Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Я отправился за город, чтобы провести "полевое интервью" с одним коммунистом. Он принял меня в похожем на коробку однокомнатном офисе. Офис стоял на сваях, там были два стола, один стул, одна печатная машинка и больше ничего. Он встал и начал ораторствовать, с такой жестикуляцией и таким голосом, что я стал умолять его сесть и говорить спокойнее. Он объявил со слегка зловещей улыбкой, что он человек с "международными связями". Я ехал долго и по слишком большой жаре, чтобы испугаться или испытать какое-то потрясение. Он повторил, что у него – "международные связи". Я пригласил его чего-нибудь выпить в китайской пивной, где нам, по крайней мере, было бы просторнее. Он произнес речь об опасностях алкоголя. Я сказал, что если он не пойдет, то я пойду один. Он закрыл свой тесный офис, и мы поехали в пивную. Он ни разу не дал прямого ответа ни на один вопрос, сказав с улыбкой, что приучился к "осторожности". Он выражался исключительно метафорами. Набирают ли коммунисты силу в его районе? "Река должна течь", – сказал он. Еще на один вопрос он ответил: "Нам нужно масло для революционной лампы". В какой-то момент он произнес долгую речь о подавлении народа и о неизбежности революции. Получают ли они какую-нибудь помощь с Кубы? "Я научился осторожности. Я человек с международными связями. Думаете, можно взваливать на себя вагон и маленькую тележку?" Мне подумалось, что помощи с Кубы они не получают. Я спросил его, как он начинал. Тут он стал более разговорчивым и вест-индским и поведал о начале своего поприща: во время войны в качестве агитатора среди ямайских летчиков в военно-воздушных силах Великобритании. "Я был чем-то вроде адвоката за наших. Когда у кого-то возникали проблемы, я говорил: "Парень, единственный выход – напирать на расовые предрассудки". Это воспоминание его порадовало. Затем, он сказал – как будто о своем триумфе, в который обратилась допущенная по отношению к нему несправедливость: "Они загнали меня в какое-то местечко в Шотландии. Там не было ни одного черного на всю округу". Тут я понял, что зря повез его в пивную. Двое глупых ямайцев, которых я взял с собой в качестве знатоков местности, уже напились. Они начали выступать против коммунизма, да так, что можно было оглохнуть, а мой коммунист, совершенно трезвый, храбро отвечал им в своей кособокой ямайско-валлийской риторической манере. Крики не прекращались. Выпивка, риторика, громкие повторяющиеся доводы: многие из собраний на Ямайке, которые я посетил, заканчивались подобным образом.

Итак, на Ямайке всегда пребываешь в двух мирах, не имеющих между собой ничего общего: в мире среднего класса – важные, самодовольные псевдоамериканские речи мужчин и женская болтовня о том, как трудно найти хорошую прислугу, – и в более обширном, пугающем мире за его пределами. Совершаешь поездку в Кайманас на заседание ямайского клуба "Терф" [6]6
  Изнач. "Терф" – лондонский аристократический клуб завсегдатаев скачек. Основан в 1868 г.


[Закрыть]– и надо совершить другую поездку в Кайманас, на сахарные плантации: безработные рабочие в ярких свитерах, валяющиеся под деревом, мрачные – получили от ворот поворот, равнодушно жалуются, что их огороды разрушили: "молодые, молодые тыквы", говорят они, как будто об убийстве, хотя у истории явно есть и оборотная сторона; табличка на воротах фабрики: "кто ест сахарный тростник во дворе, будет уволен". Красивая черная крестьянка с семью детьми, "а всего двенадцать, включая аборты": "У них и мысли нет о нас, тех, кто здесь в пыли и крошеве".

Везде за границей мира холодильников и автомобилей в рассрочку ("Все теперь автомобиле-сознательные", как сказала одна молодая англичанка), высококачественных магнитофонов и бесед о Лоренсе Даррелле, живут практически так же, как и во времена Троллопа, что так возмутило его сто лет назад, – отрицают регулярный труд и довольствуются принципом "с руки да в рот". Как человек в пивной под Мандевиллем, который отказался работать на бокситовую компанию просто потому, что надо было все работать да работать, а он предпочитает работать с перерывами. "Когда я ушел от бокситчиков, – сказал он, – я отдыхал целый месяц, пил каждый день лишь две моих водички (ром и воду)". Каждый из двух миров делает другой нереальным; а радиовещание погружает оба в атмосферу фантазии. Захватывающая дух бурная веселость коммерческих джинглов "Радио Ямайка" и высококачественные передачи "Ямайской радиовещательной компании", с разговорами, благовоспитанными дискуссиями и анализом новостей: и то и другое принадлежало обустроенному, уверенному в себе обществу. И я не мог соотнести это с людьми на земле, по которой ходил, и они тоже казались не более чем отрывочными словами и мотивчиками в перегретом воздухе.

* * *

Я путешествовал почти семь месяцев. Я начинал уставать. На Ямайке мои дневниковые записи становились короче и короче, а затем прекратились окончательно. Записывать стало нечего. Каждый день я видел одно и то же

– безработицу, уродство, перенаселенность, расовые проблемы – и каждый день выслушивал один и тот же по кругу идущий спор. Молодые интеллектуалы, усердно учившиеся, чтобы обогащать развивающееся, стабильное общество, говорили и говорили и начинали беситься от того, что ничего кроме как говорить они не могут. Они искали врага-угнетателя, а его не было. Гнет на Ямайке был не просто расовой проблемой или нищетой. Это результат и рабского общества, и колониального общества, и слаборазвитой экономики перенаселенной сельскохозяйственной страны; и со всем этим не может справиться какой-нибудь один "лидер". Ситуация требовала не лидера, но общества, которое понимает само себя и видит цель и направление движения. А это общество знает лишь эгоизм, цинизм и саморазрушительную ярость.

Финал во Французовой бухте

Однажды вечером доктор Льюис, ректор Университетского колледжа, сказал мне: "У меня для вас косвенное приглашение. От Гранье Вестона. Ему принадлежит одно местечко на северном побережье, Французова бухта, и он хочет оказать гостеприимство кому-нибудь, кто связан с искусством".

Я услышал о Французовой бухте почти сразу же по приезде на Ямайку. В этой стране дорогих отелей – тринадцать гиней за набитый номер на двоих в Кингстоне и до двадцати фунтов и более на северном побережье – Французова бухта считалась дороже всех. Правда, никто не знал, на сколько. Кто-то говорил две тысячи американских долларов на двоих за две недели; кто-то говорил две тысячи пятьсот. Ленч стоит пять гиней, ужин девять. Но и при этом, как сказал мне один ямаец с почти собственнической гордостью, тебе отказывают, если обнаруживается, что ты не принадлежишь к высшим кругам Нью-Йорка.

Но, кажется, если тебя приняли и ты заплатил, будет выполнен любой твой каприз. Можешь заказывать еду какую хочешь ("икра на завтрак"); пить сколько хочешь ("шампанское каждый час"); можешь совершать лодочные прогулки вокруг острова; в твоем распоряжении автомобили, лошади, плоты; можешь звонить в любую часть света. Можешь даже покинуть Французову бухту, если тебе не понравилось, и остановиться в любом отеле по выбору: бухта заплатит.

Много дней после того, как доктор Льюис переговорил со мною, я ничего от него не слышал. Забастовка почтовиков, взрыв общей тревоги, потом забастовка низших государственных служащих. Я уже собирался покорно изучать проблемы туризма на Ямайке, когда забастовки закончились, и пришло приглашение от мистера Вестона.

Мы выехали по горной дороге на северное побережье и повернули к востоку. Эта часть побережья не очень освоена: отели не загораживают море. Песок местами серый, вполне приемлемый по стандартам Англии и даже Тринидада, но отвергаемый местными. (Раздаются ни на чем не основанные жалобы, что отели выкупили все пляжи белого песка, оставив ямайцам только черный: лаконичный символ того расового негодования, которое вызывает туризм.) Дорога узкая и вьется совсем не как туристическая дорога, что бежит из Охо-Риос до Монтего-Бэй [7]7
  Охо-Риос и Монтего-Бэй – курорты Ямайки


[Закрыть], – вот та, наоборот, широкая, гладкая и довольно прямая, и снабжена указателями отелей, указателями о продаже недвижимости, указателями, напоминающими водителям держаться левой стороны. Мы проезжали мимо разрушенных деревень, ничем не примечательных сельских тропических трущоб, нищета среди роскоши: какие-то совершенно безумные лачуги из разбитых досок и ржавеющего рифленого железа, более претенциозные дома из бетона, уродливые и заляпанные, грязные кафе со складами газированной воды, пирожными и готовыми лекарствами, оживляемые эмалированной рекламой безалкогольных напитков. Мы прибыли в Порт-Антонио, банановый порт, редко загруженный и совсем переставший развиваться. Затем снова пошел буш и черный песок. Трудно было представить себе здесь убежище для миллионеров.

Вскоре мы увидели, что едем вдоль длинной каменной стены. Отдельные буквы, прикрепленные к стене, выписывали ФРАНЦУЗОВА БУХТА. Мы свернули на широкую подъездную аллею. Растительность неожиданно стала выглядеть окультуренной. За асфальтированным участком гравийные дорожки вели вверх по мягким склонам и исчезали. Место было тихим. Две спортивные машины, одна красная, другая кремовая, под цементным навесом сторожки – низкого здания из камня и стекла с чистыми прямыми линиями. Еще несколько машин было аккуратно припарковано на солнце. Я с интересом и опаской озирался в поисках миллионеров и членов нью-йоркского высшего общества, но никого не увидел. Тишина была какой-то тревожной, но водитель вел себя так, будто ездил во Французову бухту каждый день. Он проехал прямо под навесом, остановился у стеклянного входа в сторожку, выпрыгнул из машины и распахнул двери и багажник с шумом, вызвавшим во мне благодарность.

Из сторожки вышла молодая ямайка. Она сказала спокойным голосом: "Добро пожаловать во Французову бухту" и вручила мне письмо. После этого все стало происходить очень быстро. Водителя отослали. Ямаец в черных брюках, белой рубашке и черной бабочке переставил мой багаж в маленькую белую электрическую машинку; я сел туда же; и вместе с багажом, выставленным на всеобщее обозрение, мы выехали из-под навеса на солнце и поехали вверх по гравийным дорожкам, не слыша ни звука, кроме жужжания мотора, свернули направо, проехали мимо бледно-зеленого затененного бассейна и по склонам среди деревьев. Мельком я увидел пляж: разлом в коралловом утесе, голубая вода, переходящая в синий и почти бесцветный, там, где прикасалась к белому песку. Черные холщовые стулья в тени миндальных деревьев, но ни одного человека. Взбираясь все выше, мы подъехали к краю лужайки, обсаженной молодыми кокосовыми пальмами. Потом вверх по крутому склону под аркой других деревьев, и, наконец, – к дому. "Это ваш коттедж" сказал водитель, останавливаясь у подножия бетонных ступеней. Во время всей поездки я никого не видел.

Мой "коттедж" оказался комплексом из двух коттеджей серого камня и одного дома из камня и стекла, расположенных на разном уровне. Коттеджи находились по двум сторонам крыльца, дом – наверху. Каменные блоки были вытесаны вручную, разной величины. Черная дверь открылась, и ямайка средних лет в очках, розовом платье и белом фартучке приветливо улыбнулась.

Я вошел в большую комнату с высокими потолками почти на самом краю кораллового утеса. Стена, выходившая на море, была из стекла. Терраса вправлена в кораллы, похожие на пенную резину.

Я оглядел обстановку: низкие, простые, удобные стулья и диван по трем сторонам индийского ковра с совершенно не индийским узором, высокие лампы с керамическими основаниями и длинными холстяными абажурами, стеклянные столики с журналами и книгами (в том числе "Властные элиты"). Это все было знакомо, потому что близко к идеалу, всё известно по дизайнерским журналам, прибежищам эскапистов, и потому казалось отделенным от реальности. А неожиданное расположение комнаты делало эту отделенность окончательной. За стеклянной стеной, поднимались, казалось, прямо из серого коралла, миндальные деревья, самые искусственные на вид из тропических деревьев с круглыми листьями, зелеными и медными, расположенными симметрично вдоль горизонтальных ветвей, а между листьями виднелись высокие, неравномерные утесы, голубое небо, прозрачное, пляшущее сине-зеленое море.

Из беспорядочного буша, что растет вдоль кружащей ямайской дороги, сразу в комичную белую машинку и через молчаливые, пустынные, вылепленные ландшафты до каменно-стеклянного дома с видом на море внизу: как будто уехал с Ямайки, как будто чтобы обнаружить Вест-Индию туристического идеала, надо покинуть Вест-Индию.

Уступая безмятежности, чувству внезапности своего перемещения, я даже не удивился, что хотя несколько мгновений назад было жарко, теперь стало прохладно, и что хотя море внизу было неспокойно, оно не шумело. Потом я понял, что дом полностью звукоизолирован и работает кондиционер.

Я прочитал письмо, которое дала мне секретарь из сторожки. Письмо приветствовало меня с большей формальностью, рассказывало, как получить то, что мне нужно, просило не давать чаевых и назвало имя экономки. Потом я взял гостевую книгу. Среди немногих имен я увидел имена Рокфеллеров и Дифенбейкеров.

"Вам здесь понравится, – сказала домоправительница миссис Вильямс. – А это, – добавила она, – телефон".

В одно мгновение я понял, что это был тот самый прибор, Алладинова лампа Французовой бухты, о чьей волшебной силе ("шампанское каждое утро") знала вся Ямайка. "Все что хотите, – сказала миссис Вильямс, – просто подымаете трубку и спрашиваете".

Телефон был серый, невиданного дизайна: он стоял вертикально на круглом основании.

"А если, допустим, я хочу шампанского?"

"Все что угодно. Люди перед вами, вы бы видели, сколько они пьют! Ой! Эти американцы умеют пить. Хотите шампанского прямо сейчас?"

Мне нужно было кое-что покрепче. "Немного бренди? Виски?"

"Просто позвоните в бар".

Я колебался.

"Вы робкий". Миссис Вильямс взяла телефон, быстро набрала номер и сказала: "Это Стоукс-Холл. Мой гость желает бутылку виски, бутылку бренди и немного содовой".

Телефон затрещал. Миссис Вильямс передала его мне.

"Какой виски?" – спросил мужской голос.

Ответ мой пришел на автомате: я отвечал словами известной рекламы.

"Дадли – отличный парень", – сказала миссис Вильямс.

Я испытал облегчение, узнав, что у человека в телефоне есть имя.

В дверь постучали, и миссис Вильямс впустила европейца, одетого как повар.

"Доброе утро, сэр, – я не мог определить его акцент, – что закажете на ленч?" Он вытащил блокнот и карандаш.

Он застал меня врасплох. Вспомнив, что не ем мяса, я сказал: "Яйца есть?"

Разочарование шеф-повара выразилось лишь в легком отводе блокнота от карандаша.

Жаль, что я не уделял больше внимания тем историям, что слышал ("все что хотите", "икра на завтрак").

"Или рыба?" – я ничего больше придумать не мог.

Блокнот пододвинулся к карандашу. "Может быть, лосось?"

"О да, лосось".

Я видел, как шеф-повар уезжает вниз по холму в своей белой машинке. Затем подъехала другая машинка, и оттуда с чемоданом вышел ямаец в бабочке.

"Ваши напитки, сэр", – он казался невероятно довольным. Легкими, быстрыми движеньями он выставил бутылки и исчез.

Со стаканом в руке я осмотрелся. Спальня простиралась во всю ширину дома; ее стеклянные жалюзи затенялись деревьями снаружи. В ванной комнате стояла глубокая ванна с изразцами, похожая на небольшой бассейн. Застеленная ковром гардеробная. Я пошел обратно в главную комнату, отодвинул стеклянную дверь и вышел на террасу на коралловом утесе. В ту же секунду я ощутил и жару, и ветер, и звуки: птицы, листья, море внизу, на берегу – перевернутая гребная шлюпка.

Я сел на низкий стул, встряхнул стакан, чтобы услышать, как звенит лед; и, роняя пепел сигареты в синюю пепельницу, начал читать "Властные элиты".

Стиль мистера Райта Милля становится почти непроходимым, если сопровождать его виски с содовой. Я отложил "Властные элиты" и взял журнал. Это был дизайнерский журнал для эскапистов. В нем я увидел ковер, на котором покоились мои ноги.

Кто-то пришел. Миссис Вильямс впустила двух красивых официантов с корзинкой, которая показалась мне слишком большой для моего заказа. Очень быстро они накрыли стол. Затем очень церемонно они предложили мне сесть. Они двигались легко, их движения – поклоны, протянутая, несущая блюдо рука – были несколько экстравагантны. Преувеличивая свою роль, они вели себя как доброжелательные фокусники.

Лосось был украшен икрой.

Я услышал музыку.

Более высокий официант стоял, с улыбкой фокусника, возле того, что я опознал как стереофонический магнитофон.

Через двадцать четыре часа я потерял всякий интерес к питью и еде. На том конце телефона было всё, и моим прямым долгом было иметь то, что я хочу. Но как я мог быть уверен, чего я хочу больше? Не испортит ли виски сейчас мое наслаждение вином позже? Не погрузит ли вино меня в сон на весь драгоценный день? Действительно ли я хочу суфле? Я сдался. Я все предоставил шеф-повару. Я так и не заказал еду, и следующий день провел без ужина.

Борьба между долгом удовлетворять свои желания и склонностью никого не беспокоить была неравной. Я впал в апатию. Виски осталось нетронутым, кроме того, что я попробовал в первый день; и к концу моего пребывания я выпил лишь полбутылки бренди. Все рассказы о Французовой бухте были правдой. Но мне не хотелось кататься ни на плотах, ни на лодках. Я не мог быть туристом в Вест-Индии, не мог – после того путешествия, которое совершил.

"Вы очень тихий, – сказала миссис Вильямс. – Совсем как Дифенбейкеры".

Семь месяцев путешествовал я по странам, которые неинтересны никому, кроме самих себя, и, пытаясь решить свои бесчисленные проблемы, истощают силы в мелких спорах за власть и в борьбе за сохранение пустячных предрассудков общества, занятого пустяками. Я видел, как глубоки почти в каждом вест-индце, сверху донизу, расовые предрассудки; как часто эти предрассудки коренятся в презрении к себе и какие значительные последствия имеют для людей. Все говорили о нации и национализме, но никто не хотел поступаться своими привилегиями или даже отдельностью группы. Ни у кого, кроме, может быть, одной Британской Гвианы, нет никакой объединяющей философии, лишь соперничающие частные интересы. Нет чувства сообщества, единства, а значит, нет и общей гордости, зато в наличии цинизм. Например, вест-индская иммиграция в Британию мало кого заботит. Это для низших классов, это для черных, это для ямайцев. У остальных она вызывает злобную радость: это способ создать проблемы британцам, это форма мести; и эта радость не отравлена ни малейшей мыслью об эмигрантах или о достоинстве нации, о котором так много говорят – со всех сторон только и слышно, что оно "зарождается". А население растет – за тридцать лет Тринидад умножил свою численность более чем вдвое, – и расовые конфликты во всех странах становятся все острее.

Доктор Артур Льюис провел различие между "протест-ными" и "креативными" лидерами в колониальных обществах. Это различие вряд ли осознается в Вест-Индии. В Вест-Индии, где большой средний класс и хватает одаренных людей, протестный лидер – это анахронизм, и анахронизм опасный. Для необразованных же масс, легко поддающихся расовым импульсам и по-детски радующихся разрушению, протестный лидер всегда будет героем. И у Вест-Индии никогда не будет нехватки в таких героях, и опасность правления толпы и авторитаризма никогда не утратит своей реальности. Патернализм колониального правления сменился политикой джунглей с наградами и наказаниями – первыми, как скажет любой учебник, условиями хаоса

В недавнем выпуске "Каррибиан Квортерли" есть статья под названием "Теория малого общества", в которой доктор Кеннет Булдинг, профессор экономики Мичиганского университета, описывает малое общество как "дорогу к крушению":

Население растет без всякого контроля, удваиваясь каждые двадцать пять лет. Эмиграция не может угнаться за ростом населения, к тому же эмигрирует лучшая часть населения. Фермы дробятся и дробятся до тех пор, пока деревня не начинает наконец производить больше людей, чем в ней требуется, и они сбиваются в огромные городские трущобы, где безработица – на массовом уровне. Образование испытывает коллапс, потому что средств слишком мало, а учащихся слишком много. Суеверия и невежество усиливаются, а с ними растет гордыня. Самоуправление означает, что надо удовлетворить все группы влияния, и все меньше и меньше различий проводится между продуктами высокого и низкого качества, будь то бананы или люди. В результате – голод и бунты. Войска расстреливают толпу, и устанавливается военная диктатура. Иностранные инвестиции и помощь иссякают; острова оставляют вариться в собственном несчастье, и в конце концов мир ставит вокруг них cordon sanitaire [8]8
  Санитарный кордон (фр.)


[Закрыть]. Дорога к крушению – реальна, огорчительно широка и всем открыта: это доказывается на примере некоторых ближайших островов, которые уже далеко зашли по ней.

"Если бы мы могли, – писал Троллоп, – то с радостью бы забыли о Ямайке". Он мог бы сказать "о Вест-Индии". Теперь, когда иммиграция в Британию контролируется, вокруг островов действительно был воздвигнут своего рода cordon sanitaire.Процесс забвения уже начался. А Вест-Индия, погруженная в мелкие внутренние свары, почти не знает об этом.

За день до того как я покинул Французову бухту, к моему удивлению, зазвонил телефон.

"Мистер Найпол? Это Гранье Вестон, – он говорил быстро, в спешке. – Мы хотели узнать, не согласились ли бы вы прийти к нам вечером на ужин".

Это был мой последний ужин и вместе с ним – бутылка "Шато-Лаффит-Ротшильд".

Официант сказал: "до следующего года".

Вестоны не жили во Французовой бухте, они жили в Черепашьей бухте, неподалеку. Я не удивился, что дом их был старомодным ямайским загородным домом, ничем особо не примечательным и без кондиционеров.

Гранье Вестон оказался худым человеком с острым аскетичным лицом. По-моему, ему было за тридцать. Он носил шорты-хаки на ремне и белую рубашку. Я познакомился с его женой и свояченицей. Мы сели снаружи в темноте и разговаривали в основном о Французовой бухте.

Миссис Вестон сказала, что их всегда интересовали реакции гостей. Некоторые делались беспокойными; некоторые просто очень тихими. Тут я опознал Дифенбейкеров и самого себя.

Вынесли напитки – имбирное пиво.

Я предложил им сигареты. Вестоны не курили.

Поколебавшись, я спросил, каковы цены в бухте:

"Могу вам сказать, – сказал Гранье Вестон, – тысяча фунтов за месяц на двоих".

Двумя днями позже я уже сидел на самолете Британской БОАК [9]9
  Британская компания трансокеанских воздушных сообщений.


[Закрыть], направляющемся в Нью-Йорк. Рядом со мною летел упитанный бизнесмен с Багам. На лацкане у него был значок Гедеона [10]10
  "Гедеоновы братья" посвятили себя служению Богу, развитию связей между христианами всего мира. Главная задача общества – повсеместное распространение Евангелия всем людям, "чтобы они смогли познать и принять Господа Иисуса Христа как своего личного Спасителя".


[Закрыть], члена американского братства по распространению Библии – а моя внешность выдает во мне язычника. Выражение лица у меня мягкое, манеры вежливые; так что от Кингстона до Нассау я всю дорогу внимал посланию христианства.