Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Была уже ночь, когда Удит меня разбудил. Миссис Джаган вернулась в Джорджтаун; доктор Джаган был в Нью-Амстердаме. Мне предстояло провести ночь в Порт-Моурантсе. Удит, серьезный и дружелюбный, предложил мне кувшин воды освежиться, а затем пригласил на долгую прогулку вдоль главной улицы, ярко освещенной витринами магазинов и новых кафе и заполненной людьми, отправившимися Провести воскресный вечер в кино. Мы говорили о диверсификации земледелия в регионе; Удит рассказал, что сейчас вводится выращивание какаовых деревьев. Контраст между Удитом и его братом совсем неудивителен, это частое явление во многих вест-индских семьях, которые курьезным образом относят себя к «среднему классу», не вполне понимая смысл этого понятия.

После ужина я с матерью доктора Джагана смотрел фотоальбом. Он был очень затрепенный. Интересная фотография была только одна – ее доктор Джаган прислал из Америки, когда учился там. Это студийная фотография, сделанная фотографом, лишенным воображения: ослепительно красивый молодой человек смотрит через плечо явно не без сознания собственной красоты: никак не лицо политика или человека, которому предстоит пойти в тюрьму за заговор с целью сжечь Джорджтаун. Если миссис Джаган и гордилась сыном, она этого не показывала. Она почти не говорила о нем, и когда мы закрыли альбом, ее больше волновала моя семья и я сам. Я слишком много курю, нанося вред своему здоровью, не хочу ли я попробовать бросить? И выпивка: это еще одна плохая вещь, – она надеялась, что этим я не увлекаюсь. Пока мы разговаривали, дети Удита принесли свои школьные учебники и трудились за обеденным столом при свете лампы «Петромакс». В доме было проведено электричество и висели электрические лампы, но подача электричества была в руках нескольких предпринимателей, владельцев небольших электростанций, и, похоже, с ними не всегда удавалось договориться. Кто-то уже рассказывал мне об одном таком предпринимателе, который «чересчур задирает нос», чтобы продолжать пользоваться услугами его станции.

Доктор Джаган должен был вернуться в Порт-Моурантс утром, чтобы выступить с речью на общественном собрании в кинотеатре «Рупмахал» по поводу плана перераспределения земель. Когда я отправился в кинотеатр, жена Удита попросила меня убедить Чедди «зайти попить чаю». Эту просьбу пришлось отклонить, поскольку доктор Джаган уже был на сцене кинозала, с целой толпой государственных лиц, негров, португальцев и цветных, рассаженной позади него на складных стульях. Администраторы были и костюмах, инженеры в шортах хаки и белых рубашках.

Тех, кто задавал вопросы, просили говорить со сцены, и вновь и вновь доктор Джаган объяснял людям, безуспешно подававшим заявления на землю, что их заявления внимательно изучались и предпочтение отдавалось самым нуждающимся. Наконец, на сцену стали подниматься те, кто землю получил. Они стояли прямо, манжеты их рубашек с длинными рукавами были застегнуты, и они говорили мягко, словно чувствовали враждебность безземельных, составлявших большую часть аудитории. Некоторые из них возражали против вмешательства правительства, некоторым не нравилось пасти свой скот там, где прикажут, некоторые возражали против предложений по ограничению земельных участков.

Доктор Джаган:Сколько у вас земли?

Задавший вопросотвечает неразборчиво. Шепот в аудитории: «Глядите на него! Глядите! Теперь чуть не шепотом шепчет!» Доктор Джаган:У вас есть сотняакров?

В аудитории вздохи удивления, настоящего или разыгранного, смешанного с удовольствием от того, что наконец публично разоблачается давно известный секрет. Задавший вопрос хлопает себя шляпой по бедрам и стоит впериншись в доктора Джагана.

Доктор Джаган:И сколько из этих ста акров вы засеяли? Задавший вопросотвечает неразборчиво.

Доктор Джаган:Двенадцать акров. У вас сто акров, и вы с сыновьями засеваете двенадцать. Я один, мужчина, с одним большим ножом, смог бы справиться лучше (доктор Джаган меняет теперь интонацию с разговорной на ораторскую). В этом проклятие этой страны. Сколько людей без земли. И столько хорошей земли не используется и просто пропадает. Это одна из тех вещей, которой наше правительство собирается положить конец.

Аудиториявыражает одобрение, переходящее в насмешки, когда задавший вопрос, сжимая свою шляпу, сползает со сцены, не поднимая глаз. Поднимается еще один желающий задать вопрос и говорит некоторое время. Аудитория продолжает насмешничать, и доктор Джаган поднимает руку, прося тишины.

Доктор Джаган:Хорошо. Вы засеиваете пятнадцать акров. Вы много работаете на земле, вы содержите жену и пятерых детей и не хотите, чтобы правительство или кто-либо еще приходил к вам и говорил, что вам делать или куда привязывать корову. Хорошо. Мы знаем, что вы много работаете. Но! Твоя корова, она ить в чьем поле гуляет? Насос твой – он откуда качает? Из чужой земли, вот ить откуда! А тот, чья земля? С ним-то чё? Дружный рев восторга перед тем, как умно доктор Джаганразбил аргументы, вначале казавшиеся справедливыми и неотразимыми.

Все шло таким путем до тех пор, пока не пришел момент кульминации. Ее с хихиканьем готовили несколько безземельных на задних рядах; возможно, они состояли и в партии. Некий персонаж, босой, в рубашке и брюках хаки, держась как подвыпивший человек в забавной растерянности, поднялся на сцену под шутливые аплодисменты аудитории, не прекращавшиеся все его выступление. На сцене он произнес страстную и выдержанную речь от имени безземельных. Это было блистательно проведенное представление, от начала – «я образования не получил и сказать не умею» – до понятных присутствующим местных шуток и сокрушительного порицания эгоизма и жадности, которые являются корнем всех бед Гвианы. После того как он закончил, сказать было больше нечего. Инженеру в белых шортах оставалось лишь вывесить карты и объяснить какие-то технические детали.

И тем не менее, доктора Джагана после митинга окружили и заставили пройти по всем пунктам, которые только что объяснялись. Была и особая жалоба: власти заставляют платить налог на омнибус, а у меня такси – доктор Джаган, сделайте что-нибудь. Такси стояло во дворе кинотеатра: это был микроавтобус, способный вместить десятерых.

Было уже за полдень. У нас не было времени пойти попить чаю с женой Удита. Доктор Джаган должен был открывать фабрику маниоки в Джорджтауне в пять, его сын, который ждал нас в Нью-Амстердаме, хотел вернуться вовремя, чтобы успеть на дневной сеанс фильма про ковбоев. Мы отправились в Нью-Амстердам с несколькими чиновниками и помчались по дороге, которая здесь была заасфальтированной и гладкой. В машине слышался стук, он продолжался, нарастал; мне этот звук был знаком по случаю, произошедшему со мной перед отъездом из Тринидада. Мы остановились, осмотрели колеса: передние держались нормально, а задние сильно болтались. Сняв левый диск, мы обнаружили, что все гайки отвинчены и слезают с болтов так, что вот-вот слетят. Это было очень странно.

«В эти выходные вы наблюдали политику в чистом виде», – сказал мне доктор Джаган за ленчем в Правительственном доме Нью-Амстердама. «Если вообще хочешь научиться думать, надо ехать за границу».

Доктор Джагана все видят по-разному. Одни не доверяют ему, потому что он коммунист; другие не доверяют ему потому, что он перестал быть коммунистом и всего лишь один из колониальных политиков, желающих власти. Одни считают, что он ведет расовую политику. Другим кажется, что это ему не удается. («Я ненавижу Чедди, – сказал мне как-то хорошо образованный индиец. – Чем больше я на него смотрю, тем больше ненавижу. Однажды утром индийцы этой страны проснутся и узнают, что Чедди продал их с потрохами»). Есть и те, кто считает, что доктор Джаган представляет собой радикальное изменение в расовой системе: он же не белый, – об этом мне напомнил один негр (об этом вообще легко забывают). При существующей колониальной системе многие коричневые и черные, у которых черная и коричневая кожа, но которые «держатся в рамках», с трудом прощает такое.

Колониальная ситуация в Вест-Индии уникальна, потому что Вест-индские земли во всей их расовой и социальной сложности – это кровь и плоть империи, так что отход от империи почти не имеет смысла. В такой ситуации единственной силой, способной вдохнуть жизнь в народ, является национализм. Мне кажется, что в Британской Гвиане в 1953 году, помимо напускной храбрости, накипи, бравады, существовал конструктивный национализм. Это было достижением Джаганов, мистера Бернхема и их коллег, и его уничтожили отмена конституции и незаслуженное унижение – роспуск армии. Недавно преодоленный колониализм легко возрождается снова. Под давлением извне страна утратила единство, точно так же, как вест-индцы в Лондоне во время волнений в Ноттинг-Хилле, и общая энергия, уже собранная в единую силу, которая должна была направиться на упорядоченную и давно назревшую, перезревшую даже социальную революцию, рассеялась в расовых противостояниях, партийной борьбе и простом страхе, создавая ту самую неразбериху, которая для сегодняшней Гвианы куда опаснее, чем якобы готовившийся заговор 1953 года.

Отчаяние здесь вселяет тщета, бессмысленность действий. Ведь, говоря о Гвиане, мы говорим о стране, скромные ресурсы которой еще и используются неправильно, а география навязывает ей такую администрацию и такие государственные проекты, которые совершенно не соответствуют ее доходам и количеству населения. Мы говорим о дамбе, которая постоянно рушится и ремонтируется, рушится и ремонтируется, о плотинах, которые из-за нехватки средств строят из грязи, о грунтовых дорогах и пунктире экспериментального покрытия, о дорогах, которые необходимы, но которые еще не построены, о разваливающемся железнодорожном сообщении («Три четверти пассажирских подвижных составов устарели и уже приближаются к той отметке, после которой ремонт невозможен, – говорится как бы между делом в небольшой заметке в правительственной газете, посвященной „Программе развития“»); о трех натруженных «дакотах» и двух груммановских гидросамолетах Авиалиний Британской Гвианы. И еще думаешь об улицах Албуистауна, на которых детей как в школьном дворе на перемене.

* * *

Американец средних лет с грубоватым угрюмым лицом прислонился к одной из колонн галереи вдоль ветхого здания Авиалиний Британской Гвианы на аэродроме Аткинсона. Что он американец, я догадался по одежде: уж очень говорящими были его соломенная шляпа и брюки цвета хаки, да и очки тоже. Еще он был с фотоаппаратом и жевал. Свой багаж в полиэтиленовых пакетах он раскидал по полу вокруг себя, а перемещаясь, брал все пакеты с собой. Такая предосторожность казалась чрезмерной, поскольку людей вокруг было мало и всем нам было по дороге: полдюжины добытчиков алмазов, доктор Талбот и я. Доктор Талбот собаку съел на жизни во внутренних районах. Он чувствовал себя на своем месте только в буше, за лечением зубов индейцам. Свой багаж он перевязал веревкой, а с собой носил зонтик – странно смотревшийся в сочетании с белой панамой – и несколько книг, в основном о врачах.

Мы направлялись в Камаранг, на юго-запад, к горе Рорайма, где встречаются границы Британской Гвианы, Бразилии и Венесуэлы. Камаранг – это индейская резервация, которую открыли лишь недавно. На въезд туда до сих пор требуется разрешение правительства, а добытчикам алмазов разрешают находиться там только проездом по пути к алмазным полям.

«Дакота» прилетела из Рупунуни, с нее сняли груз – фасованную говядину, – и мы поднялись на борт. Американец, отказавшись от помощи грузчиков, обвязался и обвесился своими пакетами и покачиваясь забрался в самолет. Потом, очень тщательно и неторопливо, он отвязал и отцепил все свои пакеты, сложил их в хвосте самолета, выбрал место, протер его от пыли платком, сел и сосредоточился на застегивании ремня безопасности, при этом безостановочно жуя; взвешенность его действий прерывалась какими-то резкими набрасывающимися движениями, как у человека, который некоторое время следит за мухой, а потом резко хлопает по ней рукой.

Через несколько минут мы покинули побережье. Над Бартикой мы видели проблеск красной дороги, ведущей к золотым месторождениям Потаро, потом – бесчисленные лесистые острова, которыми поперхнулась река Мацаруни, а потом пошли леса и леса. Мы перестали смотреть в маленькие овальные иллюминаторы и просто слушали шум моторов. Добытчик-негр рядом со мною читал джорджтаунскую «Кроникл». Он заметил, что я заглядываю ему через плечо, и протянул мне газету. Статья на первой странице была посвящена безобразным условиям жизни в районе Каиани, где добываются полезные ископаемые. Рабочие, как выяснилось, не имели ни врача, ни администрации и полностью зависели от венесуэльских властей. Это поведал «Кроникл» рабочий по имени Агриппа, и в статье цитировались его слова: «Порежут человека в драке, а присмотреть за ним некому – ни доктора нет, ни полиции».

Так же неожиданно, как и по пути в Рупунуни, начались горы. Но у них вершины были плоские, свидетельствующие о том, что здесь было плато, которое осело и раскрошилось, оставив лишь стены серого камня, как у гигантского замка, четкие, с аккуратными башнями, одна башня почти квадратная, другие совершенно круглые, а вниз по этим стенам сбегали и разбегались в брызгах тонкие белые следы, оставленные водой. «Удивительны эти каменные стены; сломленные судьбою, замки пришли в упадок; творения гигантов рассыпаются в прах». Этот школьный текст вернулся, помимо воли, после стольких лет; но англо-саксонский поэт говорил о заброшенном городе Бате, а здесь был затерянный мир Конан Дойля.

Мы приготовились к посадке. Я вернул «Кроникл» владельцу, который сказал: «Так ты чего, прочел это, да? Агриппа это я. Газетам надо правду говорить. С ними не шути!»

Билл Сеггар, местный уполномоченный, встретил нас у трапа. Доктор Талбот должен был ночевать у него. Нам с американцем предстояло делить один номер в гостинице. Несколько мальчиков-индейцев отнесли туда наш багаж, и американец каждому аккуратно выдал на чай. Пока я разбирался со свертками, американец вышел на веранду, когда я вышел из комнаты, он вошел внутрь. Мы не разговаривали.

Поселение в устье Камаранга расположено вокруг взлетно-посадочной полосы, которая находится у слияния рек Камаранг и Мазаруни. С гостиничной веранды открывался вид на черную стеклянистую Мазаруни, прямо у подножья скалы; недвижная вода между стенами деревьев, ясно отражающимися на одной стороне, смутно – на другой, и голубая гора Рорайма с плоской вершиной, далеко-далеко, где река кончается. Я спустился по утесу к краю воды. Три индейские девочки шептались и хихикали, сидя на валуне, – впервые я увидел улыбающихся индейцев. Двое мальчиков, хихикая, прогребли мимо в лодке из древесной коры, которая, казалось, скользила по гладкой темной воде. Это было похоже на иллюстрацию в детской книжке о детях далеких земель, которые должны уметь всякие трудные вещи.

Возле одного из недостроенных домов я встретил троих старателей, летевших с нами в самолете. Один был индиец, двое других негры – коричневый и черный. Индиец – я заметил среди немногих его пожитков бутылку перечного соуса – мгновенно разговорился, коричневый негр тоже говорил, а черный хранил молчание и почти не смотрел на меня. О гвианских старателях знают все, и эти люди, признав во мне осведомленного туриста, старались соответствовать своей репутации. Индиец рассказал, что он ныряльщик. Я выказал восхищение, которого от меня ожидали. «Самый лучший способ бедняку заработать на жизнь,» – сказал «говорящий» негр. Индиец заговорил о погружении в воду. Иногда, сказал он, можно оставаться под водой полдня. Нужно все делать с умом. «Человек безрассудный и полчаса не продержится». Я спросил негра, не из Джорджтауна ли он. Он смутился и сказал, что «приехал с другой земли». Это значило, что он островитянин с малого острова; дальше я не расспрашивал. Что-то перелетело на одну из грубых деревянных колонн и уселось у меня над головой: это был паук, переносивший большой белый диск с яйцами под брюхом. Я попрощался со старателями, когда они развешивали на ночь свои гамаки, под ними текла черная Мазаруни, гора Рорайма смутно виднелась вдали.

Билл Сеггар пригласил меня на ужин. Он пригласил и американца, но американец, пробормотав что-то о том, что он не ест чужую еду, отклонил предложение, и, проходя мимо гостиницы, я видел, как он на кухонной веранде аккуратно открывает консервную банку, вытащенную из очередного полиэтиленового пакета. В простом деревянном доме Билла Сеггара, хорошо оснащенным книгами и журналами, с индейскими поделками на некрашеных стенах, сидел и читал доктор Талбот. Он уже вырвал несколько зубов.

Сеггар крикнул мне из душа, чтобы я взял себе чего-нибудь выпить. Я взял из холодильника пиво, – напоминая себе с чувством вийы, что всё привозят с побережья, – и доктор Талбот объяснил мне все о трубке, через которую стреляют отравленными стрелами, об этих стрелах с черными наконечниками и о шитых бисером мешочках, «которые в наши дни, к, сожалению, носят, пододеждой». Доктор Талбот был романтик. Он не доверял механическому прогрессу и сожалел о тех днях, когда путешествие во Внутреннюю Гивану было и вправду путешествием во Внутреннюю Гвиану, а не увеселительной поездкой на «дакоте». Он не жаловал даже моторные лодки: на следующее утро мы должны были плыть вверх по Камарангу на миссию в Паруиму, у границы с Венесуэлой, на катере миссии, а он бы предпочел проделать этот путь верхом.

К нам присоединился высокий худой летчик-португалец, который на следующий день должен был перевозить старателей на алмазные поля в светло-вишневом одномоторном самолете, который я видел на посадочной полосе. Пилот не любил, когда старатели остаются в индейских поселениях дольше необходимого, и рассказал мне, что Дионис, тот индиец, который беседовал со мною о подводном погружении, не имел никаких шансов попасть в район добычи алмазов. Та же самая «дакота», что привезла Диониса из Джорджтауна, привезла с собой и рекомендацию его не нанимать.

Билл Сеггар вышел из душа, и участники ужина оказались в полном составе, когда пришел из своей благотворительной аптеки по ту сторону взлетно-посадочной полосы негр-фармацевт мистер Европа (Агриппа, Дионис, мистер Европа – я не уставал дивиться этим камарангским именам). За большим деревянным столом у Саггара, под вопли летучих мышей на крыше, мы разговаривали о проблемах Гвианы. Мистер Европа говорил о расе и рабстве; он напомнил нам без всякой злобы, что индейцы охотились за беглыми рабами, и мы заговорили об индейцах.

Они рассказали мне о воздействии алкоголя на индейца: он явственно вспоминает оскорбления и несправедливости многолетней давности, о которых уже позабыл, и становится опасен для окружающих. И я услышал о канайма,наемном убийце, вселяющем ужас в индейцев. Канайма – человек, преданный своему делу, он живет отдельно от всех, постится перед убийством, которое производится чудовищным способом и включает в себя связывание в узел кишок жертвы. Канайма теряет свою власть, если о нем узнают. Таким образом, он открывает себя только жертве. Вот почему в пустынных местах индейцы предпочитают не оставаться в одиночестве, хотя это тоже небезопасно, поскольку – кто знает? – твоим спутником может оказаться канайма. Для индейцев, однако, не существует спасения от канайма, потому что канайма – больше чем убийца: он и есть Смерть. Индейцы никогда не умирают естественной смертью: их всегда убивает канайма.

На станции была собака, мощное, красивое животное, которое жило в постоянном страхе. Оно боялось темноты, насекомых и неожиданных движений. Когда мы с летчиком при свете электрического фонаря пробирались к гостинице, собака шла впереди, всегда держась колеблющихся электрических лучей, как актер, ловящий неверный свет рампы. В гостинице собака потерлась нам о ноги, ища утешения. Огни три раза мигнули – это было предупреждение Сеггара, что он выключает свет – и вскоре над станцией опустилась тьма, а с выключением мотора и тишина. Я ушел от собаки с неохотой; она испугалась жука и легла у меня в ногах.

Мой американец спал под сеткой от комаров, развешаной на обручах и кронштейнах, которые он извлек из очередного пакета. Над моей постелью не было такой сетки, и у меня было только слово Сеггара, что там нет комаров. Я уже собирался залезть в постель, как вспомнил, что днем американец перебирал постель и тщательно исследовал ее. Это воспоминание о предосторожностях американца сейчас встревожило меня. Я с чрезмерной жестокостью разбросал постель и стал как можно тише ползать по ней, изучая ее при свете фонаря.

В семь утра лодочники Паруимы поднялись к нам, громко топая резиновыми сапогами. Американец, одетый и упаковавший москитную сетку, завязывал один из полиэтиленовых мешков и извинялся перед лодочниками, что не готов: он встал лишь в половине седьмого. Я тоже ехал на лодке. «Если бы знал, что вы едете, – впервые обратился ко мне американец, – я бы вас разбудил». Я вскочил с постели, плеснул в лицо водой, выпил чашку тепловатого «Нескафе» и побежал к Сеггару забирать доктора Талбота. Тот только что уселся за обильный завтрак, казалось, совсем не спешил, и выражал сильное недовольство американцем. Я прошелся до реки. Американец был уже в моторной лодке, совсем один, окруженный своими полиэтиленами. Я вернулся в гостиницу, выпил чашку какао, а затем прошелся до аптеки, где мистер Европа, служивший еще и почтмейстером, распространял марки Камаранга. С ним был Агриппа и еще один старатель, пожилой, в очках, похожий на школьного учителя, который вынул стеклянный пузырек и показал мне алмазы, достающиеся в добычу тем, кому повезет: они напоминали кусочки камня, стекла и отломанных карандашных кончиков, они и были размером с карандашный кончик.

Наконец мы собрались. Но отъезжали мы от берега Камаранга, и американцу пришлось выгрузиться из моторной лодки, в которой он уже так прочно обосновался, оставив пакеты, подняться на холм, пройти через взлетно-посадочную полосу и спуститься вниз к камарангскому берегу.

Отчалили. На носу лодки стоял индеец; потом он уселся на весло, положенное на борта, и больше не шевелился. Меня завораживала его неподвижность, а однообразие поездки – неизменный шум, неизменная река – делало ее почти непереносимой. Час за часом я должен был видеть прямо перед собой эту широкую спину в голубом шерстяном свитере, эти неподвижные резиновые сапоги, эти руки, лежащие на весле. Я сфотографировал его несколько раз, зарисовал и снова сфотографировал. Он должен был предупреждать об опасностях, в особенности о потопленных деревьях, которыми сплошь замусорены речные берега. То ли ему, то ли нам повезло: за целый день он не издал ни одного предупредительного выкрика.

Гладкая вода была черной с тепло-коричневыми оттенками; узкая река с покрытыми лесом берегами казалась запертой. Иногда мы встречали лодки с индейцами, которые были светлее и красивее, чем индейцы в Рупунуни. Пришвартованная лодка из древесной коры и неровная тропинка вверх по берегу с натоптанными коричневыми земляными ступенями указывала, что тут чей-то дом. Низкое сооружение из древесных ветвей, похожее на стойку ворот, отмечало место для отдыха. Птицы, всегда парами, играли возле лодки: большие серые и маленькие с иссиня-черными крыльями и белыми грудками. Доктор Талбот сказал, что когда он впервые ехал вверх по Камарангу, серые птицы оставались возле лодки всю дорогу. Теперь они летели на сто или больше ярдов впереди, потому что индейцы стреляют в них ради забавы. И правда, с кормы поднялся индеец с винтовкой, его друзья что-то говорили и сопели в ожидании, лодка замедлила ход, чтобы он мог занять позицию на носу, перед нашим неподвижным сторожем. Индеец повернулся к нам и расплылся в улыбке. «Не обращайте внимания, – раздраженно сказал Талбот, отворачиваясь, – это чтобы порисоваться».

Я и не обращал никакого внимания и постарался вместо этого сделать какао на речной воде, которая, как сказал доктор Талбот с почти собственнической гордостью, была вполне чистой. Американец, который сидел теперь позади нас, коротко отказался: он не хотел использовать «чужую еду». Доктор Талбот уронил чашку, когда пытался зачерпнуть воду из реки. Однако холодное какао было сделано, – речная вода цветом была почти что vin arrosé, – и я уже подносил чашку к губам, когда услышал винтовочный выстрел и залил какао брюки и рубашку. Индейцы разочарованно вздохнули: птица не попалась. Позже, пытаясь ополоснуть чашку, я уронил ее. За спиной я слышал, как американец дует и прихлебывает из чашки горячий кофе, налитый в термоса, который он приготовил еще с утра. А еще он ел вкусные бутерброды из герметических целлофановых пакетов.

В полдень мы остановились у деревни, которая, понижая уровень наших притязаний на то, чтобы считать себя настоящими путешественниками, состояла из ряда опрятных домов из дерева и рифленого железа. Это было отделение миссии Параима. Американец пощелкал фотоаппаратом, и каким-то изощренным окольным путем, привлекшим к себе немало общего удивления и интереса, приступил к отправлениям некоторых естественных надобностей. Индейцы купили хлеб из маниоки [20]20
  Маниока – быстрорастущий кустарник с корнями-клубнями (длиной в 1 метр), богатыми крахмалом, из которых получают муку.


[Закрыть], белые волнистые круги около двух футов шириной и в полдюйма толщиной, с которыми они чрезвычайно просто обращались, свертывая их в трубочку и запихивая в углы корзин. Доктор Талбот тоже купил такой диск; его принес к лодке очень маленький мальчик, которого диск наполовину закрывал. Я попробовал кусочек. Хлеб был жесткий и грубый, с кислым запахом и почти безвкусный. У нашего «голубосвитерного» сторожа между двумя такими хлебными досками лежало несколько кусков мяса. В его лице читалось наслаждение. Он уселся на весло; кто-то передал ему миску риса с красными крапинками, и он ел его черпаком из куска этого хлеба.

Огромные коричневые и серые глыбы, огромные разбитые валуны, обтесанные, резные, стали появляться теперь по речным берегам. Иногда они были квадратные, громадные, потрескавшиеся: они казались руинами построенных гигантами фортификационных сооружений. На этих камнях, на почве всего в несколько дюймов, росли огромные лесные деревья, их корни распространялись во все стороны, так что вся почва, казалось, была создана из корней, а деревья вырастали словно из ничего. Множество деревьев повалилось в реку, их зеленые, белые и черные стволы создавали со своими отражениями аккуратные буквы V, а также сложные узоры из ломаных ветвей и отдельных белых пней. Лианы висели на лесной стене как спутанный клубок белых кабелей, иногда падавших вниз плашмя и продолжавшихся в своем отражении. Это пейзаж не для фотоаппарата: тропический лес лучше передается гравюрами на стали из прошлого века.

Все притихли, доктор Талбот читал какой-то роман в бумажной обложке, о котором я никогда не слышал. Я вынул свою книжку, пингвиновское издание «Имморалиста» – я читал его из чувства долга и мучился с ним по заслугам, – и мгновенно забеспокоился о названии, которое может быть понято как непристойное. Доктор Талбот предупредил меня о запретах, действующих в миссии, на катере которой мы ехали: сигареты нельзя, алкоголь нельзя, кофе, чай, перец, мясо, рыбу тоже нельзя, петь и свистеть тоже нельзя, только церковные гимны. Мы уже нарушили несколько правил. Американец пил кофе, а я постоянно прикладывался к виски, чтобы заглушить неприятное ощущение от намокшей в какао одежды. А еще я курил.

Держась между скал, крича что-то индейцам на берегу, мы добрались до волока. Слышался рев водопада. Солнце освещало один берег, и вода, которая в тени была черной, стала цвета вина в поднятом к свету бокале, с танцующими светящимися пылинками. Лодку разгрузили. Доктор Талбот и я доверили свой багаж индейцам и с трудом стали пробираться по грязи между высокими прямыми белыми деревьями разного охвата. Несколько раз мы поскользнулись. Американец не допустил, чтобы кто-то прикасался к его пакетам; обвесившись ими, он медленно, очень медленно, покачиваясь еще сильнее, чем на аэродроме Аткинсона, нашаривал путь по хлюпающей грязи. Мы ждали его на другой стороне; и когда, после долгих минут, он появился, на его помятом, усталом лице не было признаков ни одержанной победы, ни принесенной жертвы.

Наше путешествие почти закончилось. Через несколько минут мы были рядом с Параимой. Деревня лежала слева, в другую сторону – расчищенное взлетное поле. Палмер, английский атташе по вопросам сельского хозяйства, человек хрупкого телосложения, едва за двадцать, одетый в брюки цвета хаки, холщовые туфли и большую соломенную шляпу, вышел на берег, чтобы поприветствовать нас. Особенно он был рад доктору Талботу: в миссии было много больных, и даже пастора с семьей болезнь не обошла. Доктор Талбот выгрузился вместе с книгами и зонтиком; он останавливался в доме деревенского головы. Мы прошли еще несколько сотен ярдов до миссии и увидели на берегу двоих детей в плавках, белокожих, светловолосых и веснушчатых – поразительное зрелище после целого дня на реке, в лесу, среди индейских лиц.

«Вы кто?» – спросил мальчик постарше, предупреждая мой вопрос. Его американский акцент добавил нереальности всей этой встрече и сделал немного дерзким простои и законный вопрос.

Его отец, пастор, моложавый, высокий, худой, с очками на носу, спустился с высокого берега к черной воде.

«Меня зовут Винтер», – сказал американец, протягивая вперед бугристую, неожиданно большую руку. Сравнив его акцент с акцентом пастора, я понял, до какой невероятной степени мистер Винтер южанин.

Мы вскарабкались вверх по берегу. Миссия, целый комплекс деревянных строений, расположенных кругом, стояла на склоне, на конце большой росчисти, еще топорщащейся пнями, что указывало скорее на опустошение, чем на развитие. Большие валуны, такие, как мы видели на реке, вросли в землю. Кое-где догорали корни деревьев: пламени не было – густой белый дым.

Американцы, казалось, воздействовали друг на друга. Мистер Винтер, уже не столь трепетно относящийся к своим пакетам, монотонно и невнятно тянул слова, как будто освобождаясь от всего того, что было закупорено в нем в течение двух дней молчания. Пастор становился все сердечнее, а его акцент все резче. Он пригласил нас на ужин и очень сожалел, что не мог сделать для нас большего.

«Если бы жена моя не болела, мы рады были бы принять вас у себя дома», – сказал он.

Неожиданно гудение мистера Винтера прекратилось. Когда пастор обмолвился о желтой лихорадке, мистер Винтер оглянулся, как будто в поисках своих пакетов, опять помрачнел и сказал, что не любит пользоваться «чужой едой».