Текст книги "Средний путь. Карибское путешествие"

Автор книги: Видиадхар Найпол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Молодая голландка, продолжавшая держаться подчеркнуто по-детски, сказала, что у нее двенадцать детей.

«Двенадцать детей, – сказал Альберто с сочувствием, отказываясь замечать шутку, – это же ужасно».

Девушка попыталась еще раз. «Я знаю писателя, – сказала она. – В Рио».

Она попала в точку. Альберто, в жадном поиске полезных южноамериканских адресов и телефонов, подобрел и вытащил записную книжку. «Доброжелательный человек?»

«Ему пятьдесят лет».

Альберто вышел из себя. «Не пойму вас, – сказал он, убирая записную книжку, – я спрашиваю, доброжелательный ли он, а вы говорите, что ему пятьдесят лет».

Фотограф из Арубы снимал чиновника из Арубы, который сидел расслабившись и ковырял зубочисткой в зубах. Его черные очки отражали дикий пейзаж – лес, река и камни.

После ленча желание Альберто исполнилось. Мы отправились в деревню к буш-неграм. Это была росчисть невдалеке от главной дороги, короткая пыльная улица с чистенькими облицованными планкой коробкообразными домиками по обе стороны, совсем не то, чего мы ожидали: никаких резных дверей, никаких следов африканского стиля, о котором мы читали, только мельком увиденные в темноте домов радио, швейные машинки и несколько велосипедов, все в хорошем состоянии. Сотрудник Информационного бюро напомнил, что рядом современная стройка; люди работают на этой стройке и носят соответствующую одежду. Но были там и голые дети, копающиеся в пыли, и женщины с открытыми грудями – они болтаются, похожие на расплющенные папайи. Альберто опять принялся щелкать. Женщины заулыбались и побежали в свои коробки.

Чиновник из Арубы благодушно смотрел по сторонам. Ему посчастливилось: он был без фотоаппарата и за гульден смог убедить одну женщину исполнить за домом танец с собакой. Стоило появиться нам с Альберто, не заплатившим, она перестала танцевать.

«Я должен наснимать этих буш-негров», – говорил Альберто. Но он не мог или не хотел платить. Мы шли между домов, женщины рассыпались перед нами, голые груди болтались и хлопали. «Эта девушка полная дура. Он доброжелательный? Ему пятьдесят. Круглая дура! Тьфу!»

Он подкрался к женщине за швейной машинкой. Она схватила шитье и убежала.

Он опять присоединился ко мне. Затем снова пропал, камера наготове, пушистые волосы, собранные в хвост, подпрыгивали в такт быстрым мелким шагам. На этот раз ему повезло больше. Я увидел, как он входит в дом. Но тут же подскочили наши женщины. Молодая голландка с криком побежала в хижину вслед за ним, и Альберто мгновенно выскочил в страшном раздражении.

«Господи, как я страдаю! Ну, как я страдаю!»

Мы отправились обратно, Альберто был безутешен. «Господи, как я хотел снять буш-негров». И весь обратный путь в Парамарибо он давал выход своему раздражению. «Вы слышали того человека на дамбе? Не снимать. А почему? Это совершенно идиотское правило. Когда итальянец сталкивается с таким идиотизмом, он говорит: „Хорошо, но давайте как-то договоримся, чтобы я поснимал“. Слава тебе, Господи, что я итальянец. Почему мы едем так медленно? Дорога пуста. Почему мы едем так медленно?»

«Ограничение скорости, – сказал фотограф из Арубы.

– И потом, это же правительственная машина».

«Идиотизм. В Италии мы бы сказали, что потому,что это правительственная машина… – он прервался и скомандовал – Стоп!» Он выскочил и сфотографировал бок-ситодробилку. «Жаль, у меня нет больше времени, – сказал он возвращаясь, я бы сделал хорошие фотографии. Здрасьте вам!»

У него в руке оказался клочок бумаги – его сунула молодая голландка. Она смотрела перед собой и улыбалась. На бумаге был женский профиль, как на рисунках школьниц.

«И что мне с этим делать? – спросил он, – Я просто вот держал руку, и нате – письмо. И что с этим делать?» Он засунул его в полосатый красный носок и прошептал: «Это выпад?»

«Господи, – сказал он потом, – как же я сегодня весь день страдал!»

Пропавший мальчик.В Западной Африке люди называют себя черными. В Вест-Индии некоторые, неустанно пытаясь сделать черное белым, считают, что это слишком в лоб: говорить так значит отрицать эволюцию. В разных регионах придумывают разные эвфемизмы: в Суринаме мне цитировали описание потерявшегося негритенка, которое появилось в газетной колонке «Пропало/Найдено»: ееп donkerkleurige jongen met kroes haar– мальчик с темным цветом лица и вьющимися волосами.

Эдуард Брума, негр-адвокат около тридцати пяти лет

– лидер националистов и человек, о котором в Суринаме говорят больше, чем о ком бы то ни было. Он темно-коричневый, среднего роста и сложения, с необычайно впечатляющим лицом: лоб с легкостью собирается складками над переносицей, а его высокие брови круто выдвигаются вперед над глубоко посаженными горящими глазами. Когда он едет по Парамарибо в своем монструозном зеленом «шевроле», мужчины и мальчики машут ему, и в этих приветствиях присутствует слегка заговорщицкий дух: хотя националистическую агитацию разрешено вести открыто, националисты не занимают официальных должностей, и их движение имеет несколько подпольный характер. Однажды на улице я видел, как женщина среднего возраста схватила доктора Эрселя за рукав и шепотом поздравляла.

Националистическое движение началось в Амстердаме – городе, знакомом всякому образованному суринамцу. Сам Брума провел там семь лет. Ему там понравилось, и он утверждает, что его движение не питается от расовых обид и не направлено против какой-либо расовой группы. Не все сторонники Брумы – это в основном негры – согласятся с этим, не согласятся и голландцы в Суринаме. И трудно представить, как можно избежать расового чувства, когда культурная проблема, беспокоящая Бурму и его сторонников, – это в сущности проблема негра в Новом Свете. В Тринидаде и Британской Гвиане мало кто вообще понимает, что такая проблема существует, и к чести националистов Суринама надо сказать, что они смогли донести ее до сведения общественности без впадения в крайности, без «назад в Африку» ямайских растафари или негров-мусульман в США. В то же время некоторые их идеи могут напугать добропорядочных граждан и привести к крестовому походу против тех, кто их разделяет. Их взгляд на христианство историчен: они считают его такой же частью европейской культуры, как и голландский язык.

Но чем заменить христианство, которое для вест-индца не просто вера, а достижение? Усвоением африканских культов, которые в каком-то виде еще бытуют среди буш-негров? Принятием ислама? Но невозможно по приказу сменить ни религию, ни язык. Негритянский английский не заменит развитого языка. Буш-негры очень интересный и кое в чем даже достойный восхищения народ, но между этими лесными обитателями и образованным суринамцем не может возникнуть взаимопонимание и глубокая симпатия. Получается, что решение этой проблемы либо может быть только насильственным и навязанным, либо вообще не может существовать. И возможно, никакого решения и не нужно – нужно лишь глубокое осознание того, что культуры и страны существуют за пределами белых метрополий, за пределами Европы и Америки. Достичь такого понимания непросто. Ибо насколько сильней христианство почитается на Ямайке, чем, скажем, в Лондоне, настолько же острей в вест-индской колонии проявляется присущий метрополии провинциализм: для добропорядочного вест-индца Италия – страна настолько же чуждая и нелепая, как Япония или Нигерия.

Трудно сказать, смогут ли националисты способствовать развитию такого понимания в Суринаме, не соскальзывая в бесплодный черный расизм. То, что они увидели проблему с такой остротой, на мой взгляд, связано как ни парадоксально, с их голландским наследием, прежде всего с их голландским языком. Английский принадлежит всем, кто на нем говорит. Голландский настолько явно принадлежит голландцам, что тот житель колоний, кто говорит на нем как на родном языке, не может не поразиться странности ситуации, которая для британского вест-индца естественна и правильна. Говоря на языке, который почти не понимают во внешнем мире, голландцы стали великими лингвистами. Суринамцы тоже. Английский, голландский, французский, «негеренгелс» – вот языки, на которых говорит образованный суринамец, и к этому списку индиец добавляет хинди, а яванец яванский. Получая доступ к столь многим мирам, суринамец не настолько заражен колониальным провинциализмом, как житель Британской Вест-Индии, и способен к более объективному взгляду на свое положение.

Язык, который растет.Я показал Корли перевод Уайта, который сделал Эрсель, и увидел, что это произвело на него впечатление, хотя он и не поддерживает националистов. Он перечитал текст. «Gendri, – сказал он наконец, – Что это за слово? Не знаю, что оно значит. Оно существует только двадцать четыре часа».

Недалеко от международного аэропорта Зандерей есть деревня буш-негров под названием Берлин. Корли, Терезия и я поехали туда в субботу днем – не чтобы повидать буш-негров, которые, обитая в такой близи от столицы, переняли городские манеры, развратились и перестали быть настоящими лесными жителями, а ради ручья с черной водой – эти ручьи с черной водой в белоснежном песке заменяют суринамцам пляжи, которых на грязном южно-американском побережье не предусмотрено. Мы гребли по усеянной лилиями воде, солнце било сквозь ветви деревьев, превращая «эту кока-колу» (выражение одного суринамца) в вино. Терезия, прекраснее, чем натурщицы Рембрандта, довершала это рембрандтовское полотно.

Позже мы прошли по деревне, в которой ничего не указывало на то, что это деревня буш-негров. Вдоль грунтовой дороги стояли деревянные дома в голландском стиле, местами обнесенные изгородью; тут была даже закусочная с парой рекламных щитов. Двое голых детей катались в пыли, остальные все были одеты. Ближе к концу улицы мы услышали барабаны. Терезия мгновенно проснулась. Она побежала во двор и стала наводить справки на «негеренгелс»; получила в ответ оскорбленные реплики на голландском и вернулась к нам со словами «Hit iss in de bos» [11]11
  Это в лесу (нидерл.).


[Закрыть]. Мы отправились в bos.

Буш начинался в самом конце улицы. И там, в конце короткой петляющей в траве дорожки, в небольшом сарае, покрытом рифленым железом, были танцоры. Корли нервничал; он сказал, что слышал, как люди говорили: «К кому эти бакра(белые, чужаки) приехали? Чего они хотят?» Но мужчины и женщины, которые не танцевали, были достаточно приветливы, и мы сели на скамье на улице и стали смотреть. Виски передавали от зрителей к танцорам и обратно; пиво тоже, в стаканах. Барабанщики, музыканты с жестянками и музыканты с палками сидели в конце сарая, а перед ними, как перед алтарем, выступали танцоры, и каждый человек был погружен в свой отдельный танец: один исполнял что-то вроде казацкой пляски, другой сидел на корточках и танцевал только на цыпочках, старая женщина, закрыв глаза, делала стилизованные сексуальные движения. Пыльные ноги танцоров зрители постоянно отирали мокрыми веточками.

Сначала каждый танцор держался в своем углу сарая, но потом один крепко сложенный человек стал кидаться на землю, кричать и кататься по земле. Я подумал, что это по случаю нашего присутствия, но пот, струившийся по его лицу, был достаточно реален. Он подкатился туда, где в голубом платье сидела какая-то старуха. Она поднялась, чтобы дать ему место, и дружелюбно нам улыбнулась. «Мне это не нравится», – сказал Корли, его лицо побледнело от отвращения и тревоги. Двое человек инсценировали драку, но без всякой игривости в выражении лиц и поведении. Корли хотел уйти, но Терезия, стуча ногами в такт барабанам, уйти не пожелала.

Затем появились две странные фигуры, женщина и мужчина, с выбеленными лицами и телами. Женщина была в синей одежде, похожей на сари, с открытыми плечами, а мужчина в красном саронге и красной шапке. Они почти не танцевали. Среди этого торжества энергии они демонстрировали немощность, и время от времени мужчину приходилось поддерживать кому-нибудь из танцоров. Его выбеленное лицо не выражало эмоций, и он постоянно белил себя мелом и иногда передавал мел женщине. Танец становился все более интимным, и я почувствовал такую же тревогу, как и Корли. Я напомнил себе, что мы недалеко от города, что рядом аэропорт («Суринам живет в век самолетов», говорилось в правительственном пресс-релизе), но я был рад, когда, к негодованию Терезии, Корли настоял, чтобы мы ушли. Как только мы вышли из буша, пьяная старая женщина обняла Корли, а мужчина – Терезию. И Корли, который все это время волновался, что ему предложат выпить виски, теперь был вынужден заглотнуть небольшой стаканчик.

«Если бы я там пробыл еще полчаса, – сказал Корли, – у меня бы был сердечный приступ».

Корли родился в Парамарибо, в сорока минутах отсюда, но он ничего не знал о танце, который мы видели; Терезия тоже. Для них обоих он был так же нов, как и для меня. Несмотря на близость аэропорта и города тревога Корли не показалась мне необоснованной, а авторитетный источник, с которым я проконсультировался, тоже не принес мне успокоения. Если мои наблюдения были верны и я нашел в книге то, что нужно, это был «спиритуалистический танец»:

Послания живущим могут передаваться и через человека, который впадает в одержимость в ходе танца под барабаны. Одержимый передает послания в пении. По всей видимости, человек может почувствовать, что его бог хочет передать через него какое-то послание живым, и, как следствие, начинает чувствовать беспокойство. Беспокойство побуждает его сначала вымыться, а затем обмазать белой глиной себя и, возможно, некоторых участников церемонии, и приуготовляться к трансу, чтобы бог смог говорить через него. Ритм барабанов помогает войти в состояние одержимости.

* * *

Рабство было отменено в Суринаме в 1863 году; так что кто-то из тех, кто родился рабом, еще может быть жив. Трудно было не думать о рабстве, и не только из-за того, что строения со всех сторон напоминают о хозяйском доме и пристройках для рабов. В Вест-Индии очень многое, как я начинаю теперь видеть, говорит о рабстве. Рабство – в растениях. В сахарном тростнике, который Колумб привез во втором путешествии, когда, к ярости королевы Изабеллы, он предложил обратить в рабство индейцев. В хлебном дереве, дешевой еде для рабов, триста деревьев которого были привезены на Сент-Винсент капитаном Блаем в 1793 году и проданы за тысячу фунтов; четыре года спустя сходное предприятие было расстроено восстанием на корабле «Баунти». Точно так же на голых землях саванны Британской Гвианы деревья кешью отмечают индийскую деревню, точно так же на Ямайке заросли «звездных яблонь» отмечают огороды рабов. (В Тринидаде, где рабство держалось лишь сорок лет, намного меньше «звездных яблонь» чем на Ямайке). Рабство – в еде, в соленой рыбе, которую до сих пор обожают островитяне. Рабство – в отсутствии семейной жизни, в смехе во время фильмов о немецких концлагерях, в пристрастии к словам, оскорбляющим ту или иную расу, в физической жестокости сильных по отношению к слабым: нигде в мире так чудовищно не бьют детей как в Вест-Индии.

Вест-индцы напуганы прошлым и стыдятся его. Они знают о Кристофе [12]12
  Анри Кристоф (1767–1820) – король Гаити, в 1802 присоединился к борьбе за независимость, в 1807 г. после смерти императора Жан-Жака Дессалина был назначен военным советом временным главой государства. В 1806 г. созвал конституционную ассамблею. Из-за соперничества негритянской и мулатской верхушек в 1807 г. страна распалась на две части. В 1811 К. объявил себя королем Анри I. Создал регулярную армию и полицию. Дворянский класс, состоявший целиком из негров. Управлял страной диктаторскими методами. Вспыхнуло восстание. В окт. 1820 г. застрелился. После его смерти страна объединилась и дальше развивалась как отдельное государство.


[Закрыть]и Л увертюре на Гаити, о марунах на Ямайке, но верят, что в других местах рабство было задано самой жизнью и пассивно принималось на протяжении двух веков. Не пользуется широкой известностью тот факт, что в восемнадцатом веке восстания рабов на Карибах были столь же частыми и жестокими, как ураганы, и что многие из них были подавлены лишь из-за предательства «верных» рабов. В Тринидаде почти ничего не знают о буш-неграх Суринама, хотя их история и могла бы способствовать обретению расовой гордости.

Негры-рабы в Суринаме всегда сбегали в буш – на более мелких островах такой возможности просто не было, – но движение стало общим только после 1667 года, в промежутке между уходом британцев и водворением голландцев. На протяжении последующих ста лет оно нарастало, жестокость вела к бегству, резне, репрессиям, к еще большей жестокости. «Если пригрозить негру, что продашь его голландцу, – он испытает настоящий страх, – пишет английский путешественник в 1807 году (!), а „Рассказ…“ Стедмана объясняет почему. „Колония Суринам, – писал Стедман, – имеет запах и цвет крови африканских негров“, и это не фигура речи. Это…

… молодая рабыня, чья единственная одежда – это тряпка, обмотанная вокруг ее бедер, иссеченная, как и ее кожа, ударами кнута. Преступление, которое совершила эта несчастная жертва тирании, состояло в невыполнении работы, выполнить которую она была явно не способна, и за это она была приговорена к 200 ударам кнутом, а еще к тому, чтобы таскать в течение нескольких месяцев цепь в несколько ярдов длиной, которая одним концом крепилась вокруг ее голени, а другим – к грузу около 100 фунтов… Я зарисовал эту несчастную страдалицу.

Истерзанная рабыня с цепью, художник с блокнотом – любопытная сцена. Интересно, вызвало ли это какую-то реакцию среди местных. Стедман ничего об этом не сообщает, и возможно, вся реакция сводилась к веселому удивлению, которое испытывает туземец, слыша восклицания туриста. Пытки в Суринаме были общеприняты, и этого не скрывали. Стедман потом разговорился с рабом, пожизненно прикованным цепью в печном зале (и дал ему несколько монет); он зарисовал раба, который живьем было подвешен за ребра на железный крюк и оставлен умирать.

В начале девятнадцатого века книга „старого доброго Стедмана“ – как выразился Кингсли – была популярна в Англии из-за своих естественнонаучных наблюдений и благодаря романтической истории любви между Стедманом и рабыней-мулаткой Джоаной, которую Кингсли назвал „одной из нежнейших идиллий на английском языке“. Эта популярность, как и слова об идиллии, сегодня кажутся загадочными – не только потому, что утонченность восемнадцатого века сегодня выглядит пошлостью, в особенности у такого автора как Стедман, которому она и без того давалась нелегко, но потому, что рассказ Стедмана ужасает, а его вызывающий тошноту каталог зверств напоминает рассказы о немецких концлагерях во время последней войны. Стедман не был аболиционистом – он отправился в Суринам для того, чтобы помочь подавить восстание рабов 1773 года, – и его труд нельзя отбросить как слишком пропагандистский. Он старался проявлять тонкую чувствительность, которой так восхищались в его время – он извиняется, например, перед своими „деликатными читателями“ за то, что поминает вшей. Не обвинишь его и в поиске сенсаций. И все же требуется недюжинный желудок, чтобы читать Стедмана в наши дни. Суринам, который он описывает, похож на один огромный концлагерь, с той лишь разницей, что посетителя здесь приглашают осмотреться, сделать заметки, наброски. Впрочем, совесть рабовладельца была отягчена меньше, чем у коменданта концлагеря: мир был поделен на черное и белое, христианское и языческое. Белый, вполне возможно, и должен был бы выказывать хоть какую-то щепетильность в отношении черного; но у христианина не было никаких запретов в отношении язычника. Однако чтобы быть справедливыми к голландцам, приведем до конца высказывание, которое мы цитировали ранее: „Если пригрозить негру, что продашь его голландцу, – он испытает настоящий страх. Но и у голландца есть чем пригрозить: он пугает своего раба тем, что продаст его свободному негру“.

Беглые рабы сражались так, как не мог сражаться никакой голландский наемник или „верный раб“ (в батальоне Стедмана были негры Окера и Гоусари, которые за десять лет до этого предали Атту, вождя восстания рабов в Бербисе), и никто никогда их не победил. К концу восемнадцатого века вражда сошла на нет, и независимость буш-негров была молчаливо признана. В лесах буш-негры переделали свою жизнь на африканский манер: были сформированы племена, размечены племенные территории. Буш-негры не вступали в брак с представителями чужого племени или расы и гордились своим чисто африканским происхождением: оно означало, что они происходят от свободных людей. Расселившись по рекам, они стали выдающимися навигаторами и рыбаками. Отгороженные от мира, они вспомнили африканские искусства резьбы, пения и танца, вспомнили африканские верования. Они создали свой язык; в глубинной своей основе этот язык стал африканизированным. И пятьдесят лет назад они создали письменность.

В 1916 году доктор С. Бонн, врач в правительственной больнице в Парамарибо, увидел, как один из его пациентов, буш-негр по имени Абена, из племени ауканер или дьюка, рисовал какие-то странные буквы. Абена вполне охотно объяснил их значение и сказал, что их создал другой негр его племени по имени Афака. Бонн познакомился с этим Афакой, который не раз объяснял ему и отцу Морссинку (католическому миссионеру), как во времена кометы Галлея ему во сне явился человек с листом бумаги в руке и приказал изобрести письменность для своего народа. Первое должно вести ко второму, второе к третьему и так далее. Следуя этому видению, он стал изобретать по знаку каждые два или три дня, до тех пор пока, в конце концов, не получил 56 букв, с помощью которых он смог записывать свои мысли. В 1917 году Бонн совершил поездку в страну дьюки и с помощью нового алфавита смог рассылать послания, которые понимались и принимались к исполнению. [13]13
  Дж. В. Корнггрийп, "Эволюция письменности Дьюки в Суринаме": Niewe West-Indische Gids, 1960, р. 40.


[Закрыть]

Несмотря на то что Гранман (происхождение этого слова очевидно) племени Дьюки изгнал Афаку из племени за создание письменности без разрешения и на то, что называть его стали „na wissi-wassi man“ – „этот никчемный человек“, его алфавит сохранился: в 1958 году мистер Гонгрейп посылал письма, написанные им, и получал такие же ответы. Афака Атумиси умер в июне 1918 года. На его могиле был найден крест с эпитафией его же алфавитом: „Masa Atumisi fu da Katoliki Kerki“ – „Атумиси принадлежал Святой католической церкви“. Это, строго говоря, не было правдой; но именно его христианские наклонности и внушили подозрение вождям буш-негров. И вот загадка: тридцать четыре знака алфавита Афаки встречаются в алфавите племени вай в Либерии. Что это – пример расовой памяти? Или у Афаки было что-то от Моисея из озорной повести Томаса Манна „Скрижали закона“?

Приглашение на кофе.Я позвонил Корли и пригласил его выпить кофе у меня в пансионе. „Да, – сказал он, – я приду выпить с вами кофе. Я приду в 7.30, мы будем пить кофе до восьми. Но о чем мы будем разговаривать после восьми? О министре? Как вам понравился разговор с министром? Было ли это интеллектуально плодотворным? Нет? Ну, это мне не нравится. Мы должны хорошенько заполнить свой вечер. Давайте подумаем. Да, Брума. Мы поговорим о Бруме“. Но тут я решил, что мне лучше отменить свое приглашение.

Я не мог покинуть Суринам, не побывав в районе Корони, обитатели которого стали столь дороги моему сердцу вследствие своей репутации самых ленивых людей в Суринаме – их называют не иначе как die luie neger von Coronie,ленивые негры Корони. [*]*
  Из статьи о Суринаме в "Ежегоднике свидетелей Иеговы 1958 года": "Несмотря на трудные дорожные условия, на пересечение двух рек паромом и, наконец, на погрузку всей братии в грузовик для преодоления последнего участка пути, 175 усталых, но довольных свидетеля Иеговы достигли места сбора, кокосовой плантации под названием Корони. Одним из главных событий собрания был неожиданный приход 408 человек на публичную дискуссию, проводившуюся через дорогу от протестантской церкви. Вид почти 300 человек, наблюдающих за крещением двенадцати новых братьев в ближайшем канале, заставлял думать о том, как все это было во времена апостолов. Мы горды одним из наших далеких братьев, который, кроме своей дневной работы по рыбной ловле, также уделяет какое-то время тому, чтобы ловить рыбу для других людей доброй воли. Хотя он и является единственным свидетелем здесь, он никогда не отчаивается и известен своей проповеднической деятельностью". – Прим. авт.


[Закрыть]Когда рабство было отменено, кокосовые плантаторы оставили свои плантации бывшим рабам, и те начали вести идиллическое изолированное существование (сообщение между Корони и Парамарибо шло только по морю), изгоняя пришельцев других рас, включая сотню индийцев, чья энергичность угрожала нарушить покой Корони: до наших дней негры Корони не продают землю никому, кроме как неграм, причем неграм, похожим на них самих. Время от времени они испытывают нужду в деньгах; тогда они собирают немного кокосов и продают их на масляную фабрику. Фабрика эта рассматривается ими лишь как местное удобство и редко используется на полную мощность. Планировщики фабрики впадают в отчаяние, но негры Корони, теперь обладающие избирательным правом и знающие свою силу, отказываются торопиться. Они разрешают китайцам держать лавки в своем районе и почему-то разрешили одной индийской семье обосноваться у себя.

Такова, во всяком случае, легенда, бытующая в Парамарибо. Джонни, бармен в „Палас Отеле“, который знал Корони и ту самую единственную индийскую семью, предложил сопровождать меня, и однажды рано утром мы отправились в поездку за сто миль. За городом дорога была без покрытия и вся в таких траншеях и выбоинах, которые мог учинить разве что проход танка. Велосипедисты были в масках против пыли, а бесчисленные дорожные рабочие – в защитных очках.

Земля была плоская, неизменно плоская. Лес начинался сразу за хижинами, вытянувшимися вдоль дороги как по ниточке. Суринам малонаселенная страна. Здесь он выглядел заброшенным, запущенным, ничьим и ни к чему не имеющим отношения, с обитателями, в основном яванцами, затерянными в непонятном пейзаже, настолько однообразном, что не возникало никакого желания его понять. Но у каждой хижины был свой огородик: жили здесь не рабы с побережья Британской Гвианы.

Прохладные рощи кокосов с мягкими белыми пятнами солнечного света возвещали начало Корони. Мы остановились под свесами китайской лавки, и я стал разыскивать de luie neger. На той стороне дороги в тени чахлого дерева сплетничали три старика. Тайком – из-за сведений о враждебности к чужакам – я приготовился сфотографировать их. Сфотографировал: позируют с застывшими улыбками. Один человек заливал воду в бочку на воловьей упряжке – он тоже тут же стал позировать, приказав своему сыну улыбнуться. Другой вез на руле велосипеда мешок кокосов, очевидно, направляясь к знаменитой масляной фабрике. Больше вокруг никого не было. Я убрал фотоаппарат. Я ожидал встретить нечто более пасторальное, менее знакомое, чем обветшалая вест-индская деревня с бетонными административными зданиями и лавками из дерева и рифленого железа.

Под высоким раскаленным небом на север к морю простираются плоские поля, пересекаемые длинными прямыми каналами, в которых, накренясь, лежали в грязи несколько лодок с мачтами, как у Ван-Гога. Мы прошли к кокосовым плантациям, где росла густая трава, канавы тоже заросли, а большие и злобные москиты прокалывали своими жалами мои брюки и териленовые носки. Небольшие серо-черные деревянные дома на низких сваях стояли в чистых земляных дворах, пропеченных солнцем, и во дворах росли гранатовые деревья, три-четыре на каждый дом. На каждом дворе лежала небольшая груда кокосов и была маленькая деревянная палатка со скромным ассортиментом фруктов: два-три апельсина, возможно, дыня, два-три граната, больше ничего: один прилавок напротив другого, через травянистую пешеходную дорожку и глубокие канавы. Опасно узкая доска, а иногда просто поваленный ствол кокосовой пальмы соединяли края канав.

У Джонни, бармена, было семеро детей, и он хотел взять с собой в Парамарибо немного фруктов. Он пересек канаву, вошел во двор, поднялся на крыльцо и постучал в закрытую дверь, над которой голубой краской было написано: God is boven alles. [14]14
  Бог надо всеми (нидерл.).


[Закрыть]Окно отворилось, Джонни объяснил, что ему надо. Вскоре открылась дверь, и негр, подтягивая брюки, спустился босой во двор, собрал, только пару раз встав на цыпочки, несколько гранатов с низких деревьев, дал их Джонни, получил несколько монет, вежливо простился, поднялся по ступенькам и снова закрыл дверь.

У нас возникли некоторые трудности с обнаружением индийской семьи: дорожки и канавы, дома и поля здесь все выглядели одинаково. Дом стоял на прямоугольном участке земли, по всем сторонам шли канавы, и он казался обнесенным сплошным рвом. Ржавеющий металлолом в сарае из ржавеющего рифленого железа; велосипедное колесо у столба; курицы в пыли и сохнущая пыль под несколькими кокосовыми пальмами; лающая злобная дворняга; москиты – густой стаей – во влажной жаре. Молодая нервная индианка в неопрятном черном платье придержала собаку. Мы пересекли ров и прошли к задней части дома, где на земле ничем не защищенный от солнца сидел древний старик с седыми волосами и белой щетиной и натирался маслом. Комары его не трогали; Джонни они не трогали тоже. Но ко мне они просто прилипли, к моим волосам, рубашке, брюкам, и даже к отверстиям для шнурков в моих ботинках. Движение им не мешало; их надо было счищать щеткой. [*]*
  Стедман однажды убил тридцать два комара одним ударом. – Прим. авт.


[Закрыть]

Старик был рад посетителям. У него только что произошел досадный инцидент: он выпал из верхнего окна на землю. „Это стоить ему тридцать гульденов“, – сказал Джонни. Но старик рассказывал всю историю так, как если бы это была чистая комедия. Его удивляла его собственная немощь – она, в конце концов, была такой нелепой – и он приглашал нас разделить с ним шутку. Его лицо, хотя и очень сморщенное, было все еще красивым, самым живым на нем были глаза. Он родился в Индии и приехал в Британскую Гвиану по контракту, отработал свой контракт и вернулся обратно в Индию, потом опять заключил контракт. Он говорил кое-как по-английски, а также на хинди, голландского он не знал. Как он оказался в Суринаме? Это была самая приятная часть всей шутки. Он женился в Британской Гвиане, а потом – он удрал от жены! Он повторил это не раз и не два. Этот трюк, который он выкинул сорок или пятьдесят лет назад, был самым большим событием в его жизни, и оно не уставало удивлять его. Он убежал от своей первой жены!

Пока он говорил, женщина вместе со злобной собакой сидела на некотором расстоянии в тени и смотрела на нас, играя со вставной челюстью.

А как насчет меня, хотел узнать старик? Бывал ли я за границей? Чем там за границей занимаются? На что заграница похожа? Он хотел от меня конкретных деталей. Я старался. Так я правда знаю заграницу? Он был поражен и не совсем мне верил, но держался почтительно: он называл меня бабу.Он почти не мог представить себе мир за пределами Британской Гвианы и Корони – даже Индия уже поблекла, кроме воспоминания об одной железнодорожной станции – но он чувствовал, что внешний мир был истинным, волшебными миром, без грязи, москитов, пыли и жары. Он скоро умрет, на этом огороженном участке в Корони; и он говорил о смерти как о какой-то неприятной работе. Пока же он проводил дни, сидя на солнце, иногда лежал в чем-то похожем на курятник, и только ночью заходил внутрь. Но он заговорился: мы же гости, чем нас угостить? Кокос?

Он встал, поднялась и женщина, собака зарычала. Он поднял длинный нож, валявшийся в пыли под домом, и срезал для нас несколько кокосов.

У меня болела спина. Она была вся в волдырях от москитов. Голова тоже. Ни итальянский хлопок, ни густые волосы не защищали от комаров Корони.

Брошенный человек, брошенная земля; человек, который с удивлением и покорностью обнаруживает себя затерявшимся в пейзаже, который для него всегда был нереальным, потому что всегда оставался местом навязанного и временного пребывания; рабы, выкраденные с одного континента и брошенные на неприбыльных плантациях другого, откуда они больше никогда не смогут убежать: я был рад покинуть Корони, потому что здесь царили не ленивые негры, а то крайнее запустение, которое настигает всех, кто прошел по Среднему пути.