопоты, Бог тоже не забыт. Религиозная колонка (американского происхождения, судя по стилю и содержанию), основной посыл которой заключается в том, что чем бы ты ни занимался, «ты всегда можешь внести свою лепту в восстановление тех ценностей, которых, как тебе кажется, не хватает современности», рассказывает о молодом банковском служащем из Нью-Йорка, сменившем свою профессию на профессию учителя, хотя потерял на этом 1800 долларов в год. «Объясняя причины своего поступка, он сказал: „Когда маленькие глазенки передо мною загораются от того, что для них свершилось новое открытие, ничего не жалко, лишь бы знать, что к этому открытию привел их я“».

Другая история, парусной эпохи, рассказывает про молодого матроса, который впал в панику на мачте во время шторма. «Не смотри вниз, мальчик! – закричал помощник капитана. – Смотри вверх!» Он так и сделал и благополучно спустился. «Стоит посмотреть „вверх на Бога“, в направлении общего истока человечества, и ваши личные проблемы покажутся незначительными и легко решаемыми».

Среди пассажиров, ожидающих на веранде отеля в Летеме, была цветная девушка из Джорджтауна. Она сказала, что не интересуется политикой, но, пожалуй, за Д’Агиара. Все остальные коммунисты. И потом, «смотрите, что мистер Д’Агиар сделал для страны со своим пивом „Бэнкс“».

Едва ли тут есть какая-то связь с Д’Агиаром. Всюду на Карибах пивоварение было в числе самых первых производств. Оно воспринимается как показатель прогресса, провозвестник модернизации. Местное пиво питает местную гордость: «Ред Стрип» на Ямайке, «Парбо» в Суринаме, «Кариб» – в Тринидаде, «Бэнкс» – в Британской Гвиане. Если в Британской Гвиане вы услышите одобрительное высказывание о «Соединенных силах», будьте готовы немедленно услышать хвалу пиву «Бэнкс». [*]*
  В 1961 году партия Джагана выиграла 20 мест в парламенте, партия Бернхема одиннадцать, "Соединенные силы" – четыре. Через несколько месяцев начались негритянские восстания, а потом забастовка, поддержанная американцами. Множество людей было убито. Окончательно добила Джагана система пропорционального представительства. – Прим. авт.


[Закрыть]

Пьяный в пансионе в Джорджтауне по-прежнему был пьян, шумлив и в постели. Я переехал.

Джорджтаун, самый красивый город в британской части Кариб, в то же время оказывает самый нелюбезный прием. Попробуйте достать чашку кофе с утра. Вещь просто невозможная. Вчера вы ясно выразили свое неудовольствие тепловатым «быстрорастворимым» кофе, в особенности когда кофе сыплют в воду, а не воду льют в кофейный порошок; и вот сегодня утром отель предлагает вам пол-ложки прошлогодней кофейной гущи в пинте чуть теплой воды, поскольку вы имели глупость сказать, что «пользуетесь» молотым кофе – а слово «пользоваться», как выясняется, по-гвиански означает и «пить», и «есть». Протестовать бессмысленно. Официанты-индийцы одурели от непосильной работы и слишком запуганы хозяевами, чтобы хоть что-нибудь понимать. («Я своих людей не обижаю, но слуги и я не одна класса, слышитеа», – гневно жаловался хозяйке один индиец. «Я знаю, знаю», – отвечала она, понимая его возмущение). Когда спускаешься вниз в четверть восьмого и спрашиваешь, почему тебя не разбудили в половине седьмого, как ты просил, официант среднего возраста с выражением ужаса говорит, что половины седьмого еще нет. Один глоток кофе – и ты знаешь, что пить его больше нельзя, несмотря на пластиковую салфеточку на клеенке в желтую клеточку.

Так что начинаешь, обливаясь потом, искать кофе по раскаленному белому городу. В кафе подают только холодные напитки, в отелях растворимый кофе. Звонишь по телефону другу, рекомендующему кафе с заманчивым названием. Спрашиваешь дорогу у нескольких гвианцев, которые посылают тебя не туда – не по злобе, не по незнанию, а просто по глупости. Наконец оказываешься, например, перед «Кухней Кэйт». Ждешь пятнадцать минут, заказываешь десяток раз – и десять раз апатичная официантка, португалка, африканка или индианка, с распухшим животом, свидетельствующим о запоре, записывает твой нехитрый заказ с прилежанием малограмотной, как если бы ручка у нее была стилом, а блокнот – из воска. Но кофе не появляется. Тебя не знают в «Кухне Кэйт» и поэтому не обслуживают.

Через полчаса встаешь, весь в поту, поскольку в кафе душно и нет вентиляции, и слышишь собственные слова, произносимые с чувством, но очень четко: «Вы, гвианцы, самые заторможенные люди, которые мне встречались». Ты единственный, на кого эти слова производят впечатление, ты выходишь в слепящий свет, дрожа от гнева и ища успокоение во всех оскорбительных словах, которые только приходят на ум.

Негостеприимные, отсталые, сонные, когда не хищные– вот эти слова. Когда гвианцы доводили меня до исступления, я перебирал их, меняя одно прилагательное на другое, пока не начинал чувствовать себя в силах «посмотреть вверх, в направлении общего истока человечества».

Так же невозможно достать обед. Практически единственной пищей, которую предлагают в ресторанах и отелях Джорджтауна, является «цыпленокгриль», и если не разделяешь страсти гвианцев к этому «современному» блюду с американским названием, – а по сути к жареному цыпленку, подаваемому в грязной корзинке (гвианцам нравятся именно эти корзинки), то остаешься голодным. Нет смысла говорить официанту, что ты спешишь. Пройдет не меньше пятнадцати минут, прежде чем принесут меню, и час – прежде чем подадут яичницу. Не жалуйся: человек и так спешил. В номере готовить нельзя, на улице готовить нельзя. Что делать? Отрывки из моих дневников, которые звучат как отрывки из дневника слабеющего путешественника, говорят сами за себя:

Январь 17. Один из этих ужасных дней Джорджтауна. Ходил за продуктами в Букерсе. Такси за 45 центов. Ленча не было. Пивная; закусочная в Букере; покупка консервного ножа и бумажных стаканчиков.

Январь 25. Один из этих джорджтаунских дней. Проснулся в ужасном настроении…

Малярийная вялость гвианцев известна по всем Карибам и признается даже в Британской Гвиане. Некоторые наниматели предпочитают брать островитян, которые, как говорят, одарены большей инициативой и уверенностью в себе. Мне говорили, что опасно оставлять гвианца ответственным за геодезическую станцию в буше: вернувшись, геодезисты обнаружат, что постройка развалилась, инструменты заржавели, а гвианец сошел с ума. Островитянина, наоборот, найдут посреди расчищенной плантации, которую он покинет лишь с неохотой.

Один чиновник-гвианец, с которым я разговаривал, винит во всем малярию. Но дело не только в малярии. Здесь поработала и история. Рабство здесь длилось триста лет и было на редкость жестоким: в том, что касается вопросов рабства, прошлое голландцев даже мрачней, чем прошлое французов. В результате африканец страстно любит независимость, и для него это – не столько самоутверждение, сколько желание, чтобы его оставили в покое и ни во что не втягивали. Отсюда и большое число африканских старателей во внутренней Британской Гвинее, которые никогда не сколачивают состояния, но счастливо живут за пределами требования общества и на крайнем пределе требований закона. Отсюда и стиль жизни соседнего Суринама, страны de luie neger van Coronie, ленивых негров Корони, которые ведут безмятежную жизнь в своих далеких деревушках, время от времени заносят лишний кокосовый орех на масляную фабрику в обмен на несколько грошей, больше ни о чем не просят и являются источником отчаяния для хозяев масляной фабрики, проектировщиков, политиков и потребителей масла, ибо нерафинированное масло, которое производят в Корони, стоит дороже, чем масло рафинированное и привозимое из Голландии.

Далее – земля. Плодородную прибрежную полосу надо защищать от паводков многочисленных рек, а также от моря, поскольку она лежит ниже уровня моря. Ирригация и дренаж не имеют смысла, если не проводить их в широком масштабе, а маленькие фермерские хозяйства на это не способны. Землевладения должны быть большими, а с латифундиями приходит и новое зло – разбросанные среди нескончаемых полей, регулярно рассеченных прямыми, как по линейке, каналами, группы домов для работников, которые видны с самолета. «В наши дни сахарному тростнику в Британской Гвиане тоже приходится прибегать к сотне уловок, чтобы сохранить достаточно рабочей силы… – писал Майкл Свои в 1958 году в защиту усадебных хозяйств. – Большинство злоупотреблений в сахарной промышленности связано со страхом нехватки рабочей силы». Договорные отношения, сменившие рабство и перетащившие в Вест-Индию сотни тысяч индийцев, в Британской Гвиане были самыми суровыми (если не считать обращение с индийцами на французских островах и с китайцами на Кубе), поскольку для эффективной эксплуатации латифундий просто необходимо было рассматривать работников как низшую касту и не давать им ни на минуту забыть об этом.

И всюду на побережье видны следы прошлого, публичных унижений, как будто нарочно причиняемых работникам латифундий. «Бараки» – длинные строения, разделенные на огромное количество маленьких комнатушек, каждую из которых занимала целая семья, почти исчезли; несколько бараков на окраинах Джорджтауна показывают как достопримечательности. Но когда едешь по разрушающейся железной дороге от Парики [12]12
  Один из портов Британской Гвианы.


[Закрыть]до Джорджтауна по реке Эссекибо-Ривер, взгляд привлекают не только водяные лилии в заросших канавах. По одну сторону путей стоят дома работников, маленькие, одинаковые, сбившиеся в кучу; а по другую – апартаменты старшего персонала: власть и порабощенность лицом к лицу, ежеминутная провокация, можно было бы подумать, для людей, обладающих хоть какой-то силой духа.

Легко винить плантаторов, винить Букеров. Сахарный тростник – скверное растение, и у него скверная история. Тупо тиранящие работников надсмотрщики, которых упоминает Майкл Свон, имеют свою постыдную родословную. Но в Британской Гвиане истинная вина лежит на земле: земле требовались латифундии, латифундии создавали Букеров. И хотя Букерам надо отдать должное за радикальные реформы последних лет, они должны нести ответственность за то, чем они были и чем, даже при всем желании, не могли не быть. Дело не в том, что они были грубы и неспособны к полету, но в том, что они создали колониальное общество внутри колониального общества, эту двойную тюрьму для гвианцев.

Рабство, земля, латифундии, Букеры, договорные отношения, колониальная система, малярия, – все это помогало создать общество одновременно и революционное, и чрезвычайно реакционное, и сделать гвианца таким, каков он есть: вялым, замкнутым, независимым, хотя и обманчиво послушным, исполненным гордости за тот уголок Гвианы, откуда он родом, и болезненно чувствительным к критике, которую не он высказывает. Когда лицо гвианца становится пустым, а устремленный на тебя взгляд безразличным, понятно, что его восприимчивость угасла и ты услышишь только то, что, по его мнению, хочешь услышать. Трудно с точностью знать, о чем думают гвианцы, но если решить это для себя заранее, то так и окажется. «Все в Б.Г. лгут», – как-то сказал мне гвианец. Нет, это не ложь; это лишь выражение недоверия, один из условных рефлексов у гвианца; и можно только посочувствовать чиновникам из Министерства по делам колоний, посетившим Британскую Гвиану в 1957 году и решившим, что джаганизм как политическая сила себя исчерпал.

Ничего удивительного, что в гвианском народе пробудилась политическая активность. Латифундии и отсутствие коммуникаций воспитали в нем чувство локтя, которого не хватает таким местам, как Тринидад. Политическая грамотность – уже другой вопрос. То, что политика – это товар, который должен продаваться, было открыто в Америке и Англии. В Британской Гвиане ничего продавать не надо. Политические суждения здесь бесхитростны, как у девушки, которая поддерживает Д’Агиара, потому что он варит пиво «Бэнкс».

Как-то на выходные миссис Джаган отправилась в Вейкенаам, на один из плоских, сырых островов Эссекибо, где выращивают рис, чтобы участвовать в открытии нового водного резервуара. Я присоединился к ней. Впервые за всю историю Вейкенаама у него появилось собственное водоснабжение, и по этому случаю все принарядились. Прибыл фотограф из Правительственной службы информации. Произносились речи, звучали аплодисменты, но прежде чем миссис Джаган привела насос в движение (пункт восьмой в отпечатанной на машинке программке, которую не слишком строго соблюдали), встал человек в костюме и шляпе и принялся ругать новые тарифы, да так громко, что церемония была почти испорчена. Он продолжал ныть и во время банкета – внизу безалкогольные напитки, наверху виски – и в какой-то момент, кажется, угрожал лишить правительство своей поддержки.

Вот уровень политического развития в Британской Гвиане. Куда бы ни прилетали министры, их ждут самые банальные жалобы; в любой деревне, стоит доктору Джагану остановиться, его мгновенно окружают люди с какими-то просьбами. То, что правительство выборное, не имеет никакого значения; люди требуют, чтобы оно оставалось таким же патерналистским, как и раньше, пусть и несколько более дружелюбным; и народное правительство должно за все отвечать. «Народ» почувствовал свою власть, и чувство это все еще настолько внове, что всякий избиратель считает себя отдельной группой влияния. Тем самым народ – не политическая абстракция, а те самые люди, которые упорно прибегают к попрошайничеству, взяткам и запугиванию, потому что именно так им раньше удавалось чего-то добиться, – тем самым народ представляет угрозу для ответственного правительства и, в конце концов, для своих собственных лидеров. Это часть колониального наследства.

* * *

Из «Ивнинг Пост». Джорджтаун, 17 янв. 1961:

За чашкой чая

Самый большой сюрприз в ее жизни ждал Фэй Крам-Ивинг во время вечеринки в честь ее 18-летия, проводившейся в субботу вечером на Мейн-стрит, в доме ее родственниц мисс Айви и мисс Констанс Крам-Ивинг.

Около десяти часов у входа в дом остановилась запряженная повозка, и несколько юношей из Хэмпширского Королевского полка в Аткинсоне вошли в зал, везя за собой огромную коробку. Это был их подарок на день рождения Фэй – от Алана Бишопа, Эвана Озона, Давида Пери и доктора Питера Керкона.

Юноши настаивали, чтобы девушка открыла коробку немедленно, и когда она подняла крышку, то кто, вы думаете, показался оттуда? Живой человек, а именно Эван Озон, и держал он в руках три подарочные коробки! Ну и крик издали все присутствующие! Первая коробка с подарком была надписана – «от трех школьных друзей». Открыв коробку, Фэй увидела уменьшенную копию Элмс-Хауса со слугами. Во второй коробке была банка с «Харпиком» и щетка, а в третьей – удивительнейший бинокль из двух ликерных бутылок, соединенных фарфоровой конструкцией.

Никогда сюрприз не был так хорошо продуман и подготовлен, и даже теперь мы продолжаем задаваться вопросом, а что стало с той запряженной повозкой у крыльца дома Крам-Ивингов на Мейн-стрит.

Сама Фэй выглядела очаровательно и, как обычно, сияла. На ней было…

Весьма любопытно чувство расстояния у гвианцев. Они скажут вам с гордостью, что Эссекибо, их самая большая река, в устье своем имеет двадцать миль шириной и заключает в себе острова размером с Барбадос. При этом о поселении Бартика, которое находится лишь в сорока легко преодолеваемых милях вверх по Эссекибо, они говорят как о буше, о «внутренней территории», хотя именно в этом буше, вдоль реки цвета жженого сахара, и создавались первые плантации: «мечта исчезнувших голландских плантаций, – словами гвианского поэта А. И. Сеймура, – по этим гвианским рекам – и к морю». От этих плантаций осталось совсем немного: кучи кирпичей то там, то здесь – тех самых плоских красных кирпичей, которыми мы все столько раз восторгались на голландских полотнах, кирпичей, которые прибывали на голландских кораблях в качестве балласта и которые, ассоциируясь с тщательно выписанными, залитыми солнцем стенами церквей и с чистотой или хаосом интерьеров, вселяют такую тревогу, когда находишь их в буше, где они – лишь напоминание об ужасах рабовладельческих плантаций.

В вест-индских городах история как будто мертва или ничего не значит – может быть, потому, что прошлое здесь такое невообразимое, может быть, все дело в освещении или в том, что очень многое здесь только что сляпано на скорую руку, а здешнее убожество такое современное. Чтобы почувствовать прошлое, нужна пустынность этих гвианских рек. Эти реки, этот буш, эти валуны – такие же, как и до открытия Нового Света, такой же пейзаж – речные берега, ощетинившиеся поваленными мертвыми стволами, буш – не отдельные деревья, но нечто задрапированное, украшенное фестонами и тяжелое, разлагающееся, живые деревья, точно белые колонны, и ветви, как белые вены в тусклой зелени, которые ковром отражаются в черной воде.

Кажется, все это еще не открыто. Но эта пустынность – иллюзия. Речные берега усеяны небольшими поселениями и лагерями индейцев, шахтеров, дровосеков. Тропы и даже дороги проходят через буш в самых неожиданных местах. Дорога на Бразилию начинается в Бартике. Сначала бетонная (экспериментальное покрытие), вскоре она обращается в грунтовую и, широкая и красная, идет через буш, с экспериментальными дерновыми обочинами, неубедительно налепленными на белый песок у края леса. Деревья, которые она открывает взгляду, выглядят как доисторические животные с огромными телами и малюсенькими головами; песок, местами белый как снег, навевает мысль о снегопаде в разгар лета; а зумпфы для глиняного раствора – цвета мятой, ржавой фольги. Апельсиновые деревья или гондурасская сосна могут расти на такой почве, а вот заново вырастить большинство пород с твердой древесиной не удается. Вскоре широкая красная дорога превращается в тропу, и тропа продолжается до реки Потаро, где и заканчивается, не дойдя восьмидесяти миль до Бразилии. На внутренних территориях легко представить себе, что Британская Гвиана – это земля временных лесных росчистей, экспериментального дорожного покрытия, дорог, которые исчезают или, как коровьи тропы из Рупунуни, опять возвращаются в буш.