Текст книги "Прекрасная пастушка"

Автор книги: Вера Копейко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Дело не в этом. Я просто не люблю фотографироваться.

– Правда? Ты не любишь разглядывать свои старые фотографии? Смотреть, какая ты была ребенком, школьницей, девушкой, совсем молодой женщиной…

Вот как! Молодой женщиной! А сейчас она уже не молодая, вроде него, да?

Рита поняла намек, но решила не заметить его. Нс доставлять такого удовольствия.

– Я их рву…

– О, а вот это уже интересно. Помощь психиатра не нужна?

– Ты хотел сказать, психотерапевта, да?

– Какая разница! В общем, того, кто постигает наши души и их врачует.

– А что, он тебе здорово помог? – Рита почувствовала, как все в ней ощетинилось.

– Ну, ты и язва, – хмыкнул Алик, но не отступал. – Неужели ты и сына не снимаешь? Нс отчитываешься перед его отцом о том, как растет сынишка?

Рита шумно вздохнула и не нашла ничего лучшего, чем сказать простую фразу:

– Не твое дело.

Она отвернулась от дивана на гнутых ножках из рога и поймала себя на странном чувстве.

Что это за чувство? Зависть? К кому? К Алику? Или к мужчинам вообще, которые могут вот так, как он, смотреть на нее, как будто все женщины – это пока еще не купленные рабыни. Словно кто-то свыше им позволил испытывать такое чувство. А она, женщина, вынуждена сопротивляться, перечить, изводить словами, насмешками, пытаясь встать на одну доску с ними. На их доску. А они и не думают становиться на одну доску с женщиной.

Внезапно двери зала широко раскрылись, и на пороге, появилась Даниэла Ранцой собственной персоной.

Она, как всегда, выглядела необыкновенно стильно: на сей раз на ней были бежевые брюки из тонкой шерсти, слегка расклешенные и с манжетами, бледно-зеленый приталенный пиджак из прекрасно выделанной замши, черные ботинки на шнурках, а на плечи наброшен большой шарф в тон брюк. На голове неизвестно как держалась кепка-таблетка, по цвету и фактуре совпадающая с шарфом. С плеча свисала черная плоская кожаная сумка. Даниэла всегда напоминала Рите подвижную юркую соболюшку.

– Ого! Кого мы ви-идим! – пропел Захар Петрович и медведем двинулся на гостью. Облапил ее так, что девушку уже не разглядеть.

– Вы ее прямо как рябинку, хотите заломать, да? Вы же самый настоящий Потапыч, а не Петрович, ворчала Рита, подходя к «скульптурной группе».

– Но это ведь моя любовь, – расплылся в улыбке Захар Петрович.

Он выпустил наконец гостью из лап, и Рита с Даниэлой поцеловались. От гостьи пахло любимой Ритиной туалетной водой.

– Ты снова вся в «Зеленом чае», – втянула носом воздух Рита, отводя за ухо прядку волос.

– Да. На сей раз я тебя зову на чай, – быстро пролепетала по-немецки Даниэла.

Рита поморщилась:

– Не так быстро, пожалуйста. У меня давно не было практики.

– Сейчас попрактикуешься, – ухмыльнулся Захар Петрович. – Попробуй-ка вкрути ей насчет рысьих денежных глаз.

Рита не обратила внимания на его бурчание, она хотела понять, на какой чай ее приглашает гостья.

– Так ты… говоришь о духах «Зеленый чай» от Элизабет Арден?

– Да, да. Я тебе привезла их в подарок. Понимаешь?

Рита порозовела:

– Спасибо, дорогая. – Потом хитро посмотрела на гостью и проговорила: – А какой я тебе приготовила подарочек. Творческий выверт! Точнее, творческо-коммерческий.

Рита взяла девушку за плечи и повернула к рыси. Синие, как васильки на ржаном поле, глаза Даниэлы вспыхнули.

– О! Еврики!

– Да какая уж тут «Эврика», – проворчал Захар Петрович.

– Еврики, не Эврика! – быстро догадалась Рита.

А Даниэла продолжала:

– Еврики! Глаза-еврики. Восемь номиналов монет, разные для каждой страны! Понимаешь? – Синие глаза замерли на лице Риты.

Мгновенно Рига развила ее мысль:

– Слушай, а как тебе такая идея – копилки для евриков. Зайцы, бурундуки, ежи с денежными глазами! Ноу-хау!

– Отлично! Я это покупаю! – Даниэла похлопала в ладоши.

– Только вот где сделать дырочку для денег… – вдруг нахмурилась Рита. – Гм… – Она посмотрела на Захара Петровича.

– Найдем! – Глаза Захара Петровича загорелись восторгом.

– Эта рысь – класс для банка! – Даниэла разглядывала зверя. – Я видела в Лондоне, в галерее Тейт, телефон Сальвадора Дали. Обычный аппарат, но вместо трубки – самый настоящий омар. Ты, Маргарита, мыслишь, как Сальвадор Дали! Ты модернист.

Рита засмеялась, обрадованная столь искренним порывом. Захар Петрович смотрел на нее довольными глазами, и она почувствовала такое облегчение, словно это ей «починили» глаза и теперь она видит все под нужным углом зрения.

– Ну, девчонки, я рад, что мы все поняли друг друга.

Рите вдруг захотелось, чтобы этот день, который начался так сумбурно и опасно, который продолжился так триумфально, закончился бы… просто счастливо.

6

Решетников смотрел на пальцы, которые впились в край дверцы машины, и вдруг вспомнил их на своем животе… Холодные, тонкие, нерешительные пальцы.

Сейчас она смотрит на него – виновато или невиновато? Улыбается – это точно. Ему плоховато видно с такого расстояния. Но Саша стоял, не делая ни шага и ожидая, как она себя поведет. В конце концов, она окатила его грязью.

Макеева тоже не двигалась.

Она не знает, что окатила его? Она тоже думает, что сейчас лето и на дороге сухо? Давно не было дождей?

Они стояли далеко друг от друга, на расстоянии, которое не позволяло им чувствовать друг друга, ощущать друг друга, с которого можно взять и разойтись в разные стороны, даже не кивнув, не узнав, или по крайней мере сделать вид, что не узнал. Но есть магическая черта, переступив через которую ты уже не сможешь сделать вид, будто не узнал, не увидел, что ты – это вообще не ты.

Словно первый в мире человек, догадавшийся об этом, Решетников шагнул раз, потом еще раз, сокращая расстояние между ними и заходя за ту невидимую черту, когда ничего не остается, кроме как сказать:

– Привет, Макуха. То есть Макеева. …..

– Привет, Сито-Решето.

Они вошли в поле друг друга, из которого просто так уже нельзя выйти. Теперь они должны непременно говорить.

Он смотрел на нее и не понимал, что такое стало с ее лицом? Такие лица обычно печатают на рекламных плакатах. Конечно, Рита Макеева никогда не была крокодилом, просто лицо ее всегда было безжизненно-тоскливым, словно внутри что-то грызло се, не позволяя ни телу, ни лицу наполниться жизнью.

– Ты что делаешь со старыми знакомыми, а? – Решетников намеренно сердито свел брови и указал пальцем на свою облитую грязью штанину, невольно желая смутить Макееву и вернуть прежнее, хорошо знакомое выражение лица, тем самым положив конец собственному недоумению.

Сейчас, сейчас слетит с ее лица уверенная улыбка, исчезнет этакий взгляд сверху вниз – при ее-то росте! Сейчас изменится независимая поза человека на колесах, человека, который выходит-снисходит к тебе, пешему, из собственной машины.

– Ты о чем, Решетников? Ах, ты о. белых штан-а-ах? Смотреть надо под ноги, дорогой одноклассник.

– А под колеса не надо? – огрызнулся он, поскольку ответ ему совсем не понравился. Этот ответ не успокоил его сердце, а заставил его биться быстрее, а мозги – крутить одну и ту же заезженную фразу, словно у него не мозги вовсе в голове, а старая виниловая пластинка: да что такое с Макеевой? – Дорога сухая, а ты вот…

Она засмеялась и подошла поближе. От нее пахло свежестью с горчинкой, так пахнет первый березовый лист. Этот запах ранней весны всегда будоражил его сердце, самый любимый запах. Он нравился ему даже больше запаха скошенного сена от духов «Шанель», которыми всегда грезила мать. Он привозил ей флакончик из дальних странствий. Для нее они были символом собственной удавшейся жизни и жизни сына, как для некоторых все еще остается запахом прочности и устойчивости жизни аромат «Красной Москвы». Но это уже совсем для божьих одуванчиков, отбился от глупой мысли Решетников.

– У тебя замечательные духи, – вдруг сказал Саша и увидел, как лоб Макеевой слегка нахмурился.

– Элизабет Арден. «Зеленый чай». Туалетная вода, – дала ему полный отчет Макеева.

Решетников захохотал.

– Ну, слава Богу, теперь я тебя наконец-то узнал. – Он выдохнул с невероятным облегчением. – А то, что это думаю, за мадам…

Рита стояла и смотрела на него. На лице Саши стало больше морщин, щетина, срезанная под корень» отливала синевой от густоты, губы, твердые и ярко очерченные, утратили прежнюю юношескую мягкость и карминный девчоночий цвет. Вспомнился жаркий шепот за спиной: «Ты только посмотри, посмотри, какие губы у Сита-Решета. Говорят, он всем дает попробовать… Хи-хи-хи! Хочешь – попроси». Морозова, которая сидела всегда у нее за спиной, дышала в затылок. Скольких женщин целовали они? Рита почувствовала, как дернулось в тоске сердце, но потом она сказала себе, что эти губы целовали и ее тоже.

Она улыбнулась, кивнула:

– Да, мой любимый запах. Пахнет… началом чего-то… очень свежего.

Он стоял и молча рассматривал ее. Под его взглядом Рита не смутилась, она, тоже не отрываясь, разглядывала Решетникова и неожиданно поймала себя на простой мысли: а вот такой папа мог бы понравиться Ванечке?

– Ты здорово изменилась, Макуха. – Саша протянул ей руку. – Здравствуй, наконец.

Она протянула в ответ свою руку. Он стиснул кончики пальцев, и Рита почувствовала, каким странным образом это особенное пожатие отозвалось во всем теле.

Оно отозвалось огнем, оно обожгло ее, как чукотский безжалостный ветер. Когда ветер нестерпимо сильный, он несет с собой колючий снег, больше похожий на ледяную шугу из морозильника, а лицо чувствует при этом не холод, а нестерпимый жар. Так и сейчас. Но сейчас не намажешься нерповым жиром, пришла в голову смешная мысль. Рита не сдержалась и засмеялась.

– Здравствуй. – Она не убирала руку из его руки. – Изменилась? Ты так считаешь? – переспросила она. – Но столько времени прошло… – Она осторожно потянула руку высвобождаясь. Саша вначале не позволил, потом слегка отпустил. Рита пожала плечами, обтянутыми черной тонкой шерстью стильного пиджака.

– Похоже, прекрасного времени, Макеева, для тебя по крайней мере. Верно?

– Не обижаюсь.

Она уже собиралась окончательно освободиться от его пожатия, но Саша вдруг крепко стиснул самые кончики пальцев, они загорелись.

«А мог бы он другой рукой держать Ванечку?» – вдруг пришла ей в голову шальная мысль. Действительно шальная; когда она говорит с Аликом, никаких подобных видений не возникает.

Рита усмехнулась, а Решетников принял эту улыбку на свой счет.

– Я тоже рад тебя видеть, – заявил он со свойственной мужчине уверенностью, что если кто-то в этом мире улыбается, то только ему.

Он отпустил ее руку, посмотрел на школьные ворота, через которые текли люди с остатками тех разнообразных знаний, с которыми они когда-то отсюда вытекли. Проследив за его взглядом, Рита тоже посмотрела туда и вспомнила, почему она стоит здесь с ним, а не вольется в бурный поток, который в воротах школы уже начал пениться от чрезмерного наплыва благодарных учеников. Потом озабоченно перевела взгляд на штанину Решетникова и указала на машину:

– Пойдем, у меня есть чем почистить.

– Ага, значит, все-таки хочешь принести свои извинения?

– Нет, просто хочу получить благодарность.

Он не сразу двинулся с места. Да, конечно, люди меняются, но чтобы человек стал совершенно другим, такое разве возможно?

Наконец Саша сдвинулся с места, пошел к машине и сел в кресло рядом с водительским, наблюдая, как ее ноги появляются в салоне, как плотно она соединила колени, словно юная девушка, а рука, тонкая в запястье, потянулась к бардачку и вытащила спрей.

Он почему-то не думал о том, что человек с годами не просто вырастает, а созревает и становится самим собой. Таким, каким ему положено быть.

Саше Решетникову сказочно повезло в жизни – родители не ломали его, не воспитывали, они выявляли его самого и помогали войти в жизнь таким, какой он есть. Он не знал, что за семья у Макеевой, кажется, она жила с матерью.

– Слушай, вытяни ногу, иначе мне не достать, – потребовала Рита.

Саша подчинился. Она брызнула на штанину из баллона, пена мгновенно покрыла пятно, они сидели и молча наблюдали, как пузырьки лопаются, пена оседает, словно взбитые сливки на поверхности горячего кофе.

– А сейчас пройдемся щеточкой, – объявила Рита.

– Ты такая хозяйственная, Макушка, – ухмыльнулся Решетников. – Ты замужем? – торопливо добавил он, опасаясь, что передумает и не задаст вопрос, который, оказывается, его интересовал.

У меня сын, – бросила она, не поворачивая к нему головы.

«Но я ведь про мужа», – хотел сказать Саша. Потом передумал. Он понял ответ.

– А ты? – спросила она, еще раз взмахнув щеткой, сметая теперь уже невидимые глазу пылинки.

– Я? Гм… Не довелось.

– Понятно. – Она положила щетку на место и повернулась к нему. – Где спасибо? Я заслужила благодарность, так ли?

Саша наклонился и коснулся губами ее щеки.

– Спасибо, Макушка. – А потом посмотрел на нее и выпалил: – Может, черт с ней, со встречей? Пойдем куда-нибудь, а?

Она молча смотрела на него, недолго, потом медленно покачала головой:

– Нет, мы пришли сюда по делу и должны его сделать.

– Какая ты стала, Макушка… Другая…

Она посмотрела на него, но не так, как смотрят женщины – кокетливо и виновато, мол, вот видишь, какая я, и пожимают плечами. Мол, если нравится, восхищайся, удивляйся. Любуйся, наконец. Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

– Я просто тогда была другая, не такая, как на самом деле.

Они вышли из машины, разом захлопнули дверцы, Рита нажала кнопку на брелочке, сигнализация тявкнула, подмигнули фары, и они направились к воротам школы, собираясь вступить в пенный людской водоворот.

Саша шел рядом с Ритой и искоса наблюдал за ней.

У Риты Макеевой – сын.

Саша смотрел на нее – ага, значит, у нее был муж. Он почувствовал, как щека дернулась, она вела себя так всегда, когда его что-то сильно задевало. Словно по ней легонько шлепнули. Этакая пощечина жизни, шутливо объяснял сам себе Решетников.

А может, и не муж, но мужчина был, потому что детей из пробирок в этом городе пока еще не делают. А там, где их делают, они стоят очень дорого, да и вряд ли Макушка отважилась бы на подобное.

А почему, собственно, пришла в голову ему такая странная мысль – о ребенке из пробирки? Потому что… она была некрасивая?

Саша громко хмыкнул. Конечно, когда они учились в школе, красивой назвать ее не смог бы даже он, единственный из всех мальчишек в классе, который относился к ней так же ровно, как к другим девчонкам, которых тоже первыми красавицами не назовешь, даже вторыми или третьими. А потом… А однажды…

Саша вынул носовой платок и промокнул лоб. Платок, как и постельное белье, салфетки и полотенца в доме у матери, пах сосновой хвоей. Это ее любимая отдушка во все времена, причем она любила ее не просто потому, что запах приятный, а потому, что она считала его целебным. Как там звучит старинное поверье – в сосняке веселиться, в березняке жениться, в ельнике удавиться? – попробовал вспомнить Саша. А ведь ему показалось, что от Макеевой пахнет молодыми березовыми листиками, а вовсе не зеленым чаем, как она сказала.

Он снова повернулся к ней. На Ритиной щеке он заметил маленькую свежую царапину. У нее кошка? Но не спросил, потому что новая мысль перебила старую.

Мысли теснились у него в голове точно так же, как люди в воротах школьного двора, в которые они уже входили. Нет, он не совсем точен, мысли наседали на него стадами, и он посмеялся своему афоризму. Значит, «Зеленый чай» у нее за ухом, да? Неожиданно для себя самого Саша наклонился и подул на прядь, которая выбилась из-за Ритиного уха и колебалась на ветру.

– Ты что? – отпрянула Рита.

– Ты говоришь «Зеленый чай»? А почему он не пахнет веником?

– Ты шутишь, Решетников. С твоим-то опытом не знать… – Она высоко подняла плечи, подчеркивая крайнее изумление. – Это плохой чай пахнет веником. А… к чему ты клонишь?

«К тому, что в березовом лесу – жениться!» – чуть не выпалил он.

Жениться? Да он что, спятил? На ком жениться-то?

Саша засмеялся.

– Да так просто. Не бери в голову.

– Не буду. У меня там уже места свободного нет после сегодняшнего дня. – Рита потрясла головой, словно отбивалась от назойливых оводов. Но она проделала это так женственно, так грациозно, что Решетников почувствовал, как его распирает от гордости.

От гордости, да. Потому что он единственный из всех мальчишек тогда – а, давным-давно, рассмотрел в ней вот такую потрясающую женщину. Саша уже приготовился самодовольно расправить плечи, но тут же одернул себя. Ладно, зачем себе-то врать? Ясное дело, перебрал он на пятилетии выпуска, просто перебрал. А Рита подвернулась под руку.

И потом, не слишком ли много он на себя берет? Если у нее есть ребенок, то уж точно не только он, Решетников, увидел в Рите Макеевой женщину.

Но почему сейчас нет при ней мужчины? Того хотя бы? А его нет, об этом можно судить по ответу, который она ему дала, и по тому, что среди колец на пальцах он не заметил обручального. Вряд ли Рита захотела бы утаить статус замужней женщины от одноклассников. А они, одноклассники, надо сказать, сейчас совсем прибалдеют – какова Макеева!

Наконец они выбрались на обширное пространство школьного двора, где под кленами, которые они когда-то сажали, стояли пластиковые столики из буфета, соединенные в длинный поезд.

– Сито-Решето! Ну ты хорош! – На шею Саше кинулась красавица номер один, которую теперь можно было узнать только по блеску глаз и старомодно подведенным – до самых висков – глазам.

Да, годы прибавили ей весу, и незачем было демонстрировать, сколь упорную работу вело время, – вешаться Решетникову на шею. Тяжесть невероятная, и она видна даже на расстоянии. А ведь он в свое время, классе этак в девятом, переносил ее, школьную балерину, через ручей, когда они ходили в поход в тайгу.

– Решетников! Сто лет тебя не видала! – Красавица номер два все эти годы держала себя в форме, но только тело, отмстил он. Лицо совершенно уставшее, складки возле губ глубокие, видно, что залегли не вчера. В глазах застывшее одиночество. Он обнял ее и дружески поцеловал. От нее пахло оладьями, жаренными на нерафинированном подсолнечном масле.

Целуясь и обнимаясь, он испытывал странную неловкость, как будто ему следует что-то сделать, а он забыл, что именно, и потому не делает. Так бывает, когда выходишь из квартиры «на автопилоте», не думая, что уже держишь в руках портфель, захлопываешь дверь, а потом, по дороге к машине, вдруг спрашиваешь себя – а ты выключил газ, когда снял сковородку с плиты и съел яичницу? Однажды он со смехом рассказал приятелю за обедом на работе про такие сомнения. А тот, тоже холостяк, раскрыл ему «ясны очи».

– Чего ты мучаешься! Пойди да купи себе подружку!

– Ты это о чем? – не веря своим ушам и внезапно возникшим подозрениям, округлил глаза Решетников.

– Подружку-эсвэчушку!

Решетников секунду помолчал, переваривая, потом до него дошло наконец.

– Микроволновку, что ли?

– Конечно! С ней мужчина свободен от мыслей, иссушающих его плоть. – Он подмигнул.

Решетников усмехнулся:

– Твоей плоти это не грозит: бабника вроде тебя искать.

– Именно потому, что я живу с такой подружкой,

Саша вздохнул. А с какой стати все это лезет ему в голову? Ведь он. на самом деле купил печку и на самом деле его больше не мучают никакие кухонные ужасы. Правда, позднее он узнал из какой-то статьи, что подобное беспокойство указывает на сильный стресс, в котором пребывает человек.

И у него был стресс, это ясно. Избавление от него обошлось в весьма приличную сумму, потому что он купил печку с грилем. Но если, думал Решетников, прочитав семь признаков стресса, освобождение от каждого из них влетает в такую копеечку, то лучше сразу начать обливаться холодной водой по утрам и ходить босиком круглый год. Дешевле намного, причем вполне безопасно, потому что теперь в сумасшедший дом берут только по твоему личному желанию, если ты, конечно, псих тихий…

А тогда он освободился от всех признаков стресса разом и кардинально. Другим, причем очень мужским способом.

Вспоминая о том времени, Саша расслабился – ему все по силам, никаких сомнений нет и быть не может. Да, он такой, Александр Игнатьевич Решетников, таким он был, есть и будет.

Наконец Саша догадался об источнике собственного беспокойства.

Этот источник по кличке Макуха стоял рядом с ним, тихо, безмолвно. Все, кто вешался ему на шею, бросали на Риту недоуменные взгляды, в которых можно было прочесть: «Не такая уж я дура – или дурак, – чтобы вот так ошибиться».

Странные люди, они не узнали Макееву, потому что не могли поверить, что Макуха может стать вот такой, какая сейчас, усмехался Решетников. Они думали, что это просто его женщина, отдаленно похожая на Макееву. Тот же типаж.

Решетникову стало совсем весело.

– А почему ты не поцелуешь мою подругу? – спросил он школьного медалиста, а ныне профессора физики, который подошел обняться и похлопать приятеля по спине.

– А… ты разрешаешь? – низким вибрирующим голосом спросил он, глядя на Макееву, которая бесстрастно смотрела на того, кто никогда не замечал ее в классе.

– Макушка? Как, разрешим ему? – Саша подмигнул, призывая ее включиться в игру.

– Если только он хорошо пахнет… теперь.

Одноклассник открыл рот, щеки порозовели, пухлые и белые, как прежде: оказывается, он не утратил способности краснеть. В десятом классе этот парень был сущим наказанием для всех – он страшно потел, и девчонки воротили от него нос.

Не помогало.

Они дарили ему мыло на мужской день, дезодоранты на Новый год, но он не пользовался ими, потому что где-то прочел, будто мужской запах – это и есть самый что ни на есть запах мужественности. Так тянулось до тех пор, пока школьная медичка – выпускница медучилища – не совратила его и не заставила перемениться.

Увидев, как краска заливает его лицо, Рита улыбнулась:

– Я хотела, чтобы ты хотя бы сейчас обратил на меня внимание. Ты хорошо пахнешь, Сорокин. – Она шагнула к нему и обняла, легонько прикоснувшись губами к его щеке. – Привет.

– Ма… Маку… Макеева? – Мужчина оторопело смотрел на нее. – Но… такого не…

– Бывает, Сорока, – покровительственно похлопала его по плечу Рита.

– Ребята! Только сегодня! Только за деньги! Кто хочет удивиться – подходи… – завопил Сорокин.

– Половина моя, – не растерявшись, бросила Рита и засмеялась.

– Ты еще и ловкая штучка, – тихо заметил Решетников. Она толкнула его локтем в бок. Локоток оказался острым, но Решетников рассмеялся, как от щекотки.

Одноклассники подходили и все теснее обступали троицу.

– Макеева! – охнула первая красавица. – Ты!

– Макуха, ты потрясающе изменилась.

– Итак, за что будем брать плату? За удивление, высказанное словами, или за возможность потрогать? – Сорокин скосил глаза на Риту и, кажется, помолодел на двадцать лет. Вот так он смотрел на того, кто просил у него списать алгебру. Вначале смотрел, а потом давал. Макеева никогда ничего не просила. Мышка сама грызла все науки – понемножку, но настойчиво.

– Я думаю, подойдем избирательно.

Решетников с изумлением наблюдал за Ритой. Свободная, уверенная в себе женщина, в ней нет ничего от робкой девочки, которую он… ну взял он ее, взял, тогда, через пять лет после выпуска. Потому, что знал, что она ему не откажет? Да нет, ему было наплевать на ее желание или нежелание. Ему надо было, и он взял. Он испытывал какое-то странное влечение, будто шел… на запах, который влек его неудержимо, ему хотелось вдыхать и вдыхать тот странный, не ароматный, но какой-то беспредельно зовущий запах. Он будоражил его так, как ничто прежде.

Макеева оказалась нетронутой девушкой, что ничуть не озадачило его. К тому времени Решетников собрал, можно сказать, целую коллекцию невинностей, проехав по всему миру. Он добрался даже до Южной Африки, куда укатил на стажировку после четвертого курса университета.

С тех пор он не видел Риту.

Господи, а может… у нее его ребенок?

Решетников дернулся и в ужасе посмотрел на нее. Она стояла и спокойно улыбалась, в ее лице не было ничего хищного, угрожающего. Они о чем-то говорили с Сорокиным, наверное, делили доход… Решетников почувствовал, как пульс успокаивается. Если бы на самом деле произошло нечто такое, о чем он сейчас подумал, то… Наверняка Рита Макеева Держалась бы с ним иначе.

Не как сейчас.

А как она держится с ним сейчас? Никак. По-товарищески. Он усмехнулся. Нашел себе товарища – женщину. Это же обман, даже малыши знают, что не бывает девочек-товарищей, не бывает девочек-друзей, это заманка такая, чтобы скрутить и повязать мужчину – большого или маленького!

Саша снова вынул носовой платок и вытер брови. Внезапно он вспомнил свою детскую, которую мать сохранила в первозданном виде. На стенах, на полках комнаты-пенала, остались следы его взросления. Там до сих пор детские выцветшие картинки с изображением Короля-льва, портреты рок-музыкантов, велосипедная шина под самым потолком…

Налетел теплый ветерок на школьный двор, он принес с собой сладковатый запах дрожжей, значит, местный биохимический комбинат выбросил в атмосферу какую-то гадость. Он наморщил нос.

А… все-таки, может, спросить ее?

Ну да, прямо сейчас… Спросить: «Милая Макеева, а после той ночи нет ли у нас ребеночка?»

Он почувствовал, как по спине заструился пот. Надо же, он-то думал, что тут будет скука смертная, а вон как все обернулось,

А разве уже обернулось? Это же все у него в голове крутится, а наяву ничего не происходит. Люди стоят, разговаривают, обмениваются телефонами. Все нормально, все как всегда…

Кроме Макеевой.

Но и это ничего, он вернется домой засветло, уляжется на диван в детской и будет читать старые местные газеты, которые ему собирает мать в промежутках между его приездами. Это у нее называется «окунуться в здешнюю жизнь».

Внезапно Решетников почувствовал легкое разочарование, когда вот так трезво и резко отбросил пришедшую в голову мысль о том, что у Макеевой может быть сын от него. Как будто он прервал какую-то опасную игру, которая щекотала нервы. Если бы такое произошло, то мальчику уже было бы почти десять… Тогда они встречались по случаю пятилетия выпуска.

Липкий пот покрыл грудь, жесткие волоски на ней взмокли. Обычно они вели себя так на женской груди, но не от мыслей о возможном сыне.

Решетников никогда не думал о детях всерьез, слишком много разнообразного и интересного находил он в собственной жизни, и ему не нужна детская компания. Он не женился до сих пор, полагая, что если нет желания плодить наследников, то ни к чему и официальные отношения.

Женщин он находил легко, разных и для разных целей. В разное время они были разные. Случались более-менее длительные привязанности, но все они кончались, когда дамы выражали недовольство неопределенностью собственного статуса, и, чтобы они не мучились сомнениями на сей счет, он с ними расставался.

Любовь? А кто знает истинную суть этого слова? Оно многофункционально, оно выражает целый комплекс понятий: любовь плотская, словесная игра, душевное притяжение и много чего еще.

В партнерстве с каждой женщиной он находил что-то одно. Иногда Александру Игнатьевичу приходило в голову, но так же быстро и покидало ее, что когда-нибудь он найдет вариант, в котором все вместе сойдется. Нет, искать вариант он не собирался, он сам возникнет, когда придет его час. Но в том, что до этого часа у него полно времени, он нисколько не сомневался.

Может быть, причина в его мужском эротизме. Любовь до сих пор у него словно расщеплялась на любовь чувственную и любовь романтическую. Немало времени он посвятил и практике любви, он считал, что, как и всякий мужчина, ищет подругу и спутницу жизни – такую, которая была бы ему близка по духу, но… Но чувственное желание возникало не к таким женщинам, а к дамам вполне определенного, вольного склада. И лишь однажды он попытался совместить все в одной, и теперь это уже в прошлом…