Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

Однако для вест-индца здесь не было ничего необычного. «Нужно (пишет д-р Хью Спрингер в недавнем выпуске „Карибиан Квотерли“) представить себя в более широкой перспективе и увидеть, что мы не отдельная цивилизация, а часть той великой ветви цивилизации, которая называется западной. Ведь именно с этого, так или иначе, начинается жизнь нашей нации. Наша культура укоренена в западной культуре, и наши ценности в своей основе это ценности христианско-эллинской традиции. Каковы характеристики этой традиции? Их можно суммировать в трех словах – добродетель, знание и вера: греческий идеал добродетели и знания и христианская вера»

Вместе со своей непреднамеренной иронией, с отказом замечать убогость истории региона, это высказывание – не что иное, как хорошая проповедь в честь Дня империи; и это не удивительно, ибо желание забывать и не замечать и есть главный элемент вест-индской фантазии. Несомненно, слова Троллопа и белой леди с Ямайки могли бы дать вест-индцу куда более точную перспективу его положения.

У мамы чудесный« Велор» Как тебе удается так классно выглядеть… у плиты?

Двадцать миллионов африканцев проплыло по срединному пути, и ни одного африканского названия в Новом Свете. До недавних пор представители негритянских племен из Африки, появляясь на киноэкранах, вызывали у вест-индцев презрительный смех; над чернокожим комиком, хоть он и разделял ценности «христианско-эллинского мира», потешались сильнее. Чтобы следовать христианско-эллинской традиции (которая кому-то может показаться просто набором слов, означающим всего лишь «белые люди»), прошлое надо отрицать, а самих себя презирать. Черное должно стать белым. Рассказывали, что в концлагерях люди через какое-то время начинали верить в свою вину. Преследуя христианско-эллинскую традицию, вест-индец принял свою черноту за вину и разделил людей на белых, желтых, недожелтых, пережелтых, чайных, кофейных, какаовых, светло-черных, темно-черных. Он никогда всерьез не сомневался в ценности предрассудков той культуры, к которой стремился. На французских территориях он стремился к французскости, на голландских – к голанд-скости, на английских – к простой белости и современности, ибо английскость недостижима.

* * *

Обитая в заимствованной культуре, вест-индец больше всего нуждается в писателях, которые бы рассказали ему, кто он и где находится. И вот в этом вест-индские писатели потерпели полную неудачу. Большинство из них просто пересказывало предрассудки своей расы или своего цвета и льстило им. Многие были заняты только тем (но это могут заметить лишь вест-индцы), чтобы показать, как далека их собственная группа от черноты и как близка она к белизне. Пределом такого абсурда может служить роман, где светлокожий негр (или, как писатель предпочитает называть людей этой группы, «цветной хорошего класса») просит о терпимости по отношению к черным неграм. В этом контексте важно не столько само прошение, сколько поведение персонажа: светлокожие негры, подразумевалось в романе, обладают теми же чувствами, что и белые, и теми же предрассудками, и ведут себя точно так же, как белые в подобного рода романах. А у коричневого писателя будут свои коричневые герои, которые ведут себя, может быть, иногда плохо, зато всегда по-белому, а высказываясь о других цветах как можно оскорбительнее, они как будто становятся еще белее. Это стремление выглядеть не тем, кем есть, лучше, чем есть, далеко не ново. Сто лет назад Троллоп обнаружил, что «цветные девушки из не самых благополучных семей» наслаждаются, с презрением отзываясь при нем о неграх. «Я слышал это от одной девушки, которую принял за настоящую негритянку. Не в оскорбительных словах, но во вполне мягкой манере она говорила о низшем классе». Правда, сегодня черный писатель может отомстить, написав, как это сделал один из них, что «от английских солдат несет их расой и мундирами цвета хаки». Посвященный относит целый пласт вест-индской литературы вовсе не к искусству, а к расовым проблемам.

Желание видеть свой парадный портрет в героическом образе, рождающееся из неуверенности… Тут, может быть, помогли бы ирония и сатира, но этого не допустят: ни один писатель не заденет достоинство своих. Поэтому живой и бойкий тринидадский диалект, завоевавший вест-индской литературе столько друзей – и столько врагов – за рубежом, не пользуется любовью самих вест-индцев. Они не возражают, чтобы диалект звучал здесь (самой популярной газетной колонкой в Тринидаде стала колонка в «Ивнинг Ньюс», которую ведет на диалекте талантливый и остроумный человек по имени Мако), но решительно против того, чтобы на диалекте писались книги, которые могут прочитать за рубежом. «Ну, мож с тобой и впрямь так тарабарят, – заявила мне одна женщина, – а со мной по-нормальному». Тринидадец считает, что книги, как и реклама, должны оказывать очищающее воздействие – в основном из-за этого принято сожалеть о недостаточном количестве книг, повествующих о том, что здесь именуют «средним классом».

Между тем в вест-индской литературе о среднем классе нет недостатка, но ее персонажи так мало отличаются от белых, а часто они и есть белые, что средний класс не может узнать в них себя. Писать о вест-индском среднем классе непросто. Необходим тончайший дар иронии, возможно, и злости, чтобы удержать персонажей от сползания в ничем не примечательную средне-атлантическую белость. К персонажам надо относиться как к живым людям с живыми проблемами и обязанностями и привязанностями – так и делают, – но кроме того, к ним надо относиться как к людям, живущим в разъедающей их фантазии – она же крест, который они несут. Неизвестно, будет ли когда-нибудь создано произведение, беспристрастно анализирующее этот класс. Для этого необходимы особые грани таланта – тонкость и грубость, – которые могут возникнуть лишь в зрелой литературе, и движение в эту сторону начнется только тогда, когда писатели перестанут заботиться о том, как бы не уронить своих в чужих глазах.

Черный негр в белом мире – эта тема серьезно ограничивает вест-индскую литературу. Североамериканскую литературу о неграх она вообще сводит на нет. В Штатах для негра есть один сюжет – быть черным. Это не может служить основой серьезной литературы и вновь и вновь приводит к тому, что, сделав свое заявление, высказав свой целесообразный протест, американский негр не имеет больше ничего сказать. За двумя-тремя исключениями вест-индские писатели избежали протестной литературы такого типа, но и они пользуются литературой ради пропаганды, добиваясь признания для своих.

«Для комедии, – говорит Грэм Грин, – требуется прочная сеть социальных условностей, которым автор сочувствует, но которых не разделяет». Если принять это определение, то вест-индский писатель вообще не может написать комедию; как мы уже убедились, он к этому и не стремится. Это высказывание Грина можно расширить. Литература вырастает только из прочной сети социальных условностей. А вест-индец знает одну-единственную такую сеть – это его включенность в мир белых. Поэтому он не может создать книгу универсальной ценности. Его ситуация слишком особенная. Читателя в нее не приглашают, его лишь призывают в свидетели, соучаствовать, включиться он не может. В любую прочную сеть социальных условностей включиться легче, как бы чужда вам она ни была, – например, в жизнь африканских племен у Камары Лея [13]13
  Камара Лей (1928–1985) – гвинейский писатель, один из основоположников национальной литературы.


[Закрыть].

Нельзя винить писателя за то, что он отражает свое общество. Если вест-индского писателя и есть в чем обвинить – это в том, что принимая и перенося в литературу все эти неинтересные расовые ценности, он не только не смог диагностировать болезнь, но еще и усугубил ее.

О настоящей жизни тринидадец может говорить только в калипсо. Калипсо существует только здесь. Ни одна песня, сочиненная вне Тринидада, не будет калипсо. Калипсо – это о том, что происходит здесь, как здесь к этому относятся, и все это – на языке, на котором здесь говорят. Чистая калипсо, лучшая калипсо, непонятна чужому. Обязательны в ней острословие и самовосхваление – без них никакая песня, пусть и с прекрасной мелодией, пусть и блестяще исполненная, не может считаться калипсо. Сотня бестолковых писателей-путешественников (которые цитируют нескладные вирши, спетые «специально» для них) и сотни «калипсоньеров» во всех частях света обесценили калипсо, которую теперь за рубежом считают просто привязчивым мотивчиком с примитивными рифмами на ломаном английском. Сегодняшних писателей-путешественников не обманешь: они уж знают, что такое эти калипсо, – и это так же глупо, как и прежняя готовность хватать все, что им подавали под видом калипсо, и точно так же не основано на знании того, что такое настоящая калипсо.

В том, что калипсо стала безродной, больше, чем кто-либо другой, виноваты сами тринидадцы. Такое же наслаждение, как «американская» современность, доставляет им жизнь в соответствии с путеводителем для туристов. Они знают, что всему миру они известны как жители земли калипсо и шумовых оркестров. И они полны решимости не разочаровывать мир, всячески напрягая свой талант к созданию карикатуры на самих себя. Американцы ждут туземных плясок и национальных костюмов – значит, Тринидад найдет и то, и другое.

Немногие слова используются здесь чаще, чем слово «культура». О культуре говорят как о чем-то отличном от ежедневного существования, отличном от рекламы, фильмов и комиксов. Это как специальное местное блюдо, что-то вроде каллаллоо.Культура – это танец, не тот, который тут начинают отплясывать, стоит только собраться компании больше двух человек, а тот, что ставят в туземных костюмах на сцене. Культура – это музыка, не та, которую сегодня играют популярные группы на современных инструментах, звучащая из магнитофонов. Нет, культура – это шумовые оркестры. Культура – это не рекламные джинглы, которые, не меньше, чем калипсо, стали сегодня народной песней Тринидада, и не американские хиты, которые слышны с утра до ночи, – нет, культура это – калипсо. Словом, культура – это номер в программе ночного клуба. И мало что доставляет такое удовольствие тринидадцам, как видеть, что в ночных клубах их «культуре» аплодируют белые американские туристы.

Из «Тринидад Гардиан»

Лимбо для фильма из Висконсина

Джордж Аллин,

корреспондент «Гардиан» на борту

Мистер Лоренцо Риккарди, итальянский кинорежиссер, и миссис Риккарди, фотограф, прилетели во вторник в Тринидад в поисках актеров-исполнителей и мест для съемок фильма, который предполагает делать в Вест-Индии римская компания «Болти-Фильм». Через пару часов дружелюбный мистер Оливер Берк, секретарь фирмы «Турист за рубежом», уже отвез их в клуб «Мирамар», Саут-Кей, Порт-оф-Спейн, где они увидели танец лимбо, исполненный лордом Чинапу, бывшим «королем» лимбо, и его коллективом.

«Прекрасно, – сказал вчера мистер Риккарди, – я подумаю, можно ли включить лимбо в картину. Однако еще ничего не решено».

Чета Риккарди уже почти завершила свой ознакомительный тур по Карибскому региону.

В своем путешествии они уже посетили Кубу, Ямайку, Св. Томас, Пуэрто-Рико, Св. Лусию, Гренаду и Барбадос.

Все эти разговоры о культуре сравнительно новы. Это придумали политики сороковых, и за эту идею ухватились во многом благодаря тому, что она отвечала на смутную, малопонятную неудовлетворенность фантазийной жизнью, которую некоторые уже начинали ощущать. Продвижение местной культуры было единственной формой национализма, которая могла подняться среди населения, разведенного на взаимоисключающие кланы по расе, цвету, оттенкам цвета, религии, деньгам. Стоит чуть нажать, и любой такой клан может распасться на еще более мелкие составляющие. Жалкое зрелище, которое представляли собой тринидадцы во время лондонских расовых беспорядков в 1958 году, – лучшее тому подтверждение. Белые, цветные, португальцы, индийцы, китайцы считали, что никакие мятежники их не тронут; некоторые негры считали, что тронут только ямайских негров; некоторые студенты и образованные специалисты считали, что тронут только негров из низших слоев; респектабельные вест-индцы, белые, черные и коричневые, дружно считали, что «черные парни» получили поделом и что английский народ «был спровоцирован». В момент, когда вест-индцы должны были бы собраться вместе, многие постарались уклониться; вспомним, что сын миссис Маккэй Энгюс говорил всем, что он из Бразилии.

Национализм в Тринидаде был невозможен. В колониальном обществе каждый сам за себя; каждый сам должен урвать столько достоинства или власти, сколько дадут; он не обязан никакой верностью острову и почти никакой – своей группе. Понять это означает понять то политическое убожество, которое наступило в Тринидаде в 1946 году, когда после народных волнений было объявлено всеобщее избирательное право. Эта привилегия застала население врасплох. Сохранялось привычное отношение: правительство – где-то далеко, местные ничего, кроме презрения не заслуживают. Новая политика была отдана на откуп предпринимателям, увидевшим в ней широкие коммерческие перспективы. Не было никаких партий, были только индивиды. Коррупция, не то чтобы неожиданная, вызывала только веселье и даже некоторое одобрение: Тринидад всегда восхищался «изворотливым типом», который, подобно плуту из испанской литературы XVI века, выживает и торжествует с помощью своего ума в обществе, где любой высокий чин считается добытым нечестным путем.

Когда в 1870 году Кингсли посетил Сан-Фернандо, «веселый, растущий город», его расстроил только вид негритянских домов, которые «в основном были сбиты из самых разнородных и никудышных деревяшек».

После расспросов я обнаружил, что все материалы были в большинстве своем ворованные; что когда негр хочет построить дом, то вместо того, чтобы купить материалы, он крадет там доску, там палку, а где-то еще гвоздь… невзирая на тот ущерб, который наносит существующим строениям; и когда он соберет достаточную кучу, благополучно припрятав ее где-нибудь за соседским домом, то вдруг как по волшебству появляется новая хижина… Но также мне было сказано, и достаточно откровенно, тем самым джентльменом, который жаловался мне на такое положение, что такая привычка была просто наследием тяжелых времен рабства, когда кражам с других усадеб потворствовал не кто иной, как хозяин, на том основании, что если негры А обокрали Б, то негры Б обокрали В, и так дальше по алфавиту; еще один печальный пример того деморализующего воздействия, которое оказывает несправедливое положение дел, с необходимостью становящееся источником сотен других несправедливостей.

Наслаждение плутовством и обманом продолжается до сих пор. Например, постоянная «утечка» экзаменационных билетов; в 1960 году вопросы по биологии на сертификат Кембриджского университета были известны по всему острову задолго до экзаменов. Рабство, смешанное население, отсутствие национальной гордости и закрытая колониальная система удивительным образом воспроизвели мир испанского плутовского романа. То был уродливый мир, настоящие джунгли, где герой-плут был обречен на голод, если не воровал, где его забивали насмерть, если ловили, и где ему оставалось только по возможности первым наносить удар; это был мир, где слабых унижают, где власть имущие не показываются никогда, находясь вне досягаемости, где никому не дозволяется никакого достоинства и где каждый должен суметь навязать себя другим; это было общество, не знающее творчества, где единственной профессией была война.

Так и в Тринидаде: чувство собственного достоинства лучше упрятать подальше и навязывать себя всем и вся, заходя в магазин или в банк, переходя улицу или сидя за рулем. Хорошо известно, как относятся к больным беднякам в аптеках. В банках всегда лучше, если тебя обслужит экспатриант; он может знать, что на счету у тебя не густо, но он, по крайней мере, будет вежлив. На шоссе никто не сменит дальний свет на ближний ради тебя, и тебе, в свой черед, следует бить светом в упор, обучаясь особой тринидадской игре – вождению при слепящем встречном свете: пусть противник посторонится!

В мире плутовского романа насилие и жестокость общеприняты. Двадцать лет назад очень популярная калипсо призывала к повторному введению телесных наказаний:

 
Старая добрая девятихвостка!
Вмажь им как следует! Станут умнее!
Пусть валят в Карреру [14]14
  остров-тюрьма.


[Закрыть]! А ну, лизни спину
Язычком-огоньком! Языки-то прикусят!
 

В 1960 году появилась калипсо о нелегальном иммигранте с Гренады, за которым охотилась полиция, и жестокость полицейских в ней одобрялась:

 
Как этих ворюг похватали, видал?
Если видал, так ори: «Урррааа!»
Кой-кто у них, может, писал и читал,
А сказать ни один не умел там дурак!
Коп ему: «Ты, ну скажи мне „свинья“!»
Он: «швинья» [15]15
  В оригинале игра слов. Жители Гренады не могут правильно произнести слово "hog" (боров). Полицейский говорит "pig" (свинья), чтобы не дать задержанному услышать требуемое произношение. Задержанный говорит "hag" (карга) и выдает себя: он не местный. Довольно распространенный в мире способ проверки.


[Закрыть]– и они ну метелить его!
 

Сентиментальность и жестокость идут рука об руку. Один и тот же человек во время эмоциональной сцены между матерью и сыном в фильме класса Б оборачивается и говорит хрипло: «Мать это да, черт возьми, паря. Мать у человека одна», а когда показывают концлагерь в Бел сене, издевательски хохочет.

Попытка политической организации этого плутовского мира, с его склонностью к коррупции и насилию и отсутствием уважения к личности, небезопасна. Такое общество не может вдруг стать ответственным, но только ответственность может его изменить. Изменение должно идти сверху. Смертная казнь и телесные наказания, призывы к насилию должны быть строго запрещены. Аппарат государственной службы должен быть обновлен. В колониальный период государственный служащий, поскольку путь ему преграждал экспатриант, иногда куда менее талантливый и нередко такой же коррумпированный, растрачивал свои силы на мелкие плутни и интриги и срывал злость на людях. Его обязанности были обязанностями клерка, от него никогда не требовали эффективной работы, ему никогда не нужно было принимать решения. Теперь, включенный в министерскую систему, переброшенный с уровня клерка или, в лучшем случае, с чуть более высокой исполнительской должности на уровень администратора, средний государственный служащий вынужден прыгать выше головы. Презрение к людям в нем сильно по-прежнему, точно так же как и традиция сбрасывать с себя ответственность. А люди, которым приходится умолять его об одолжении, продолжают относиться к власти со страхом и неуважением. Это справедливо не только для государственной службы, но и для большинства деловых предприятий.

Необходимость работать эффективно изменит что-то в этом отношении. Эффективный государственный служащий – это в каком-то смысле внимательный государственный служащий. Продавщица в аптеке, если от нее потребуется эффективность, будет заботиться о том, чтобы ее положение не ограничивалось исключительно властью над больными бедняками; и полицейскому самому понадобится быть чем-то большим, чем хулиганом с лицензией; и, возможно, постепенно произойдет избавление от необходимости, сегодня ощущаемой сверху донизу, выказывать свою власть при помощи агрессии.

Из «Тринидад Гардиан»

Сэм Кук дает бесплатный концерт

Сэм Кук, один из ведущих американских певцов, и его «Летнее шоу» проведут бесплатный концерт в одном из тринидадских сиротских домов, на заключительном тринидадском этапе своих будущих гастролей, 9 и 10 ноября.

Это стало известно из письма от корпорации Сэма Кука, Нью-Йорк, мистеру Вальмонду «Толстяку» Джонсу, секретарю фан-клуба Сэма Кука в Тринидаде, выступившему спонсором концерта.

Бесплатный концерт состоится 11 ноября, на следующий день после концерта мистера Кука в Сан-Фернандо.

Из «Тринидад Гардиан»

Вальмонд «Толстяк» Джонс, секретарь фан-клуба Сэма Кука, неожиданно вылетел на Мартинику вчера утром, за 36 часов до того, как его кумир должен был выступать в переполненном зале кинотеатра «Глобус», Порт-оф-Спейн.

Мистер Джонс, популярный устроитель карнавалов, – тот «импресарио», который стоит за разрекламированным визитом Сэма Кука в Тринидад.

Американский певец, согласно договоренностям с мистером Джонсом, должен дать два концерта в кинотеатре «Глобус», Порт-оф-Спейн, – сегодня, и два в кинотеатре «Империя», Сан-Фернандо, – завтра. Он и шесть его музыкантов, как был оговорено в переписке, должны были прилететь в аэропорт Пьярко. До самого позднего вечера певец и его оркестр так и не появились.

Билеты на оба концерта в «Глобусе», 4.30 и 8.30 вечера, были полностью распроданы. Билеты на шоу в Сан-Фернандо продавались как «горячие пирожки», сообщили нам.

До своего отъезда мистер Джонс рассказал, что после своих четырех представлений м-р Кук даст благотворительный концерт для детей-сирот.

Агент по рекламе в Порт-оф-Спейне, потративший более 1000 долларов на рекламу концертов Сэма Кука в Тринидаде, был весьма удивлен, узнав об отъезде мистера Джонса. Он немедленно прекратил все дальнейшие рекламные акции. Вечеринка с коктейлями в честь прибытия мистера Кука, которая была намечена на прошлый вечер в Отеле «Бреттон Холл», Порт-оф-Спейн, так и не состоялась. Некоторые приглашенные гости все же появились, но были разочарованы, узнав, что мистер Кук не приехал.

Возможно, одним из самых разочарованных среди тех, кто прибыл в «Бреттон Холл» повидать мистера Кука, был американский морской офицер с военной базы США в Чагуарамасе, который рассказал, что передал «несколько сотен долларов» мистеру Джонсу, договорившись о коротком выступлении певца на военной Базе.

Трое мальчишек обсуждали эту историю, стоя вечером у лотка с кокосами рядом с Саванной.

Индус сказал: «И че тут бучу поднимать, я не втыкаю. Это ж голова! Вот это голова!»

«Во-во, и моя тетка грит, – подхватил один из негритят, – грит, это меня не обнесли, а я два бакса отдала за интеллект».

«Два бакса отдала за интеллект».Это делает всякий дальнейший анализ смешным – ведь это естественным путем возникшая мудрость и терпимость, рожденная обществом плутов. А вы как думали? Поносить такое общество на чем свет стоит можно только не зная некоторых его важнейших свойств. И это не способность обманывать и запутывать. Ибо если такое общество питает цинизм, то оно же питает и терпимость, терпимость не по отношению к кастам, религиям и т. д. – ничего такого в Тринидаде нет, – но нечто более глубокое: терпимость к любой человеческой деятельности и симпатию ко всякому проявлению стиля и ума.

В Тринидаде нет никакого раз и навсегда установленного способа делать что бы то ни было. Любое здание может оказаться личной причудой. Нет общепринятой манеры готовить, одеваться или развлекаться. Каждый может жить с кем хочет и где может себе позволить. Остракизм здесь бессмыслен, санкции со стороны любой клики можно с легкостью игнорировать. Именно в этом смысле, а не в том, какой рекламируют в туристических брошюрах, тринидадец – космополит. Он хорошо приспосабливается, он очень циничен; не опутанный прочной сетью собственных социальных условностей, он с удивлением смотрит на социальные условности у других. Он природный анархист, никогда не считающий чины и положения тем, за что они сами себя выдают. Он природный эксцентрик, если под эксцентричностью понимать самовыражение, которому не мешают ни страх быть смешным, ни классовая мораль. Если у тринидадца нет никаких моральных критериев, то не свойствен ему и куда больший грех ханжества, и он не может пожаловаться на нетерпимость во имя благочестия. Никогда не сможет он достичь той общественно одобряемой зловредности лондонского домовладельца, который превращает жилой дом в пансион, берет за него астрономическую плату и при этом еще беспокоится, не живут ли его постояльцы во грехе. Все, что делает тринидадца ненадежным, эксплуатируемым гражданином, делает его же и разумным носителем цивилизации, чьи ценности всегда человечны и чьи критерии – только ум и стиль.

По мере того как тринидадец будет становиться все более надежным и эффективным гражданином, он все меньше будет оставаться тем, что он есть. Разрыв между богатыми и бедными – между государственным служащим, профессионалом и рабочим – уже увеличивается. Классовые деления закрепляются, и в стране, где ни один человек не может бросить взгляд назад без того, чтобы не обнаружить у себя в прошлом рабочего или вора, – а иногда рабочего, ставшего вором, – члены зачаточного среднего класса уже говорят о своих «предках». Именно этот класс устанавливает теперь общественные нормы, и текучесть общества уменьшилась. С коммерческим радио и рекламными агентствами был привнесен и весь современный аппарат по безрадостному времяпрепровождению, по убийству общинного духа и заточению каждого в отдельной клетке одинаковых амбиций, вкусов и эгоизма, – иными словами, пришли классовая борьба, политическая и расовая.

Когда люди говорят о расовой проблеме в Тринидаде, они не имеют в виду отношения между белыми и черными. Они имеют в виду соперничество между неграми и индийцами. Белые будут отрицать это, настаивая на том, что основной проблемой остается то презрение, которое испытывает их группа ко всем не-белым. Но теперь редко когда услышишь жалобы на предрассудки белых, и довольно часто можно услышать, как белые бичуют себя за эти предрассудки перед черной аудиторией. Они делают это, передавая возмутительные высказывания представителей своей группы и отмежевываясь от подобных чувств.

Но факт состоит в том, что власть в Тринидаде распределена равномерно – белые в бизнесе, индусы в бизнесе и в профессиональных сообществах, негры в профессиональных сообществах и на государственной службе, – так что расовые оскорбления лишаются всякого смысла. То, что калипсоньеро по кличке Воробей предсказывал совсем недавно, уже отошло в прошлое:

 
Ну, как посмотришь, куда все идет,
Все, что там с ниггерами было, пройдет,
И скоро по всей Вест-Индии раздасца:
«Пожалста, мистер Нигер, пожалста!»
 

Несмотря на оскорбительные высказывания, которые позволяют себе белые (в основном ради игры на публику), никаких злых чувств по отношению к местным белым на Тринидаде нет, а вот враждебность по отношению к «экспатам» возрастает. То, что они занимают высокие должности, – угроза, унижение, напоминание о тех днях, когда высшие посты принадлежали только экспатриантам, и о тех предрассудках, которые встречались в Англии. Но эта враждебность не распространена: она не выходит за рамки некоторых наиболее уязвимых категорий среднего класса.

Фактическое преодоление предрассудков белых было неизбежно. Культурно негры были связаны с белым миром в целом, а не с местными белыми, которые мало интересовались образованием и редко получали профессиональные навыки. Развал колониальной системы сделал очевидным их малую пригодность к чему бы то ни было и в то же время выпустил на волю сдерживаемые амбиции куда лучше подготовленных цветных. Помогло и хаотичное социальное деление. Каждая из множества мелких клик острова считает себя элитой. Экспатрианты считают элитой себя, точно так же, как и местные белые, бизнесмены, специалисты, высшие госслужащие, политики, спортсмены. Такое устройство, при котором большинство людей даже не знает, что их исключают из элиты, оставляет каждого относительно довольным. Но важнее всего, что та враждебность, которая могла направляться на белых, была перенаправлена на индийцев.

По всему Карибскому региону желание негра самоутвердиться является величиной постоянной. Это приводит к столкновению с белыми, цветными, китайцами, сирийцами и евреями на Ямайке, белыми и цветными на Мартинике и с индийцами в Тринидаде. Враждебность между индийцами и неграми на первый взгляд озадачивает. У них, на всех уровнях общества, один язык, одни устремления – у мамы чудесный« Велор» – и развлечения постепенно становятся одними и теми же. Их интересы не сталкиваются. Негр – городской житель, индиец – сельский. Негр с хорошим почерком и головой интригана идет на государственную службу, индиец со сходными задатками отправляется в бизнес. Оба получают профессию.

С недавних пор, когда индусы стали устраиваться на государственную службу, а негры с малых островов попытались втиснуться в таксомоторный бизнес, можно было наблюдать случаи прямого соперничества. Но все равно перевешивает давнишнее разделение труда, которое настолько привычно для тринидадцев, что они вряд ли даже его осознают. Никто, даже индиец, не наймет каменщика или плотника, если тот не негр. И чем ниже по социальной лестнице мы спускаемся, тем сложнее разделение труда. Негры продают мороженое и его различные варианты: пьяное мороженое, мороженое в пачке, мороженое в шариках. Индийцы продают замороженный шербет. До войны индийцы подметали улицы, негры выгребали помойные ямы. Каждый испытывал глубокое презрение к другому, и когда во время войны негры с малых островов начали подметать улицы, то многие индийцы расценили это как очередное доказательство того, что от них уходит былая сила и доблесть предков.

В Сент-Китсе, если только мигрант на «Франсиско Бобадилье» не врал, негр может с некоторым успехом выпекать хлеб. Но Сент-Китс это Сент-Китс. В Тринидаде, если негр откроет булочную, он подвергнет себя большому риску, а если прачечную – он прямо-таки нарывается на неприятности. Что бы ни говорилось за кулисами, тринидадцу нравится чувствовать, что вещи ему стирали, а хлеб пекли либо белые, либо желтые (китайские) руки. Точно так же, несмотря на все жалобы на белых и светлокожих служащих в банках, негров не покидает чувство, что черные люди, даже когда им можно доверять, просто не умеют обращаться с деньгами. В денежном отношении и среди индийцев, и среди негров существует почти суеверие относительно ненадежности собственной расы; вряд ли найдется тринидадец, который бы никогда не сказал или не почувствовал «не повезло мне с расой». Этот аспект многорасового общества ускользает от внимания социологов.

Все это выглядит мирно. Но на самом деле Тринидад на грани гражданской войны. Винить тут надо политиков, но должна была существовать и первоначальная антипатия, над которой потом можно было поработать политикам. Масла в огонь подливет и яростное соперничество между индийцами и неграми в том, кто кого сильней презирает. Этим занимаются любители либерализма, которые не могут отказать себе в удовольствии обращаться к своим с призывами быть «к тем» толерантными и впадают в крайнее раздражение, когда «те» либералы призывают своих быть толерантными «к этим». Кто кого начал презирать первым – тоже предмет для соревнования.

Достаточно просто сказать, что эта неприязнь имеет место. Как я уже говорил, негр испытывает глубокое презрение ко всему не-белому, его ценности – это ценности белого империализма в его самом фанатичном виде. Индиец презирает негра за то, что тот не индиец; вдобавок, он усвоил себе предрассудки белых против негров и с рвением новообращенного считает негром всякого, у кого есть хоть капля негритянской крови. «Эти две расы, – как замечал Фроуд в 1887 году, – куда дальше отстоят друг от друга, чем черная от белой. Азиат больше настаивает на своем превосходстве, возможно, из страха, что если не будет этого делать, белые об этом забудут». Как обезьяны, молящие об эволюции, претендуя каждый на то, чтобы быть белым больше другого, индиец и негр обращаются к неназывае-мой белой аудитории, чтобы та видела, как сильно они презирают друг друга. Это презрение вскормлено отношением белых к цветным, но ирония состоит в том, что антагонизм между неграми и индийцами достиг расцвета тогда, когда предрассудки белых потеряли всякое значение.