Текст книги "Прекрасная пастушка"
Автор книги: Вера Копейко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
7
Решетников и Рита выскользнули в школьные ворота незаметно для остальных. Одноклассники продолжали сидеть за неустойчивыми пластиковыми столиками, допивать недопитое, хотя из закуски остались лишь доисторические, или, точнее, вневременные молочные коржики, которые всегда рыжеватой стопкой высились в гнутой стеклянной витрине школьного буфета.
Ноги понесли их сами собой в хорошо знакомый сад со старинной беседкой на берегу Вятки.
Рита давно не чувствовала себя такой, давно уже руки и ноги не становились деревянными, как сейчас, да и язык не прирастал к нёбу. Она слишком долго и усердно работала над собой и думала, что преуспела навсегда. Но, как известно, практика – критерий истины…
Прежняя среда, а вернее, одноклассники, изумившись на краткий миг переменам, произошедшим с ней, все равно воспринимали ее прежней. Впрочем, как и всех остальных, будто роль каждого в этой жизни расписана до гробовой доски.
«А чего ты хотела? Потому и уехала на край света, чтобы поменять среду. И там стать другой. Ты стала другой. Но только не для тех, кто тебя помнит прежней».
Каблучки черных туфель гулко стучали по асфальту, Решетников шагал бесшумно в своих черных мокасинах. Она искоса поглядывала на него, пытаясь понять – а он… он тоже к ней будет всегда относиться по-прежнему?
– Слушай, наш город совсем не плох, – сказал Саша, кивая на новые дома, залитые озерцами света, мимо которых они проходили. – Мне казалось, никогда и ничто не способно его изменить, но…
Изменить можно все, – с горячностью проговорила.
– Но главное состоит в другом – смогут ли люди потрудиться заметить перемены.
Он повернулся к ней и вскинул густые пшеничные брови. Уголки четко очерченных губ поднялись.
– Откуда такая горячность? Ты настолько сильно любишь наш город?
Рита пожала плечами и отвернулась. Он не понял, что она имела в виду на самом деле. Ну и пусть, даже хорошо, подумала Рита.
– Впрочем, если ты вернулась сюда, а не уехала с Чукотки еще куда-то, то, вероятно, ты истинная патриотка этих мест. – Саша вздохнул. – Впрочем, я много помотался по свету и должен тебе сказать, Макушка, что нет никакой разницы, где жить. Было бы чем жить.
И с кем жить, хотела добавить Рита, но вовремя удержалась, не желая развивать скользкую тему… Не потому, что опасалась вопросов или ехидной усмешки, а потому, что они говорили об одном и том же. Сейчас она живет с Ванечкой – и живет Ванечкой. Все верно. Поэтому и вернулась в Вятку.
Чем дальше они отходили от школы, тем Рите становилось спокойнее и свободнее. Она словно оставляла за спиной Риту-школьницу, отчетливо осознав, что если даже она приедет на пятидесятилетие выпуска в чине президента страны, все равно будет серой Макухой с печальным лицом. А старушка с костылем, которая слыла первой красавицей полвека назад, все равно ею и останется в глазах одноклассников.
Рита засмеялась.
– Ты что? – спросил Решетников. – Поделись. Люблю смеяться.
– Да нет, не важно. Я просто так.
Одеревенелость прошла, ее и капли не осталось в теле, а в мозгах и подавно. Рита поворошила рукой волосы, ночной ветерок повторил ее движение, но в другую сторону. Она решила не сопротивляться его нраву и сквозь упавшие на глаза пряди смотрела на ворота сада.
Десять лет назад она шла сюда с этим же человеком, но с другим чувством. Она шла сюда победить.
Кого? Себя? Решетникова? Да нет, пожалуй, себя и судьбу. Она шла совершить поступок, который наметила. И который должен был стать первым в череде перемен, в ее усердной работе над собой и над своей, как она считала, незадавшейся жизнью. А как же она к нему готовилась! И сколько лет…
– Послушай, Макушка, если я правильно уловил, ты здесь теперь звезда? Что там верещал местный народ, я толком не разобрал, но слово «телезвезда» я уловил. Расскажи, а? Приятно идти рядом со знаменитостью. Вот было бы посветлее, то все бы увидели, что я иду по городу не просто с красивой женщиной, а со звездой! – сказал он громко и нарочито шумно вздохнул.
– Сейчас темновато, конечно, чтобы рассмотреть, – согласилась Рита. – Но, понимаешь, Сито-Решето, звезда, как и всякая звезда, на миг, – сказала она и поняла, что ничуть не лукавит. – Сегодня такое было с утра… Я думала, что не просто упаду с небосвода, но рухну ко всем чертям в пекло.
– Ну да? – Решетников даже остановился. – По тебе не скажешь. – Он помолчал. – Вот в этом ты ничуть не изменилась. Ты и в школе была такая же. Каменная физиономия… У тебя сохранились фотографии?
– Господи, да что вас всех разбирает с этими фотографиями! – совершенно искренне возмутилась Рита.
– А кого это – всех? – сам не зная почему, насторожился Решетников.
– Недавно прицепился один тип…
– Пардон, как зовут?
– Алик.
– Алик? В нашем классе не учился.
– Да он, по-моему, ни в каком не учился. По коридорам пробежал.
– Фу, ты говоришь в точности как наша школьная уборщица.
– Потому что точнее не скажешь. А воображает… О, чудный, чудный кадр. Дайте-ка, мальчики, монету крупным планом, – передразнила его Рита. – Хотя он теперь директор, а не режиссер. Не его это работа – участвовать в съемках сюжетов для деловых «Новостей».
– Все ясно. Он вьется вокруг тебя.
– Ты что, знаком с ним?
– Я с тобой знаком, с новой. Часто он тебя снимает?
– Ну… Даже Петрович говорит, что пересмотрел свое, отношение к женщинам-партнерам. – Она хрипло рассмеялась. – От них тоже есть кое-какой толк. Они, видишь ли, внимание привлекают.
– А это еще что за Ломоносов?
– Он не Ломоносов. Он Старцев. Но ты не слишком-то ошибся, он из ломоносовских краев.
Решетников покрутил головой. Светлые волосы замерцали в свете уличного фонаря.
– Помор, да?
– Да, из них. Но Захар Петрович давно уже осел в Вятке;
– Ага, так ты на него пашешь?
– Нет, я у него пашу.
– Но если ты ему делаешь еще и бесплатную рекламу благодаря своим… гм… женским прелестям…
– Чарам. Прелести не снимали. Пока, – хмыкнула она.
– Пока нет, да?
– Но предлагали. – Она шла уже вдоль кованой ограды сада.
– Неужели ты не…
– Не… – Рита засмеялась. – Пока что Алик намерен склеить из сегодняшнего случая детективный сюжет.
– А что, случай тянет на него?
Рита рассказала Решетникову все, начиная с утреннего звонка на мобильник.
– А что говорит Петрович?
– Обещал устроить дознание с помощью своих людей. Но потом.
– Конкуренты? Если да, то чьи? Твои? Его? Рита, а почему бы тебе не отделиться от хозяина?
– Он мне предлагал. Захар Петрович считает, что я могу работать одна, но что-то меня ломает, как говорит Ванечкин приятель.
«А сколько ему уже?» – едва не сорвалось с языка, но Саша вовремя его прикусил, потому что разумные доводы насчет того, что ребенок не может быть его, куда-то пропали, а волнение вернулось. Он не хочет сейчас ничего знать. Просто не хочет, без всяких объяснений причины.
– Какие у вас тут страсти, это в нашем-то тихом захолустье. – Решетников покачал головой.
– Там, где деньги, там и страсти. А где нет денег, там просто злость, – вздохнула Рита.
– Рита Макеева, ты сыплешь афоризмами. Твои конкуренты должны локти кусать и водкой запивать!
– Ты тоже насчет афоризмов не промах, Сито-Решето.
– Не все же через дырочки утекает. Кое-что остается, – засмеялся он и прижал ее локоть к своему боку. – Слушай, да ну их всех, ладно? Вон уже наша беседка.
Это была не беседка, а самая настоящая старинная ротонда. Она стала выглядеть гораздо лучше, несмотря на прибавившиеся десять лет возраста. Тогда она походила на косматую немытую бабу, а сейчас ротонда выглядела как вполне ухоженная женщина, правда, сильно постбальзаковского возраста – набеленная, накрашенная. Но из-за возрастной дальнозоркости – небрежно.
Они вошли внутрь. Саша повернулся лицом к реке, на которой светились огоньки длинной баржи.
– Слушай, Макушка, а ты была влюблена в…
Она быстро повернулась. В кого же, он думает? В кого она могла быть влюблена? Рита уже собиралась открыть рот и обозвать его дураком.
– В меня, – сказал он.
– А ты как думал?
– А я тогда вообще не думал. Не умел. Знаешь ли, мальчики учатся думать гораздо позже девочек. Имей в виду, пригодится в воспитании сына, – хмыкнул он.
– Спасибо за наставление по воспитанию. Но по тебе было хорошо видно, что ты не думал.
– Кое-что еще тоже было заметно, – ухмыльнулся Решетников я протянул к ней руку.
Рита задержала дыхание, сердце билось громко, но не так неистово, как оно билось в ту ночь, десять лет назад.
– Ты помнишь… – прошептал он, и его рука скользнула под расстегнутый пиджак и обвила Ритину талию. Он потянул ее к себе. Он был намного выше ее ростом, и его рот уперся ей в макушку. Саша зарылся губами ей в волосы. – Как ты хорошо пахнешь, Макеева… – Он усмехнулся, от его фырканья кожа под волосами загорелась. – Тогда ты тоже пахла. Но вот чем… Я и тогда не понял, но кажется… от тебя слегка пахло ландышами. А может, они поблизости цвели. Но чем-то пахло и еще, – по голосу было ясно, что он наморщил нос, – этот запах хотелось втягивать в себя, втягивать, хотя он был не слишком… нежный, что ли.
Рита выдохнула. Значит, все-таки запах сработал, да? Или, точнее, он тоже сработал? А без него… то, что произошло, могло бы произойти?
Она вспомнила, что в ту ночь Решетников был довольно пьяный.
– Ты сейчас совсем не пьешь? – вдруг спросила Рита, заметив, что Саша сегодня ничего не пил, кроме минеральной, а к бокалу шампанского едва притронулся.
– Не могу сказать, что совсем нет, бывают события… Но свое я уже выпил, больше неинтересно. Трезвость – норма жизни, как писали на плакатах, когда мы с тобой были совсем юными. А что?
– А тогда ты был такой пьяный…
– Да брось, я больше куражился. – Он засмеялся, пытаясь убедить ее, что говорит правду. Хотя правду он не говорил. Ему даже казалось, что тот запах, который притягивал его к ней, возник от смеси чего-то с алкогольным духом, которым он был пропитан после парадного ужина в школе. Что ж, в ту пору он еще не знал своей нормы. – Но, Рита, если бы ты не была в меня влюблена, – пробормотал он ей, наклонившись к самому уху, – ты не оставила бы мне себя, верно?
Рита похолодела, хотя большая рука стиснула ее талию так крепко, что холоду места не должно было остаться.
Саша подтянул ее к себе, и в его теле тоже не было никакого холода. Жар. Рита почувствовала, как горло перекрыл ком. Такой же твердый, как тот, что уперся ей сейчас чуть ниже талии. Она боялась пошевелиться.
Но не могла же она замереть вот так навсегда? Любопытство, свойственное ей с рождения, она прежде подавляла – в детстве и в ранней юности. Она делала это в угоду матери, которая, в свою очередь, подавляла Риту целиком, заставляя дочь представать перед миром плоской и приплюснутой. Но Ритино любопытство давно высвободилось. В голове мелькали варианты – какой из них выберет сейчас Решетников?
Она… хочет его сейчас? И да, и нет. Рита научилась управлять своими чувствами, научилась одни желания переводить в другие и, напротив, разрешать себе то, что хочется.
– Так ты… помнишь? – спросила Рита тихим голосом.
Саша вздохнул и не ответил на вопрос. Он сказал;
– Как же ты хорошо пахнешь, Макушечка. – И снова уткнулся ей в темя. – Как жаль, что мы не можем сейчас… прямо здесь, правда? – Рита вспыхнула. – Так ты была в меня влюблена?
– Я скрывала свои чувства. Но видимо, не умела до конца… Если ты догадался. И запомнил на столько лет.
– Скрыва-ала, ты скрывала… – Он медленно качнулся вперед, а она вжалась ему в спину, хотя ей до ломоты в пояснице хотелось ответить таким же движением.
– От себя в первую очередь я скрывала.
– А зачем ты их скрывала от себя?
– Я думала, таких чувств у меня не должно быть. К тебе.
– Почему? Ты ведь была маленькая женщина?
– Тогда, пожалуй, я еще не была вообще женщиной. Тогда я считала себя чучелом с глазами.
Он засмеялся.
– Готовилась стать таксидермистом.
Она фыркнула, всеми силами сдерживаясь, чтобы не задрожать.
– Да нет, это вышло само собой. Но глаза у меня были, как я теперь понимаю, словно галька, что ли. Не светоотражающими, как у рыси… которые украли. Они у меня не блестели, правда?
– Сияния я на самом деле не видел в твоих глазах, когда ты училась в школе. Но в этот раз… я увидел… – Он помолчал, словно собираясь признаться в чем-то необычайно важном. – Это сияние было очень заметно. У тебя сейчас, – он приподнял ее голову и сам наклонился, – глаза не как гальки, а как камни, которые стоят немало…
– Да что ты говоришь… – Она снова фыркнула. – Знаешь, у меня однажды возникла мысль, – торопливо говорила Рита, – если бы у меня было много-много камней, я бы попробовала из них сделать картины, изобразить зверей… Я видела такие однажды в нашем музее.
– А вот в Африке все ходят по камням. Можно покупать горстями.
– Натуральные?
– Ну, как тебе сказать. Ты их покупаешь за натуральные. А дальше – если ты их никому не продаешь, не оцениваешь у ювелира, если ты не специалист, они для тебя натуральными и остаются. Ведь все это условность. А если они хорошо выполненная подделка… – Саша говорил, а его правая рука поднималась вверх от Ритиной талии.
– Да даже не подделка, – подхватила Рита. – Есть галиево-гадолиниевые камни…
– Ага, ты и это знаешь.
– А почему бы и нет? Знаю.
Как хорошо, думала Рита, когда владеешь искусством переводить одни чувства в другие с помощью слов, не имеющих никакого отношения к тому, что ты в данный момент чувствуешь.
– А знаешь, чучело – это не просто снятая и набитая опилками шкура, от которой пахнет старьем, – продолжала она, ощущая, что его руки уже не так, как прежде, стискивают ее талию. Она что же, на самом деле хочет его отвлечь от себя и от всяких чувств к ней? – Если угодно, чучело – это произведение искусства…
– Гм… – отозвался Решетников и пошевелился, отстраняясь от Риты. Она понимала, что ему сейчас, как и каждому человеку, который ведет беседу, хочется смотреть ей в лицо.
– Понимаешь, эти звери могут прийти к человеку в дом, и, как говорят знающие люди, они придают атмосфере особенную чистоту.
Саша медленно повернул ее к себе.
– Я хочу смотреть на тебя, когда ты говоришь. У тебя очень красиво двигаются губы.
– Знаешь, сколько народу теперь покупает ковры из шкур волков, медведей, рысей. Чучела птиц… Людям надоело жить стандартно.
– По тебе видно, – ухмыльнулся он. – Ты, Макуха, и раньше была нестандартной.
– Со знаком «минус», да? – бросила она, а потом поморщилась. Как все-таки прочно сидит в голове то, от чего, кажется, избавилась насовсем. – А теперь – со знаком «плюс»? – поспешила она перебить возникшее недовольство собой.
– А у тебя самой дома, наверное, очень… чувственная среда, верно? – Она увидела, как глаза его сощурились, а губы напряглись. – У тебя есть шкура белого медведя?
– Сейчас она самая модная, – кивнула она. – Не важно где – лежит на полу или висит на стене.
– Мне больше нравится на полу, – сказал Саша и наклонился к Рите. – На стене я не умею… – Он наклонился еще ниже и в самые губы прошептал ей: – А у стены – умею. Чтобы твои волосы разметались по белому меху… – Он быстро прижался губами к ее губам и втянул их в себя.
Рита охнула, рот раскрылся, язык его мигом нырнул внутрь. Она замерла, потрясенная. Чужой язык хозяйничал у нее во рту как в своем. Он сцепился с ее языком, и тот охотно, с жаром, отвечал на игру. Их руки переплелись, их ноги сплелись, соединенные, они в темноте ночи походили на неведомого четвероногого зверя. Наконец Решетников отстранился от Риты, а она, едва переведя дух, продолжала, словно и не было этого страстного перерыва в разговоре:
– Медвежья шкура прекрасно выглядит лет двадцать, не меньше…
– У нас с тобой она… истерлась бы скорее, – хрипло пробормотал он.
– Рита засмеялась.
– Ты недооцениваешь…..
– Ее или нас с тобой?
– Да ну тебя, Сито-Решето. – Она попыталась отмахнуться, но он схватил ее руку и поднес к губам.
Он прижался к тыльной стороне губами и спросил:
– Так ты меня куда пригласишь? Домой или на дачу? У тебя на даче все как в охотничьем домике?
– У меня там… есть шкура дикого кабана и…
– Ага, – перебил он ее, – она придает атмосферу уверенности, прочности и защищенности, которой многим не хватает дома.
– Верно. А я люблю смотреть на нее в солнечный день. Она начинает искриться зеленоватым цветом. Ее хватает лет на десять – пятнадцать.
Саша снова вздохнул:
– Смотря где лежит…
– Знаешь, мне очень нравятся и оленьи шкуры, у них такой мягкий мех, нежный подшерсток. Сколько я видела их на Чукотке…
– Вот с ними я хорошо знаком.
– Ты их, наверное, немало… протер? – неожиданно для себя игриво спросила Рита. Но быстро спохватилась – она не хотела переходить на такой тон с Решетниковым. – Я просто собиралась сказать, что у оленьих шкур короткий век – пять лет, не больше. А уж если ими обить диван и сидеть на нем каждый день, это, безусловно, уютно, но…
– Ты, случайно, не художник по интерьеру, кроме всего прочего?
– А ты ищешь такого художника? – Она ничего не могла сделать с собой, слова выскакивали раньше, чем она запрещала им слегать с туб. Каким-то странным образом все они были такие, в которых можно усмотреть двойной смысл. – Рита заторопилась: – Я бы попробовала когда-нибудь. То есть я попробую обязательно, – поправила себя Рита. Она не разрешала себе говорить о чем-то в сослагательном наклонении. Это наклонение – кабы да кабы – напоминало ей женщину, которая постоянно делает реверансы.
– Послушай, а все-таки почему ты уехала на Чукотку? – Он положил ей руки на плечи. – Я знаешь, что подумал… Занятно, но мы были с тобой почти на одной параллели.
– Но у нас и тогда были разные меридианы, – прошептала Рита.
– А сейчас мы сошлись в одной точке.
– Из которой мы оба вышли на старт… – кивнула Рита. – Правда занятно.
Саша снова наклонился к ней и повторил вопрос:
– Так почему ты уехала туда, а?
– Я захотела отрезать себя от прошлой жизни. Стать другой. – А мысленно добавила: «Такой, какая могла бы понравиться тебе». – Если ты живешь рядом с одними и теми же людьми, общаешься с ними постоянно, им кажется, что ты не меняешься. Ты и сам сегодня видел. – Она усмехнулась, но печали в этой усмешке не было. – Они не замечают. А если замечают, то отмахиваются и не хотят вникать. Они воспринимают тебя такой, какой ты была раньше. Они считают, что ты будешь такой всегда. Тупик. – Она пожала плечами.
– Тогда почему ты вернулась сюда?
– А ты подсчитай, сколько лет прошло. Я никого не помню, Меня никто не помнит. Людей, которые были знакомы с моей матерью, нет в моем круге. Я не поддерживаю с ними отношения. Мне это не нужно, как и им. Но когда начинаешь с чистого листа свою жизнь, как я на Чукотке, ты узнаешь себя другую. Ты как будто записываешь в файле под старым названием «Маргарита Макеева» совершенно другой текст. – Она помолчала и потом, как неоспоримый довод правильности своих ощущений, добавила: – Я ведь только там услышала, что я симпатичная.
Решетников захохотал.
– Ты не знала? Да ты просто красотка!
Он быстро наклонился и поцеловал ее в губы.
– Ох, Сито-Решето, перестань. – Она попыталась отстраниться, но он не позволил, а, напротив, обнял и крепко прижал к себе. Рита услышала голоса на барже, которая проходила мимо сада, женский смех и бормочущие мужские голоса.
– Интересно, зачем я колесил по свету? – тихо спросил Решетников. – А потом снова припал к ее губам.
8
А куда его лучше пригласить? – спросила себя Рита, докрашивая удлиняющей тушью ресницы на правом глазу. И вообще – надо ли его приглашать?
Она аккуратно водила кисточкой, опасаясь мазнуть веко, по которому уже прошлась сероватыми тенями. У нее своя технология «боевой раскраски» – чуть-чуть выявить и проявить, как она называла процесс достижения красоты.
С годами Рита обнаружила, что у нее замечательного качества кожа, она досталась ей от рождения, тонкие черты лица.
Может, она в отца? Мать никогда ничего не говорила о нем, сколько Рита ни приставала в детстве. А потом, повзрослев, утратила всякий интерес, как утрачиваешь его к тому, что не дано тебе знать наверняка – например, есть ли жизнь после смерти. Может, есть, а может, и нет.
А однажды Рита подошла к проблеме собственного появления на свет и того проще: есть ты, есть твоя жизнь в определенный отрезок вечности, ты должна ее прожить как сможешь, исходя из того, что тебе дано и что у тебя есть. Поэтому в данной ситуации нет никакой разницы, какой мужчина был твоим отцом. Все, что он мог тебе дать, в твоих генах. А – что именно – сама почувствуешь и воспользуешься, если найдешь чем воспользоваться.
Саше Решетникову дано все, что только можно дать человеку, подумала она, вспоминая о вчерашней встрече. Ну конечно, Рита прикрыла глаз и поджала губы, пройдясь кисточкой в последний раз, не мог он на нее смотреть в школе. Зачем она ему такая, какой была? Но воспитанный, ни в чем никогда не нуждавшийся мальчик был хорош со всеми, а она в него тайно влюбилась. «Руби дерево по себе», – снова проскрипел в ушах голос матери, когда она заподозрила в дочери чрезмерное возбуждение при имени Саша Решетников. Рита хорошо помнила, как она едва не отрезала свою толстую длинную косу, когда девчонки начали стричься чуть не под ноль, потому что прошел слух, что Решетникову нравятся стриженые. Как потом оказалось, слух пустила Морозова, потому что у нее самой было три волосинки на голове…
Мать как будто ждала каждый день, что Рита сделает что-то не то и не так, а если это происходило, то лицо ее сияло. Большое, круглое лицо, всегда сильно накрашенное, обращенное к ней, так и вопило на весь мир: «А что я тебе говорила!»
Но Бог с ней, одернула себя Рита. Мать, такая, какой была, – это одно из условий ее жизненной задачи. Но ее больше нет. А Рита есть.
Рита засунула щеточку в футляр, закрутила и положила тушь в косметичку. А как он вчера на нее смотрел! Рита усмехнулась. Но Сорокин-то, Сорокин! Да его чуть кондрашка не хватил. Как это он запел? «Ма… Маку… Макеева».
А тоже сообразительный какой, обнимать – за деньги! Но Рита и сама не растерялась: хорош гусь, обнимать – ее, а деньги – ему. Ну и Решетников вовремя проблему разрешил, как всегда, выступил, не растерялся: кто Риту привел – тому половина. Сорока вовремя понял, что с ними не слишком-то заработаешь.
Рита улыбнулась. Взрослые, а оказались в школьной обстановке – и снова прежние привычки полезли наружу.
Хорошо, с лицом полный порядок. Еще раз она прошлась расческой по светлым волосам, которые сейчас были отпущены до плеч. Волосы густые и блестящие. Красивые волосы, ни у кого из пришедших вчера на встречу таких не было, сожгли краской, химией или, может, жизнью.
Сейчас она поедет в таксидермический салон, Петрович наверняка уже там, беседует с клиентами. Это он умеет, ей еще учиться и учиться.
Pитa вышла в прихожую и стояла, раздумывая, брать ли сегодня зонтик, потом вспомнила, что она теперь при машине, а в бардачке лежит старенький складной, на всякий случай. К тому же она научилась лихо парковаться в любой щелке, поэтому незачем таскать лишний груз в дамской, кожаной сумочке.
Затрещал телефон, резко и нагло, Рита вздрогнула и в который раз подумала, что пора его поменять на современный аппарат с мелодичным звонком.
– Алло? – сказала она, сняв трубку.
– Привет, Макушка. Это Сито-Решето.
– Здравствуй. Ты где? – удивилась она.
– В постели.
– Ага, ясно. С Мадонной.
– Ты стала такая шутница, Макушка. Просто не узнать.
– Наверстываю упущенное, – засмеялась она.
– Здорово получается. – Он тоже засмеялся, а потом, понизив голос едва не до шепота, спросил: – А… ты во всем его наверстываешь, это самое упущенное?
– Стараюсь, – не растерялась Рита ни на секунду.
– Возьмешь в компанию?
– Ой! – расхохоталась Рита совершенно откровенно. – Не смеши меня! Неужели ты хоть что-то упустил? – Она сказала это и почувствовала, что горло перехватило, она откашлялась и покраснела.
– Нс то слово, – коротко и расплывчато ответил он. – Как насчет того, чтобы встретиться сегодня вечером?
Рита помолчала секунду, потом спросила:
– А… за свои штаны не боишься?
На линии повисла тишина, потом раздался смешок, и Решетников игривым голосом проговорил:
– Сегодня я надену черные. Да и потом, сейчас везде чисто и сухо… – Как будто догадавшись, что его слова прозвучали двусмысленно и Рита могла истолковать их как намек на то, какой грязный пол был в беседке тогда, десять лет назад…
– Ты знаешь, в моем возрасте можно подхватить радикулит… на природе. Уж лучше встретимся под крышей.
Решетников засмеялся, благодарный Рите за то, что она не взъелась на него и не накинулась, как могла бы любая другая чувствительная женщина. …
– Под крышей дома твоего, – пропел он на всякий случай.
– Можно и моего, – ответила она.
– А твой…
– Мой сын? Он сейчас в лагере. Я отправила его на море. Извини, Решето, мне пора. – Она посмотрела на часы. – Где тебя подхватить в восемь?
– У твоего подъезда, – сказал он.
– Опасаешься кататься с дамой? – ехидно поинтересовалась она.
– Люблю гулять по городу детства, – хмыкнул он в ответ. – Я еще не был на реке. Вид из беседки ночью – не в счет. Как там с водой?
– Вятка по-прежнему судоходна, – фыркнула Рита. – Все, до встречи.
Рита никогда не верила, что страдания в конечном итоге вознаграждаются. Она теперь верила в другое: если жизнь человека представить в виде большого мешка, примерно такого, как у Деда Мороза, то в нем лежит абсолютно все – беды, радости, удачи и неудачи. Ей самой он представлялся сшитым из пятнистой шкуры нерпы, с золотыми кольцами на боках.
Рита не сама додумалась до такой мысли, навел на нее Сысой Агеевич, который поначалу казался Рите самым настоящим шаманом. А чем лучше она узнавала его, тем отчетливее понимала, что никакой он не шаман, а человек, сумевший постичь мудрость жизни. Собственные мысли могут родиться только в том случае, если поставить барьер перед чужими и чуждыми. Он сумел это сделать, сидя у себя в доме на самой восточной оконечности Чукотского полуострова. Все, что рождается, должно быть зачато, а это происходит не прилюдно. Вот в чем еще дело, вот в чем причина мудрости этого человека.
Когда она впервые увидела у него мешок из нерпы с золотыми кольцами, который он встряхивал перед тем, как вынуть из него ножницы, ланцет или катушку толстых ниток, Рита замерла и не дышала. Ей ужасно хотелось спросить, что в нем есть еще, но она не отважилась.
Он рылся в мешке, в тишине комнаты шуршала толстая, не слишком хорошо выделанная шкура. Из мешка тянуло жиром, но Рита уже привыкла к такому запаху и почти не замечала его, как не замечают запах жареного лука люди, которые едят его каждый день.
Словно завороженная, Рита смотрела на переливы ворса на мешке в свете пламени открытой печи, когда Сысой Агеевич затягивал на горловине вощеную веревку.
– А… что у вас в нем еще лежит? – все-таки спросила Рита тихим голосом, когда старик опустил мешок рядом с табуретом.
– Все в нем. Вся жизнь. – Он хитро посмотрел на Риту. – У тебя тоже есть такой мешок, только ты не видишь его.
Рита не отрывала округлившихся глаз от мешка, который, как живой, оседал, уменьшаясь в объеме, – выходил воздух через неплотно затянутую горловину.
Она смотрела так пристально на этот мешок, будто надеялась разглядеть все, абсолютно все, что в нем есть. На долю секунды ей показалось, что на самом деле это мешок… ее собственной жизни. И в нем лежат золотые свадебные кольца… похожие на те, что на шкуре нерпы. Или ей больше всего хотелось вынуть их из такого мешка?
– Ты знаешь, Рита, пока я не выну все из этого мешка моей жизни, я не уйду к верхним людям.
– Да-а? – прошептала она. – Вы о…
Старик засмеялся.
– Не надо бояться произносить это слово. Оно такое же нестрашное, как слово, которое никто не боится произносить.
– Какое? – Рита впилась глазами в его мутные серые глаза, потом перевела взгляд на руку старика – он снова поднял мешок и покачал его, словно взвешивая.
– «Жизнь» – вот какое слово, – сказал он. – Его никто не боится произнести.
Рита разочарованно выдохнула.
– О смерти думать не страшно, – продолжал он, не замечая ее разочарования. – Если станешь себя обманывать, будто у тебя вечная жизнь на земле, ничего не успеешь сделать. А когда поверишь, что и у тебя есть предел до ухода к верхним людям, то не будешь спать на ходу. Потому все успеешь и счастливей проживешь.
Мешок раскачивался, уменьшаясь на глазах, Рите казалось, она даже слышит свист выходящего из него воздуха, она неотрывно следила за ним, как лайка, готовая поймать толстую муху, которая дразнит ее, летая перед самым носом.
– Да, да, у каждого из нас есть такой мешок, – настаивал Сысой Агеевич.
– Но разве смерть иногда не приходит… раньше времени?
– Нет. – Сысой Агеевич улыбнулся. – Если человек рано умер, значит, он неправильно распорядился своим мешком.
Рита невольно поежилась. Нельзя сказать, что она никогда не думала о смерти. Как и всякому человеку, ей в голову приходили страшные мысли, но она быстро отгоняла их от себя как что-то болезненное.
Золотые кольца нерпы искрились в свете пламени, гудевшего в печи. А не лежат ли в глубине мешка настоящие золотые кольца, снова подумала Рита. Если, в мешке ее жизни есть все, то, значит, должны быть и они. Как бы ей потрясти мешок своей жизни, чтобы они поскорее выскочили наружу?
Она не раз думала об этом с тех пор, особенно часто после того, как Ванечка заинтересовался отцом. А теперь еще эта неожиданная встреча с Решетниковым. Так что же, выходит, Сито-Решето… он, может, тоже выпрыгнул из… мешка ее жизни? Иначе он не возник бы снова у нее на пути…
Рита усмехнулась, затормозила перед красным светофором. Недалеко отсюда, сразу за поворотом, в старинном отреставрированном купеческом особняке, находится дирекция телевизионных программ. Она вспомнила об этом, и перед глазами возник Алик.
Рита взглянула в зеркало заднего вида, собираясь убедиться, что тушь на ресницах в полном порядке. Взгляд ее поймал машину, которая почти уперлась ей в бампер.
Ну, что за козел, то есть домашний олень, – поправила она себя и улыбнулась. Рита где-то подцепила эту фразу недавно, и она ей нравилась.
О Господи, это же Алик. Легок на помине. Разлегся на переднем сиденье в привычной барственной позе, откинувшись йа спинку кожаного кресла черного, как негр, джипа, и ухмыляется, уставившись в ее зеркало.
Рита подняла руку, пошевелила тонкими пальчиками и улыбнулась, приветствуя его.
С некоторых пор она улыбалась с легкостью и когда надо. Научилась. До Чукотки она совсем не владела этим искусством. Сысой Агеевич заметил это и сказал:
– Человек, который не умеет улыбаться, не должен открывать магазин, так гласит восточная мудрость.
Рита уронила толстую иглу с суровой ниткой, которой она сшивала шкурку полярной лисицы.
