Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

После отмены рабства испанский закон был заменен английским, который определил основные права личности, и поскольку остров, в качестве завоеванной королевской провинции, был под прямой властью Лондона, где правительство испытывало постоянное давление антирабовладель-ческих общественных организаций, то группу плантаторов можно было контролировать. В Тринидаде сегодня сложно обнаружить какие-либо следы рабовладения; в Британской Гвиане, Суринаме, на Мартинике, Ямайке от прошлого не убежать. В 1870 году Кингсли считал, что негр в Тринидаде живет лучше, чем рабочий в Англии. Фроуд [6]6
  Фроуд Джеймс Энтони (1818–1894) – англ. историк.


[Закрыть]в 1887 году, «видя безмерное счастье черной расы» мог только предостерегать, что «силы, завидующие слишком совершенному человеческому счастию, могут найти способ нарушить благоденствие вест-индского негра».

Иммиграция продолжалась в течение всего столетия. Уже в 1806 году правительство попыталось завезти на остров китайских работников, очевидно, ожидая отмены рабства и в связи с этим не желая роста негритянского населения. Французских работников завезли из Гавра, португальских с Мадейры. После отмены рабства негры отказывались работать в поместьях, и в результате проблема нехватки рабочей силы была решена ввозом наемной рабочей силы с Мадейры, из Китая и из Индии. Самыми подходящими оказались индийцы, и индийская иммиграция, с некоторыми перерывами, продолжалась до 1917 года. В общей сложности в Тринидад прибыло 134 000 индийцев, большинство родом из провинций Бихар, Агра и Уд. [7]7
  Эти факты об иммиграции целиком взяты из "Вест-Индия в становлении". Лондон, 1960.


[Закрыть]

Итак Тринидад был и остается меркантильным иммигрантским обществом, которое постоянно растет и изменяется, никогда не укладывается в заданные рамки, всегда сохраняет атмосферу походного лагеря, единственным обществом в Вест-Индии, в истории которого нет бесчеловечной жестокости, у которого вообще нет истории; но оно не занимается экспансией, это только колония, власть в которой благодушна, но ничем не сдерживается, а небольшие размеры и удаленное положение являются дополнительными ограничениями. Все это вместе придало Тринидаду его особые черты – кипучий характер и безответственность. А еще – терпимость, которая даже больше, чем терпимость: это безразличие как к добродетели, так и к пороку. Страна калипсо – не фраза из рекламы. Это часть истины, и именно эта веселость, столь необъяснимая для туриста, наблюдающего лачуги Шанти-Тауна и воронов, патрулирующих современное шоссе, именно эта веселость, столь необъяснимая и для меня, помнившего Тринидад как страну неудач, – теперь, по возвращении, показалась мне оскорбительной.

Из «Тринидад Гардиан»

Жители Фишер-авеню, Сент-Анн, должно быть, задавались вопросом, кто же их новые соседи в № 1а, когда в воскресенье ночью звуки кассетной записи Чоя Аминга нарушили покой спящего пригорода. Они и не знали, что четыре веселых холостяка – светских льва – Джимми Спиерс, Ник Праудфут, Дэвид Ренвик и Питер Галеслут въехали в номер и устроили вечеринку по случаю новоселья. Молодые люди, которые вели себя как шотландцы-драчуны и отборные дамские угодники, – это Малькольм Мартин, Эдди де Фрейтас, Пат Диаз, Морин Пун Тип, Джоан Роли, Джиллиан Джеффрой, Джон Спиерс и другие. Посмотрели бы вы на пол в их номере следующим утром.

Порт-оф-Спейн – самый шумный город на свете. И, однако, в нем запрещено разговаривать. «Болтают только болтуны» – гласила табличка в старом «Лондонском театре», когда я был маленьким. Теперь болтовней, пением, музыкальными слоганами занимаются радиоприемники и репродукторы, за шум и грохот отвечают шумовые оркестры, а на подхвате – музыкальные группы вживую и в записи, граммофоны, проигрыватели. В ресторанах всегда есть кому освободить людей от необходимости разговаривать. Оглохшему, с пульсирующими висками, посетителю остается только жевать и чавкать, сосредоточившись на работе челюстей. В частном доме, стоит кому-нибудь заговорить, сразу же включается радио. Должно быть громко, громко! Если собирается больше трех человек, начинаются танцы. Потей-потей-танцуй-танцуй-потей. Громче, громче, еще громче. Если радио недостаточно, тут же зовут проходящий мимо шумовой оркестр с канистрами и баками. Прыгай-прыгай-потей-потей-прыгай. В каждом доме есть приемник или репродуктор. На улице разговаривают на расстоянии двадцати ярдов и больше. И даже когда они подходят ближе, их голоса все равно вибрируют как камертоны. Это можно понять только уехав из Тринидада: в Британской Гвиане голоса кажутся неестественно тихими, и в первый день, когда кто-то с вами заговаривает, вы склоняетесь к нему, как заговорщик, потому что когда говорят так тихо, речь, несомненно, идет о какой-то тайне. А пока танцуйте, танцуйте, перекрикивайте шарканье ног. Если вы молчите, то шум вокруг вас поднимется до opa. Но все равно громкости всегда не хватает. Все слова раздаются как будто из-за спины. Часа не прошло, а вы уже изнемогаете, как будто целый день провели в итальянском мастерской по мотороллерам. Голова раскалывается. Еще только одиннадцать; вечеринка в самом начале. Это невежливо, но вам пора уходить.

Вы едете по новой Лейди-Янгроуд, и шум, затихающий вдали, делает дорогу как будто даже прохладней. Вы забираетесь на самый верх и смотрите на сверкающий внизу город – янтарь и взрывы голубого на черном фоне, – на корабли в гавани, на оранжевые огни, поднимающиеся с нефтяных вышек далеко в заливе Париа. Одно мгновение вокруг вас тишина. Затем, поверх стрекота кузнечиков, которого вы и не заметили, вы начинаете слышать город: собаки, шумовые оркестры. Вы ждете, когда у радиостанций кончится рабочий день, но вещание на платные радиоточки не прекращается никогда: эти станции работают в ожидании первых струек утреннего шума, – и тогда вы снова кружите вниз, чтобы утонуть в грохоте. Всю ночь не смолкают собаки, сменяя друг друга согласно какому-то очень запутанному порядку рычания и лая, то выше, то ниже, сначала одна улица, потом другая, потом обратно, от одного конца города к другому. И вы удивитесь: как вы выдерживали все это восемнадцать лет и неужели так было всегда?

Когда я был ребенком, по воскресеньям жители Порт-оф-Спейна наряжались и гуляли по Саванне [8]8
  Огромный парк в Порт-оф-Спейне, снабженный теннисными площадками, футбольным полем и т. д.


[Закрыть]. Те, у кого были машины, медленно кружили по городу. Это был церемониальный парад, в котором у каждого было свое место, – но еще и просто приятная прогулка. На юге были красивые богатые дома и «Квинз Парк Отель» – последнее слово роскоши и современности в наших местах. На север лежали ботанические сады и земли Дома Правительства. А на запад – Маравал Роуд.

Маравал-роуд – одно из архитектурных чудес света. На этой длинной улице мало домов, когда-то здесь селились самые состоятельные люди. На севере она начинается шотландским баронским замком. Затем следует Уайт-Холл, странное мавританско-корсиканское сооружение; до того как оно стало собственностью правительства (надо сказать, что название Уайт-Холл оно получило еще раньше), внутри все было завешено гобеленами с пастухами и пастушками, а в фальшивых каминах лежали поленья из папье-маше. За Уайт-Холлом был замок с многочисленными украшениями из кованого железа; в нем чувствовалось сильное восточное влияние, но говорили, что он скопирован с какого-то французского шато. Дальше стоял монументальный охристо-ржавый испанский колониальный особняк. Завершало улицу сине-красное Управление по общественным сооружениям – итальянизированный вариант Королевского колледжа, с часами, исполнявшими бой Биг-Бена.

Таков был стиль старого Тринидада: анархический, разрозненный, не родившийся из местных условий – кабинетам в Уайт-Холле вместо каминов не помешали бы вентиляторы, – а созданный из воспоминаний. Единого местного стиля не было. Как в манерах, так и в архитектуре всем заправлял личный каприз. В обществе эмигрантов, когда воспоминания подергиваются дымкой, не существует единого стиля. Взрослея, вы создавали свой собственный стиль, и, как правило, этим стилем оказывалась «современность».

Единого стиля не было, потому что не было стиля вообще. Образование в Тринидаде было не тем, что можно купить за деньги: оно было тем, от чего деньги давали свободу. Мальчик белой расы выходил из школы совсем юнцом, «считая на пальцах», как говорят тринидадцы, но это и считалось показателем его привилегированности. Он шел работать в банк, в «Кейбл энд Уайрлесс» или в большую компанию, и для многих тринидадцев стать банковским клерком или коммивояжером представлялось вершиной карьеры. Те белые, кто по собственной эксцентричности стремился к образованию, почти всегда уезжали. Белые никогда не были высшим классом, который обладает исключительными правами на правильную речь, вкус или знания, им завидовали исключительно из-за денег и доступа к удовольствиям. Кингсли, несмотря на свою симпатию к белым, которые принимали его здесь, отметил: «Французская цивилизация – я имею в виду, в Новом Свете, – это почти одни лишь балерины, биллиардные столы и ботинки на тонкой подошве. Английская цивилизация – почти только скачки и крикет». Семьдесят лет спустя Джеймс Поуп-Хеннесси повторил и расширил это наблюдение: «Образованные люди африканского происхождения разговаривали бы с ним на темы, на которые-он привык беседовать у себя на родине: о книгах, музыке или религии. Англичане, с другой стороны, говорили о теннисе, загородном клубе, виски, общественном положении или нефти». Образование было строго для бедных; а бедными неизменно были черные.

По мере того как колония становится более открытой миру, белые обнаруживают, что остались в проигрыше, и отношение к образованию меняется. Теперь оно не выглядит таким постыдным занятием, возможно, оно даже полезно, и белые решили тоже пройти через это. Открылась новая школа, задуманная как школа для белых детей. Когда я там учился, директор, которого выписали из Англии для руководства этой битвой Кастера [9]9
  Синоним безнадежного предприятия: 25 июня 1876 г. отряд удачливого капитана Кастера потерпел сокрушительное поражение от индейцев сиу и шайенов в Монтане. Самое крупное поражение американцев от индейцев в истории.


[Закрыть], выступал с какими-то несусветными речами о «построении характера». Несусветными из-за того, что они очень уж запоздали: общество слишком загрубело.

Культуры, представителями которых являлись здания на Маравал-роуд и фигуры на гравюрах Кингсли, не смогли соединиться для рождения нового стиля. От них отказались под влиянием очень убедительных аргументов: бульварных газет, радиопередач и кино.

Талант, не находивший нигде выражения, мог бы найти себе нишу в журналистике. Но если талант возрос на местной почве, он автоматически считался недостойным, как и слава, заслуженная здесь. Местный талант, как и местная известность, стали автоматически презираемы. Журналистов высокого класса импортировали из Англии – всех этих английских Хаттонов и английских Морроу, а тринидадская журналистика оставалась недооцененной и малооплачиваемой, не идя ни в какое сравнение с торговлей автомобилями. Газетная площадь заполнялась колонками, перекупленными в разных английских и американских изданиях, комиксами, сплетнями о кинозвездах от Луэллы Парсонс и советами по сохранению персиково-сливочной кожи.

Вновь и вновь напоминает о себе одно и то же главное, унизительное свойство колониального общества: в этом обществе никогда не было востребовано умение работать, никогда не была востребована высокая квалификация, и, невостребованные, эти качества стали нежелательными.

Потом появилось радио – оно было еще хуже газет. Америка одарила нас Хаттоном и Морроу, Британия – системой кабельного вещания. И теперь выросло поколение, которое верит, что радио, современное радио – это какой-нибудь хит, за ним позывные радиостанции, дальше пяти– или пятнадцатиминутная мыльная опера, постоянно прерываемая рекламой, например в пятиминутном утреннем выпуске сериала «Тень… Делилы!», которым, как я обнаружил по приезде, был захвачен весь Тринидад, две минуты, по моим подсчетам, были отданы рекламе. Этот тип коммерческого радио, с его корыстным добродушием, навязал свои ценности столь успешно, что когда Тринидад, не удовольствовавшись одной такой радиовещательной службой, приобрел еще две, это было встречено всеобщим ликованием.

Но газеты и радио – это не более чем подручные средства кинематографа, влияние которого просто невозможно измерить. Тринидадские зрители активно участвуют в происходящем на экране. «Где ты родилась?»: спрашивают Лорен Бэколл в «Иметь или не иметь». «Порт-оф-Спейн, Тринидад» отвечает она, и зал с восторгом кричит: «Врешь! Врешь!» Такие комментарии или советы зал выкрикивает постоянно, стонет от каждого удара в кинодраке, ревет от восторга, когда изгнанный герой возвращается богатым и безупречно одетым (это очень важно), чтобы отомстить своему гонителю, сыплет насмешками, когда герой наконец отвергает голливудскую «плохую женщину» и, возможно, дает ей пощечину (как в «Оставь ее небу»). Короче, зал отзывается на всякую шаблонную ситуацию американского кинематографа.

Почти все фильмы, не считая репертуара премьерных кинотеатров, – американские и-старые. Самые любимые крутят снова и снова: «Касабланка» с Хамфри Богартом; «Пока не пройдут облака», фильмы Эролла Флина, Джона Уэйна, Джеймса Кагни, Эдварда Г. Робинсона и Ричарда Уидмарка, старомодные вестерны, такие как «Джордж Сити» и «Джесси Джеймс», и любой фильм с участием Богарта. Самое ценное в фильме – это драки. «Грабители» рекламируются как фильм с самой длинной дракой во всем кинематографе (между Рудольфом Скоттом и Джоном Уэйном, если мне не изменяет память). «Братья» – один из немногих британских фильмов, завоевавших популярность: там есть хорошая драка и, конечно, та сцена, где Максвелл Рид собирается отстегать Патрицию Рок веревкой (со словами «Надо тебе задать»): унижение женщин много значит для тринидадской аудитории. А есть еще и сериалы – «Смельчаки Красного Круга», «Бэтмен», «Антишпион» – которые в странах, где их выпускают, демонстрируются на детских каналах, а в Тринидаде это главные развлечения для взрослых. Их никогда не показывают сериями, но сразу целиком, их реклама строится на том, что они очень длинные, и в ней обычно указывают количество бобин с пленкой, так что опоздавшие часто спрашивают: «Скока уже бобин?» Когда я там был, «Тень», сериал сороковых годов, пережил второе рождение: новое поколение призывали «наслаждаться им так же, как ваши старики».

В своих звездах тринидадская аудитория ищет некоего особого качества, стиля. Такой стиль был у Джона Гарфилда или у Богарта. Когда Богарт, не оборачиваясь, холодно буркнул прикоснувшейся к нему Лорен Бэколл: «Ты мне в шею дышишь», Тринидад признал его своим. «Во мужик!» – выдохнул зал. Восторженные вопли типа «Ай-йа-йай!» приветствовали заявление Гарфилда в «Пыль будет мне судьбой»: «Что я буду делать? А что я всегда делаю – бегу». «С этого дня я буду как Джон Гарфилд в „Пыль будет мне судьбой“», – сказал однажды заключенный в суде и появился на первой полосе вечерней газеты. Дан Дарея вышел в фавориты после своей роли в «Алой улице». Ричард Уидмарк, который ел яблоко и стрелял в людей в «Улице без названия», тоже имел стиль; его страшный, сухой смех тоже стал излюбленным примером для подражания. Для тринидадца у актера есть стиль, если он удовлетворяет определенным ожиданиям аудитории: мужественность Богарта, романтизм человека-в-бегах Гарфилда, сутенерство и угроза, исходящая от Дарея, ледяной садизм Уидмарка.

После тридцати лет активного сопереживания фильмам такого рода тринидадец, сидит ли он в партере, в зале или на балконе, может отзываться только на голливудские штампы. Кроме них он ничего не воспринимает, даже если это исходит из Америки, а то, что не исходит из Америки, его вообще не интересует. Британские фильмы, пока они не переняли американского блеска, проходили при пустых залах. Мой учитель французского заставил меня пойти посмотреть «Короткую встречу» [10]10
  Культовый фильм англ. режиссера Дэвида Лина (1945).


[Закрыть], и нас было двое во всем кинотеатре, он на балконе, я в партере. Поскольку Тринидад принадлежал Британии, прокатчики обязаны были отдавать какой-то процент проката под британские фильмы, и они отделывались четырьмя английскими фильмами за один день, показывая, скажем, «Короткую встречу» и «Знаю, куда иду» с утра и «Сухопутные войска» и «Генриха V» вечером.

Такое отношение к британскому кино понятно. Мне очень понравился «Наш человек в Гаване» в Лондоне. Когда я увидел его снова в Тринидаде, он впечатлил меня куда меньше. Я увидел, какой он английский, сколько в нем нарциссизма, сколько провинциальности, и насколько бессмысленными казались аудитории английские шутки об английском характере. Зал хранил молчание в комедийных моментах и оживлялся только когда действие становилось драматическим. Раздавались даже одобрительные крики, когда пошла игра в шашки миниатюрными бутылочками с ликером, и каждую шашку «съедали», то есть выпивали: для тринидадцев это был стиль.

Комиссия цензоров, которая хорошо разбирается во французах, запрещает французские фильмы. Итальянское, русское шведское и японское кино здесь неизвестно. Плохие индийские фильмы голливудского типа еще можно увидеть, но для «Бенгальской трилогии» Сатъяджита Рея прокатчика не нашлось. Нигерийцы, мне кажется, пристрастились к индийским фильмам так же, как к голливудским. Вест-Индия не такая уж католическая, и в Тринидаде у индийских фильмов существует огромная, восторженная аудитория, которая почти полностью, не считая немногих эксцентричных особ, состоит из индийцев.

Если любопытство – характерная особенность космополита, то космополитизм, которым так гордится Тринидад, – сущая подделка. В иммигрантском колониальном обществе, без всяких собственных стандартов, годами находившемся под властью бульварных газет, радио и кино, сознание наглухо закрыто, и тринидадцы всех рас и классов переделывают себя по образу голливудских фильмов класса Б. В этом и есть полное значение современности в Тринидаде.

Из «Тринидад Гардиан»

Танец детей очаровывает аудиторию Джин Миншал

Это не обзор «Время танца 1960», впервые представленного вечером в четверг в Королевском зале! Это единственный способ, каким я могу выразить свою благодарность и благодарность той огромной аудитории, что там присутствовала, за волшебный вечер, доставивший нам бесподобное наслаждение.

Какой из номеров был лучшим? Любой и каждый – все они были превосходны.

Может ли быть что-то прелестней, чем «Балет волшебных кукол», в котором приняло участие более 100 младших школьников – феи, пушистые желтые цыплята, толстые маленькие черно-белые панды, золотисто-коричневые медвежата, изящные оловянные солдатики, французские куколки, тряпичные Энн.

Можно ли вообразить более приятное зрелище, чем пара маленьких, восхитительных японских куколок с завитыми волосами, а также Топси, Мопси и Дина с их банджо, и того, как восхитительно и с каким удовольствием все они танцевали в своих костюмчиках, каждый из которых был задуман и выполнен с такой любовью?

Затем «Свадьба расписной куклы» – никакая «Бродвейская мелодия» Голливуда не сравнится с ней в постановке! Изысканные подружки невесты делали пируэты в своих радужных балетных пачках. Красная шапочка и Бастер Браун и близнецы Халсема в качестве жениха и невесты – какими словами могу я описать их, чтобы не повторяться вновь и вновь?

За городом было тише, если только микроавтобус с громкоговорителем, включенным на полную, нестерпимую мощность, не разъезжал по дорогам, рекламируя индийские фильмы. Я часто уезжал за город, и не только ради тишины. Мне теперь казалось, что я впервые вижу этот пейзаж. Я ненавидел солнце и отсутствие смены сезонов. Я считал, что в нашей зелени нет разнообразия, и никогда не мог понять, почему слово «тропический» многим кажется романтичным, а теперь не мог отойти от кокосового дерева, самого избитого штампа Карибов. Я обнаружил то, что знает любой ребенок в Тринидаде: если встать под деревом и посмотреть вверх, то образующие конус хромовые ребра ветвей похожи на спицы совершенно круглого колеса. А я уже и позабыл о величине всех этих листьев и разнообразии их форм: пальчатые листья хлебного дерева, сердцевидные листья дикой таннии [11]11
  Цветковое растение семейства ароидных.


[Закрыть], изогнутые, узкие, как лезвия, листья банановых пальм, почти прозрачные на солнце. Ехать мимо кокосовой плантации – значит следить, как серо-белые тонкие изогнутые стволы быстро мелькают в зеленом сумраке.

Я никогда не любил полей сахарного тростника. Плоские, душные, без деревьев, они символизировали все, что я ненавидел в тропиках и Вест-Индии. «Сахарный тростник горек» – название рассказа Сэмюеля Селвона, и оно может служить эпиграфом к истории Карибов. Это страшное растение, высокое, похожее на траву, с грубыми, бритвенно-острыми листьями. Я знал, что оно – основа экономики, но я предпочитал тень и деревья. Теперь же на неровной земле центрального и южного Тринидада я увидел, что даже сахарный тростник может быть прекрасен. На равнинах, перед сбором урожая, едешь через сахарный тростник – и по бокам встают две высокие травяные стены, а на холмах можно посмотреть вниз и увидеть склоны, покрытые высокими растениями, точно стрелами: их голубовато-стальное оперение колышется над серо-зеленым ковром – серо-зеленым, потому что каждый длинный лист закручивается, обнажая более бледную подкладку.

Леса кокосовых пальм – другое дело. Они были как леса в волшебных сказках, темные, тенистые и прохладные. Грозди кокосов, висящие на коротких толстых черенках, походили на восковые фрукты, блистающие яркими цветами

– зеленый, и желтый, и красный, и малиновый, и пурпур. Однажды вечером, когда я ехал в Таману, эти поля оказались затоплены. Черные стволы низкорослых деревьев торчали из мутной желтой воды, булькающей в темноте.

После каждого путешествия я возвращался в Порт-оф-Спейн мимо Шанти-Тауна, мангрового болота, оранжевого дыма горящих мусорных куч, выжидающих воронов, – и все это на фоне заката, обагрявшего стеклянистую воду залива.

Каждый должен сам учиться видеть тропики Вест-Индии. Здешний ландшафт так никогда и не был описан, а отправиться в выставочный зал Тринидадского общества искусств – лишь убедиться, как мало в этом отношении могут помочь местные художники. Вклад экспатриантов

– несколько акварелей, а тринидадцев – местный колорит в ассортименте. Одна картина называется «Тропический фрукт» – такое название имело бы какой-то смысл разве что в зоне умеренного климата. Другая носит свежее название «Туземная хижина». Здесь изображены стандартные живописные туземцы в своих живописных костюмах, какими их представляют себе туристы – на туристов, собственно, и рассчитана вся туземная живопись. Морские виды написаны мазками, положенными прямо из тюбика на холст, без всяких попыток найти на палитре оттенки, передающие глубину небес, сияние лучей, потусторонность тропических красок. Самые одаренные художники перестали писать пейзажи: перед искусом живописности пальмовых листьев трудно устоять. В искусстве, как и почти во всем остальном, Тринидад одним шагом махнул от примитивизма к модернизму.

Много лет назад, на Ямайке, миссис Эдна Мэнли [12]12
  Мэнли, Эдна (1900–1987) – жена Норманна Мэнли, профсоюзного деятеля, участвовавшего в восстании на Ямайке 1938 года, позднее первого премьер-министра Ямайки. Талантливый скульптор, литератор, боровшаяся за освобождение культуры Ямайки от европейской эстетики, покровительница искусств, в честь которой был назван и ямайский колледж искусств.


[Закрыть]должна была судить местные рисунки и живопись. Ни один художник не нарисовал портрета ямайца. «Даже хуже того, был только один этюд, небольшой набросок сценки на ямайском рынке, и, хотите верьте, хотите нет, у рыночных торговок под алыми косынками виднелись светлые локоны, розовые лица и даже голубые глаза.» Сначала может показаться, что такого больше нет, потому что нынче в Тринидаде даже у реклам черное лицо. Но тот импульс, который подталкивал ямайского художника наделять светлыми волосами и розовыми лицами людей, которые, как он понимал, были безнадежно черными, действует до сих пор, и, если на то пошло, даже стал сильнее.

Именно эти чернолицые рекламы больше всего и обеспокоили меня. Наверное, я слишком привык к тому, чтобы именно белые люди обретали новую уверенность в своих силах после использования пасты «Колгейт», а также сохраняли детскую кожу вместе с «Пальмоливом». Но беда в том, что вся эта реклама была сделана не для черных, а для темноватых лиц. Актеры, проходившие проверку на крепость в ролике «Старого дубового рома», были не совсем черными, черты их лиц не были заметно неевропейскими, и освещение делало их почти неотличимыми от белых. По-настоящему черной была лишь рука в гараже в рекламе «Шелл». Кто же тогда эти представители среднего класса, на которых рассчитана реклама и которые были бы оскорблены настоящим черным образом самих себя?

Они сидели по ночным клубам и аплодировали в конце каждого «номера», именно так, как это делали американцы в фильмах, особенно в тех старых мюзиклах, где героиня неожиданно разражается песней в ресторане и выглядит удивленной и смущенной, когда вокруг раздаются аплодисменты. У них были драйв-ин кинотеатры. У них были «барбекю» – карибский обычай, карибское слово, которое вернулось домой слегка изменившимся. Их дома, обстановка, развлечения и еда – все были взяты из американских журналов. Это мир голливудского класса Б. С одним отличием.

Когда я был в Тринидаде, там появился еще один новый журнал. Он назывался «Домашний очаг. Вест-Индия» и рекламировался как «вест-индский журнал для женщин… журнал для вас,созданный и отпечатанный в Тринидаде». В первом же номере «квалифицированный психолог ответил на ваши вопросы по проблемам в семье». На Тринидаде, думаю, найдется лишь пара психиатров, а по информации от осведомленного источника, этот психолог вместе с вопросами явился в журнал из Америки в форме перекупленной колонки. «Толкование сновидений от Стефана Норриса, писавшего на эту увлекательную тему в течение двадцати лет». Вычислить происхождение этой колонки несколько сложнее. «Мне снилось, – пишет миссис Дж. X. – что мы с мужем находимся в Египте и отбиваемся от нападения арабов…» Романтический сериал – «Латинская любовная песнь» – имеет в героинях Марси Коннорс, американскую певицу из ночного клуба, брюнетку, «стройную, с темными прядями, убранными в высокую прическу… воплощение истинной патрицианской красоты». И все это в журнале для женщин, «созданном и отпечатанном в Тринидаде».

Сделаны и некоторые уступки. В журнале есть черная женщина – на обложке; впрочем, освещение придает ей медный оттенок. В рекламе духовок «Велор» – У мамы чудесный «Велор» – сняты двое черных ребятишек, у которых, однако, «хорошие» (не негроидные) волосы. Реклама «ТексГАЗа»: Как тебе удается так классно выглядеть… у плиты? – Зачем ему рассказывать? Подобные маленькие секреты лишь придают загадочности занятым домашним хозяйкам! Зачем портить иллюзию? Но мы-то знаем, что она пользуется ТексГАЗом, – открывает куда больше. Смысл текста поясняется рисунком, изображающим счастливое вест-индское семейство – папа смеется, малыш машет ручкой, сидя у папы на плечах, мама помешивает что-то в кастрюльке и улыбается, – но сколько усилий вложено в композицию, в цвет, в подбор одежды, чтобы оно казалось другим семейством – белым и американским, лишь слегка загорелым – возможно, в те самые «долгие летние дни», упомянутые в рекламе увлажняющего крема «Эйвон», «которые солнцем и ветром немилосердно терзают вашу кожу».

Когда Джеймс Поуп-Хеннесси посетил Тринидад перед войной, он посчитал «тошнотворным» вид негритянок, распевающих «Лох Ломонд». А всетринидадская кампания против стихотворений о нарциссах (именно о нарциссах, так как стихотворение Вордсворта «Нарциссы» – должно быть, единственное стихотворение, которое прочел почти каждый тринидадец), вдохновлявшаяся тем, что тринидадские дети никогда не видели нарциссов, развернулась очень широко и надолго. Я лично не понимаю, почему кто-то должен отказывать себе в какой бы то ни было литературе и каких бы то ни было песнях. Нелепость начинается тогда, когда девушки, поющие «Лох Ломонд», притворяются шотландками. Тринидадцы это знают: тот, кто хочет носить килт, пусть делает это в Шотландии. Однако ум тринидадца не находит ничего нелепого в том, чтобы притворяться американцем в Тринидаде, и хотя столько усилий потрачено на кампанию против Вордсворта, ни один человек не сказал ни слова против той фантазии, в которой протекает каждый день жизни тринидадцев.

Они никогда полностью не смогут полностью совпасть с тем, что читают в журналах или смотрят в кино, и чем дальше, тем трагичнее будет восприниматься эта невозможность, поскольку для всего остального их разум закрыт. Конечно, идеал и реальность никогда не совпадают. Но тринидадская фантазия является формой мазохизма и обманывает куда больше, чем та, что заставляет бедных обожать фильмы про богатых или английскую певицу усваивать американский акцент. Это расхождение между Эмили Пост с ее «Школой свиданий», публикуемой в «Тринидад Гардиан» («Перед свиданием мужчина должен заехать за женщиной к ней домой»), и калипсо, автор которого носит кличку Воробей:

 
Эй, парень, сеструхе скажи, пусть идет.
Кой-чего есть тут для ней.
Тут Бенвуд Дик сам приперся, скажи,
Из Сангре-Гранде, пусть идет.
Она мне уж дала, парень, да-да-дала,
Эх! Давай уже, парень, чеши!
Тут мистер Бенвуд приперся, скажи!
 

Вплоть до недавних пор негр в Новом Свете вообще не желал вспоминать свою историю, считая естественным, что он живет в Вест-Индии, говорит по-французски, по-английски и по-голландски, одевается на европейский манер или близко к этому, имеет с европейцем одну религию и одну кухню. Писатели-путешественники не смогли придумать ничего лучше, чем называть его «туземцем», и он согласился и на это. «Мой солнечный остров вот, – поет Гарри

Белафонте, – вечно вкалывал здесь мой народ». Африка была забыта. Самое удивительное, что Африка, с первых дней рабства и задолго до того, как европейцы принялись ее делить, стала постыдным воспоминанием, хотя могла бы стать мифической землей свободы и благодати, хранимой в тайных легендах. Такая Африка была видением Блейка, но не негров Нового Света – если не считать немногих, например, мятежного солдата Дагга с Тринидада, который в 1834 году собрался идти на восток до тех пор, пока не придет домой в Африку. В 1860 году, через двадцать лет после отмены рабства, Троллоп писал:

«И все же, очень странная эта раса негров-креолов – то есть негров, рожденных вне Африки. У них нет собственной страны, но нет и страны, которая стала бы им своей. У них нет собственного языка, но нет и языка, который стал бы им своим; они говорят на своем ломаном английском так, как говорит необразованный иностранец на языке, которого не изучал. У них нет идеи страны, и нет гордости за свою расу. У них нет собственной религии, и едва ли можно сказать, что у них как у народа есть религия, которая стала бы им своей. Вест-индский негр не знает об Африке ничего, кроме того, что это слово ругательное. Если в одном поместье с ним поставят работать иммигрантов из Африки, он откажется есть, пить и даже идти с ними рядом. Он вряд ли будет работать с ними, ибо считает себя существом неизмеримо высшим в сравнении с новоприбывшими»

Вот это и было наибольшим ущербом, который рабство нанесло негру. Оно отучило его уважать самого себя. Оно поставило его перед идеалами белой цивилизации и заставило презирать любые другие. Лишенный, как раб, христианства, образования и семьи, он после освобождения задался целью добыть себе все эти вещи; и каждый шаг на его пути к белизне углублял неестественность его положения и увеличивал уязвимость. «Он жаждет быть образованным, – отмечает Троллоп с редким непониманием ситуации, – и запутывает себя умными словами, становится религиозным ради одних только ритуалов, с восторгом обезьянничает, пользуясь маленькими благами цивилизации». В белом мире все приходилось осваивать с нуля, и на каждой стадии негр был беззащитен перед жестокостью той цивилизации, которая его подчиняла и которой он старался научиться. «Этим людям теперь разрешили жениться», – сообщила Троллопу на Ямайке одна белая леди. «По голосу мне показалось, – комментирует он, – что своими женитьбами „эти люди“ посягают на привилегии вышестоящих».