Текст книги "Прекрасная пастушка"
Автор книги: Вера Копейко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
– Ну а он?
– А что – он? Он и знать не знает, что у него на свете сынок есть.
– Она ничего ему не сказала?
– Нет…
Галина Петровна потянула на себя дверь.
2
«Что же такое я сделала?» – спрашивала себя Рита, глядя на свою кровать в домике в поселке Провидения. На кровати лежал мальчик.
«Человек вольный, если сам с собой честный», – вспомнила она слова Сысоя Агеевича. Когда Рита услышала от него эти слова, она восприняла их иначе, чем сейчас. Вольный – значит, свободный от всего. А теперь ей вдруг открылся в них другой смысл. По-настоящему вольный – это тот, кто может проявить свою собственную волю, признаться себе в том, что хочет, и это сделать.
Рита, наконец, призналась себе, как сильно хотела иметь ребенка. Всегда. Наверное, еще и потому, чтобы доказать самой себе: можно относиться к ребенку иначе, чем ее собственная мать к ней.
Она хотела подтвердить самой себе, что не напрасно обижалась на мать, не потому, что она, Рита, плохая, они не ладили. «Я хорошая! Хорошая!» – хотелось ей кричать, когда мать твердила ей с утра до ночи: «Ты плохая, ты никудышная, ты некрасивая…»
Она испытала самое настоящее потрясение, когда Галина Петровна, перед тем как войти в дом Лены, на секунду остановилась и обронила:
– Вы друг другу понравитесь. Лена чем-то похожа на тебя. Тоже блондинка и тоже очень симпатичная. Только она покрупней тебя будет.
Тоже… симпатичная? Рита помнит, как лихорадочно искала объяснение – в чем состоит причина ошибки Галины Петровны.
Ну конечно, темнота в сенях, ну конечно, кругом эскимосы и чукчи, мало русских. На их фоне, может быть… Она тогда просто пожала плечами и не стала возражать, потому что предчувствие чего-то невероятного забивало все остальное в голове и в сердце…
Если бы Рита была той, какой была до Чукотки, она бы докопалась, в чем причина заблуждения Галины Петровны, она непременно постаралась бы уверить коллегу, что она не права. Не-ет, она, Рита Макеева, нисколько не симпатичная, они с Леной не могут быть похожи потому, что… потому что тогда бы у Лены не было никакого мужчины и ребенка. Доказательства? А вот оно! У Риты ведь никого нет!
Но сейчас Рита искала новое, правдивое, более подходящее объяснение. Произошло чудо? Но чудо только потому и чудо, что еще не найдено ему объяснение. Объяснить можно так, что, вероятно, изменился тип женской красоты.
А с Ванечкой – Рита теперь не сомневалась – она обязана расцвети, потому что у мальчика должна быть красивая мать, не хуже той, что его родила.
В холодном, давно не топленном доме Ванечка был один. Ничего не понимая, но чувствуя, как сжимается сердце вначале от холода, а потом вспыхивает огнем в странном предчувствии, Рита смотрела на Галину Петровну, прижимая к себе мальчика. А та уже собиралась бежать в местную администрацию выяснять, что случилось.
Но в сенях раздались шаги, заскрипела дверь, и вместе с морозным воздухом в комнату вошла закутанная в платок женщина.
Оказалось, это соседка, она объяснила, как все на самом деле было просто и печально.
Неделю назад Лену похоронили, а местные власти пытались решить, как поступить с Ванечкой. Они хотели отправить его в интернат. Соседка как раз ходила узнавать насчет оказии…
Рита прижимала мальчика к груди, а он рыдал:
– Мама, мамочка, ты пришла… Я знал, что ты придешь…
Рита не плакала, сначала она словно окаменела, потом стало жарко рукам, которыми она стискивала мальчика, как жарко стало и груди, к которой он припал.
Она вдруг поняла, что никогда, ни за, что не выпустит из своих объятий это теплое тельце…
Теперь Ванечка спал, светлые длинные волосы, до скрипа промытые ромашковым шампунем, блестели в свете настольной лампы с оранжевым абажуром. Личико казалось розоватым, здоровым. На стуле возле кровати лежала рубашка в красно-черную клеточку и черные джинсы с рогатым быком на кармане. Все вещи принесла Галина Петровна, ее мальчишки из них выросли, и она с радостью передала их Ванечке.
– Ты молодец, – сказала Галина Петровна. – Я бы, наверное, так не смогла.
– У вас своих трое, – улыбнулась Рита, уклоняясь от похвалы.
– Но ты-то вообще одна на свете.
– Я не хочу быть одна, – тихо сказала Рита. – Больше не хочу.
– Ты могла бы кого-то найти. – Женщина вздохнула и погладила Риту по спине.
– Его я уже нашла, – сказала Рита, не отстраняясь и чувствуя от прикосновения руки себя так, как никогда раньше – она испытывала связь с другим человеком, с женщиной, благодаря которой нашелся для нее сын. Нет, это нашелся ее сын. Они втроем теперь крепко связаны. Навсегда. Для Риты ощущение совершенно незнакомое. Она словно наконец-то выбиралась из кокона, в котором провела столько лет.
Рита кивнула на спящего мальчика и добавила:
– Если еще кто-то должен найтись, то ему придется захотеть составить нам обоим компанию.
– Это трудное дело, девонька. – Рука Галины Петровны прошлась по спине Риты, потом она убрала руку и обхватила себя за плечи, словно защищаясь от холода. – Очень трудное, – повторила она со вздохом.
– Но вы сами знаете, – сказала Рита и, сдавленно засмеявшись, выпрямилась на стуле, – я и без Ванечки никого из мужчин до сих пор не увлекла собой.
– Еще увлекла бы. Поверь мне. Нашла бы.
– Придет время, найду, – сама от себя этого не ожидая, заявила Рита.
Галина Петровна засмеялась.
– У нас для тебя мужиков нет. Мне весь наш расклад хорошо известен. Притока свежей мужской крови в ближайшее время на нашем берегу не ожидается. Мне было проще, я на целых пятнадцать лет старше тебя, в мое время на Чукотку ехали за романтикой и деньгами. Сейчас сюда ехать незачем.
– Я уеду на материк.
– Вот это правильно. Но жалко, честное слово. – Галина Петровна с нежностью посмотрела на Риту. – Мне будет жалко, Рита.
– Мне тоже, Галина Петровна. Но мы не потеряем друг друга. Потому что вы крестная мать моего Ванечки.
– Да. – Она сморщила губы. – Причем дважды. Потому что я на самом деле его крестная мать.
Рита с Ванечкой улетели на материк, когда тундра быстро расцветала, словно торопясь явить миру все красоты, на которые способна расщедриться в краткий миг северного лета. Первоцветы, огненные, небесно-голубые, розовые, изумрудная зелень травы и всполохи бордовых стеблей неведомых кустиков – все это заставляло волноваться душу, а сердце – подпрыгивать.
На маленьком самолете «АН-24» они долетели до Анадыря, и Рита еще раз удивилась собственным, непонятно откуда взявшимся, новым качествам.
Самолет пришлось брать штурмом, потому что после нелетной погоды, которая держалась из-за тумана тринадцать дней, рейсы сбились, народу с билетами собралось на десяток таких «аннушек». Но Рита втащила Ванечку на тот борт, которому первым удалось отозваться от бетонной полосы после непогоды.
– Мам, а почему тети и дяди толкаются?
– Потому, что места мало, вот они и толкаются.
– Мам, а мы больнее всех толкаемся, да? – Синие глаза смотрели на нее незамутненно и доверчиво.
– Да, малыш. Иногда приходится толкаться больнее. – Она больше ничего не стала объяснять, Ванечка слишком мал для взрослых тонкостей жизни. – На Большой земле очень много народу.
– А на маленькой земле – мало народу. И много собак. – Он засмеялся и ткнул пальцем в иллюминатор. Рита с сомнением посмотрела за окно. Потом согласилась: – Ты прав. На маленькой земле много собак.
Местные собаки облюбовали аэродромную площадку, они лежали на солнце и грелись. Где еще найдешь такой теплый бетон во всем поселке Провидения? Нигде. Местные собаки хорошо знали, сколь коротки теплые деньки, и, чтобы было о чем грезить в глубоком снегу большую часть года, запасались воспоминаниями.
Куда везла новоявленного сына Рита Макеева? Домой, в северный город, в котором сама выросла. Квартиру, оставшуюся после смерти матери, она сдавала все годы, у нее собрались вполне приличные деньги.
Все бумаги были переоформлены на этом краю света так, как было нужно Рите, благодаря Галине Петровне и ее друзьям. На всех бумагах было написано ясно и четко, что она самая настоящая мать Ванечки.
Теперь она явится в свой город как обычная женщина о ребенком – союз, давно переставший кого-то удивлять. Скорее удивляет, а точнее, умиляет другой союз – полная семья, то есть отец, мать и ребенок.
Об этом фантастическом союзе Рита пока не думала, наслаждаясь нынешним.
Рита и Ванечка вскоре сидели уже в другом самолете, который выруливал на взлет по бетонной дорожке магаданского аэропорта, куда они прилетели из Анадыря. Рита смотрела в иллюминатор, навсегда прощаясь с этим снежным краем. Она смотрела вниз, и ей пришла в голову странная мысль: вот уж точно, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Под ними вечная мерзлота, а она на ней оттаяла!
Рита тихонько засмеялась. Ванечка заерзал на коленях, пытаясь повернуть к ней лицо и заглянуть в глаза – почему она смеется, но Рита не хотела, чтобы он видел сейчас ее лицо, и уткнулась подбородком ему в макушку.
– Тсс… – прошептала она. – Приготовься. Сейчас мы задрожи-им и полети-им.
Им еще долго добираться до берегов Вятки, которая течет по средней полосе России, стремясь влиться в Каму, а оттуда в Волгу, и дальше, дальше… Не слишком полноводная, самая обычная река в этом мире. Там, обращенный к воде, на обрывистом берегу стоит пятиэтажный кирпичный дом, в котором Рита выросла. Из окон виднеется слобода Дымково, которую Вятка регулярно и настойчиво заливает водой по весне, но упрямые, а может, просто равнодушные – что-то менять – значит, суетиться, а если суетиться, то включать чувства и разум, – вятские люди не трогаются с места. А, мол, как залила, так и отольет, и длится это уже не одну сотню лет. Потом снова, дав порезвиться своенравной воде, люди продолжают упорно месить глину и лепить своих барынь и кавалеров, раскрашивать в райские краски птиц и свистульки. Они разлетаются по всему белу свету под именем «дымковская игрушка», морочат людям голову о яркой жизни тех мест, где их лепят.
Но обычно там, где серо жить, красят хоть что-то в яркие цвета, а где ярко жить, то ничто ни в какие цвета не красят. Без того в глазах рябит. Рита никогда ничего не чувствовала к этим глиняным вещицам, невиданным героям невиданной жизни. Но теперь, после знакомства с Сысоем Агеевичем и с собой, новой, Рита поняла – люди, лепя своих глиняных уродцев, вводили себя тем самым в состояние счастья. И тогда могли просить у жизни все, что хотели. А хотели они хоть немного радости, и получали ее от восторгов, а также от похвал таланту – или лихости?
– Ваш малыш будет сок или воду? – Приветливый голос стюардессы вывел Риту из размышлений о прошлой жизни. Она вдруг почувствовала, что, пожалуй, впервые думала о своем городе, в котором прошли детство и юность, без всякого раздражения. Это ей понравилось.
– Ванечка, что будешь? Скажи Марине, – назвала она стюардессу по имени, которое прочитала на карточке, прикрепленной к форменной голубой блузке.
– Сок, пожалуйста!
– Ого! Да мы самостоятельные, – засмеялась девушка, наклоняя кувшин над пластиковым стаканом.
– Не до краев, а то он мокрый, этот ваш сок, – командовал малолетний пассажир.
– Как скажете, мистер, – в тон ему ответила девушка.
Рита с удивлением уловила приказные нотки в голосе Ванечки. От кого же? От матери? Или от отца? Может, у него в роду были большие начальники? Она улыбнулась.
– Спасибо, – между тем ответил Ванечка и сам снял с коричневого подноса прозрачный стаканчик с соком.
– На здоровье. Сок прибавляет силы, твой папа похвалит тебя, если ты будешь сильный… – бормотала привычную дежурную чепуху стюардесса, а Рита искоса наблюдала, как станет держать этот удар ее сын.
– Я уже сильный, – ответил он на ту часть пожелания, которая ему показалась более важной.
Рита почувствовала, как радость разливается по всему телу. Парень с характером, снова и снова удивлялась она. Это здорово, ей будет интересно жить рядом с ним, наблюдать и направлять…
«Стоп, дорогая, «направлять» – не слово. Забудь. Уж Кого-кого, а тебя направляли. Потом полжизни не могла вырулить на свою дорогу. Вырулила, – вздохнула она, – только для этого пришлось сбежать на край света и начинать рулить оттуда. Ты будешь жить рядом с мальчиком, – сказала она себе. – А он будет жить рядом с тобой».
Она вздохнула с невероятным облегчением. Как хорошо, когда есть кто-то, кто помогает принять решение. Смешно, но оказывается, ты можешь опереться даже на того, кто целиком зависит от тебя. Когда ты один, ты можешь допустить, что не нужен самому себе, такое бывает со всяким. Но когда ты точно кому-то нужен, ты принимаешь решения ради другого…
Рита снова посмотрела на спящего сына, включила свет и задернула занавески.
3
Время в городе на Вятке летело быстро, поскольку у Риты началась совершенно другая жизнь.
Она приехала с Чукотки не с пустыми руками – речь не о Ванечке. О профессии. Сысой Агеевич научил ее мастерству гаксидермиста, а когда Pитa уезжала в Вятку, он сказал ей:
– Однако, дева, дам тебе имя. Приедешь в Вятку, пойди вот к нему.
Он протянул Рите записку. На ней было написано: «Захару Петровичу Старцеву». И адрес.
– Что в ней – не читай. Не для женского ума писано!
Он ухмыльнулся, и глаза его хитро блеснули. Он провел рукой по своей голой голове и отвернулся от Риты.
Старцев оказался здоровенным мужиком, который занимался чучелами столько лет, сколько себя помнит. Когда Рита передала ему привет и записку от Сысоя Агеевича, тот лишь распростер объятия, и Рита утонула в них. От него пахло формалином, свежей мездрой и жиром. Запахи, знакомые Рите лучше других.
– Как он? Крепок еще?
– На сто лет, слава Богу, – в тон ему ответила Рита.
– Он был моим проводником, когда я ездил на Чукотку в экспедицию.
Рита изумленно уставилась на Захара Петровича.
– А чего ты удивляешься?
– Но он говорил, что вы с рождения занимаетесь чучелами.
– А то нет, что ли? При том режиме – подпольно. При этом – подвально. – Он засмеялся свой шутке, которую, вероятно, повторял уже не раз. Она стала его присловьем, не иначе. – Раньше я работал в институте пушнины, научным сотрудником, теперь арендую подвал в этом же институте. Я нынче частный предприниматель. Я нанимаю тебя. Ты ведь за этим пришла? – Он говорил и перелистывал альбом с ее работами, который Рита принесла с собой. – Это, как теперь модно говорить, портфолио, да? Он усмехнулся.
– Как угодно, – пожала плечами Рита, пытаясь понять, как ей этот человек, по душе или нет. Но быстро себя остановила. Ей нужна работа, чтобы поднимать Ванечку, и в данном случае нет никакого дела до того, что чувствует ее душа к человеку, который готов дать ей работу.
Как ни странно, Рита испытала облегчение, а потом удивилась – как быстро новые обстоятельства меняют отношение к жизни и к людям.
– Ты художница?
– Нет, – покачал головой Рита.
– Ну, хотя бы сама для себя делала какие-то наброски?
– Я с трудом рисовала даже огурец в третьем классе.
– Брось, – фыркнул Захар Петрович.
– Я зоотехник по образованию, – объяснила Рита.
– Уже яснее. Значит, анатомию зверья знаешь хорошо. Очень правильная посадка, – кивнул он на фотографию. – Все мышцы работают как надо. А волчара здоровяк.
– Полярный волк, – улыбнулась Рита. – Сысой Агеевич помогал.
– А птиц, я вижу, не любишь. – Старцев вскинул брови и испытующе посмотрел на Риту.
Она пожала плечами:
– Не сказать, что не люблю, но… звери, понимаете… они мыслят…
– Ясно, а птички только поют. Тебе, стало быть, неинтересно, когда только поют. – Он листал дальше. – Ох ты, какая красавица.
Он разглядывал нерпу, она лежала на снегу, совершенно золотая под полярным солнцем.
– Тоже Сысой Агеевич помогал.
– Вижу, вот его профессиональная метка. – Он ткнул пальцем.
– Усы, – согласилась Рита. – У меня никогда, ни разу не подучились такие живые усы.
– Не горюй, нм у кого, кроме Сысоя, они не получаются. Замужем? – неожиданно бросил он.
– Кто? – растерялась Рита. – Вы про…
– Ага, я про нерпу, – засмеялся он. – Если она и была, то ее супруг уже овдовел, коли ты из нее чучело сделала. Я про тебя спрашиваю.
– У меня… ребенок… Сын, – добавила Рита спокойным тоном, но таким, который не предполагал развития темы.
– Понятно. Значит, надо хорошо зарабатывать.
– Да, – согласилась Рита.
– Значит, будешь. – Он перелистнул страницу. – Ну неужели ты никогда не рисовала? – Захар Петрович уставился на горностая, который в зубах держал мышку. Горностай был рыжий, летний, и Рита поместила его возле норки, окруженной мхом.
– В детстве я шила кукол. Медвежат, зайцев.
– Но они были у тебя все плоские, правда?
– Тогда я еще не знала анатомии.
– И не думала, что пойдешь в таксидермисты. Наверное, и со зверьем только по зоопарку была знакома.
Рита видела зверей, конечно, не только в зоопарке, еще и на биостанции, где работала мать. Но она не хотела, чтобы этот мужчина начал копаться в памяти, пытаясь понять, знал ли он ее мать.
– Нет, не только в зоопарке. Еще в деревне. Коров, быков, коз.
– Ценю шутку. Еще назови одного страшного зверя.
– Петух.
– Ко всему прочему, ты еще и сообразительная.
– Вчера читала классику сыну.
– Про страшного зверя? – Старцев только развел руками. – Нет слов. – Он захлопнул альбом, помолчал минуту, вздохнул, засунул в нагрудный карман черного полосатого пиджака записку от Сысоя Агеевича и сказал: – Что ж, дорогая Маргарита Макеева, хотя я зарекся иметь профессиональные отношения с женщинами, но своей рекомендацией Сысой не жалует даже мужиков. С чем тебя и поздравляю. Пойдем, покажу рабочее место.
Захар Петрович встал и направился в конец подвального коридора, где была синяя железная дверь. Он погремел ключами и открыл, щелкнув выключателем. Яркий теплый свет лампы, которую держал в лапах ушастый заяц, залил комнату.
Войдя внутрь, Рита почувствовала, как на нее снизошел удивительный покой, эта комната не похожа на казенную, а значит, и хозяин ее работает не только ради денег, но и ради удовольствия. Вот то сочетание, к которому она всегда стремилась.
– Прошу в мой мягкий капкан. Учти, я из тех хозяев, которые заставляют работать до седьмого пота.
– Я готова, – сказала Рита.
Ванечка ходил в детский сад, Рита работала и все чаще ловила на себе взгляды мужчин. Приходили заказчики, посредники, приезжали владельцы салонов из городов-соседей – Ижевска, Йошкар-Олы, Нижнего Новгорода, а также из Москвы. Старцев был известен, он много выставлялся, отчего работы хорошо шли. Новость о том, что он нанял женщину к себе в фирму, многих просто потрясла, и заходили взглянуть на нее. Прошел даже шепоток, что, мол, седина в голову – бес в ребро, но как прошел шепоток, так и умер.
Уже первые заказы, которые выполняла Рита, произвели впечатление – техника и мастерство такие, что как бы самому Петровичу не рухнуть с пьедестала. Но Сысой Агеевич знал, к кому направлял Риту: Старцев не был завистлив, и успехи нового работника, понимал он – это его успехи.
– Рита, должен тебе сказать, ты стоишь больше, чем я тебе плачу.
– Правда?
– Да, потому, что ты оказываешь мне еще некоторые услуги. – Он хмыкнул, а Рита насторожилась.
– Эго вы о чем? – Она отложила ланцет, которым отодвигала веко рыси, чтобы вставить глаз.
– Рекламные услуги.
– Правда? – расхохоталась она. – Так вы будете мне доплачивать за них?
– Не деньгами. Но…
– А… чем же? – Она с удивлением уставилась на своего хозяина.
– Н-да, ты не слишком-то вежлива с пожилыми мужчинами, – ухмыльнулся он, – Могла бы хоть пококетничать, мол, ах, Захар Петрович, да я только и жду…
Рита не мигая смотрела на него.
– Ладно, вольно, – бросил он. – Можешь моргать.
Рита расхохоталась.
– Слушайте, вы так кормящую мать до кондрашки доведете, Захар Петрович.
– Тебя не больно-то доведешь, – проворчал он. – Этот тип с телевидения сколько тут вертится? Он, по-моему, тоже на тебе хорошо зарабатывает. То и дело сюжеты о тебе, а стало быть, и обо мне, в ящике. Но он-то другого хочет…
Вы об Алике? – скривила она губы.
Да я знаю, знаю, на кой тебе нужен этот старый мешок, хоть и крашеный. Но… я бы попросил тебя… не пинай его ниже пояса, ладно? Давай оплатим ему рекламу надеждой.
– Вот как? – Рита вскинула брови и попыталась поставить глаза рыси на место.
– Да, так, Рита. Я знаю, он ничего от тебя не получит. А вот ты от меня получишь…
– И что же? – спросила она, проверяя, хорошо ли сел глаз зверя. Она слегка потянула нижнее веко вверх, потом верхнее – вниз. Хищный глаз уставился на Старцева. Он нарочито опасливо повел плечом. – Тоже мне, заступница. Твоя хозяйка сама кого хочешь укусит.
Рита ухмыльнулась, ожидая продолжения.
– У тебя есть прекрасный дом в Зонихе.
– Есть, – согласилась Рита.
– У тебя там нет бани, а ты хочешь.
– Хочу, – согласилась Рита. – Настоящую русскую баню.
– А у меня есть сруб в деревне Волково.
– Это там… за Зонихой, да?
– Да. Еще от города столько же ехать, не меньше, – сказал Старцев. – Так вот, я намерен построить кирпичный дом с сауной внутри, а банный сруб отдам тебе.
– За сколько?
– За так. Оплачиваю рекламные услуги.
– Но…
– Он мне обошелся даром. Это из того стиха, помнишь? Откуда дровишки? Из леса, вестимо…
Рита молчала, приглаживая вибриссы рыси.
– Отлично выглядит, – похвалил Старцев. – Клиент будет довален.
– Клиентка… – поправила она его.
– Фу, черт, сколько вас, баб, на мою голову посыпалось. И слов-то, вас определяющих, люди не придумали.
– Не люди не придумали, а мужчины не хотят ими пользоваться – словами, я имею в виду.
– Спасибо, уточнила. А то я уж хотел было возмутиться.
– А… сколько мне еще времени держать рекламный удар? За сруб, я имею в виду?
– В общем-то, будь я не такой жадный, какой есть, я бы сказал, что уже можно заканчивать. Но я жадный, сама знаешь, давай еще попользуемся, а? – Захар Петрович закинул голову назад и с высоты своего роста глянул на Риту. – Ну, что тебе, жалко? Пускай приходит, снимает свои сюжеты, приносит конфетки, мы с тобой чайку попьем, а?
Рита засмеялась – в общем-то ей не было противно внимание Алика, то есть Олега Сергеевича Щербакова, хотя ей всегда хотелось внимания только одного мужчины на свете.
Но того мужчины не было.
– Уговорили, – бросила она.
– Когда перевезти сруб? – быстро спросил Старцев, желая тем самым получить гарантии их тайного сговора.
– Осенью, – сказала Рита.
– Договорились.
Рита больше не сомневалась в собственной внешности – сейчас в моде женщины худенькие, как она, светловолосые, голубоглазые. Пришло ее время. Она часто меняла прическу, то стриглась коротко, однажды почти под ноль, когда ее мастер заявила, что у нее красивая форма головы. Под эту прическу ей пришлось обновить весь свой гардероб.
Потом ей надоело ходить с голой головой, и Рита отпустила волосы до плеч. И снова ей пришлось купить все другое – и брюки, и юбки, и пиджаки. Они стали более элегантными.
А после этого Рита внезапно ощутила себя настоящей дамой, закрутила волосы в «улитку», но для контраста надевала мини-юбки.
– У меня, в конце концов, сколько мам? – однажды заявил ей сын.
– В чем дело? Ты запутался? – Она свела светлые брови на переносице и развела руками. Этот жест доверия, эти открытые ладони, знала Рита, обычно успокаивают и умиротворяют человека. Ванечка действительно засмеялся.
– Просто у Пашки мама все время одинаковая. А ты разная.
– Такая уж тебе мама досталась, – пожала плечами Рита, причем у нее это вышло так печально, что Ванечка кинулся обнимать ее.
– Мне нравятся красивые женщины! – завопил он и встал в позу ловеласа из недавнего фильма, который без нее посмотрел по телевизору.
Рита расхохоталась.
– Не рановато ли, а?
– Не-а! – Он свел брови, как самый настоящий мачо из другого фильма.
– Слушай, я попрошу знакомых на телевидении не пускать такие картины в детское время! – заявила Рита и на самом деле почувствовала не без удовольствия, что вполне может это сделать. Сказать об этом Алику, который недавно стал одним из директоров на местном канале. Но, опять-таки не без удовольствия подумала Рита, продолжает приходить на съемки, хотя по чину ему следует сидеть в просторном кабинете.
– Ой, ма-амочка, ну, пожалуйста, там такие соба-аки…
– С-собаки? – переспросила Рита заикаясь. – Где ты их увидел?
– В кино. Там далматины и… и…ретриверы…
– Что ты говоришь? Так ты смотришь не… не… а собак?
– Да конечно, – фыркнул он. – Я не Пашка. – Он скривился.
– Пашка? – переспросила Рита, но быстро себя одернула – незачем сосредоточиваться на том, на чем не стоит.
– Собаки разные, – продолжал Ванечка, – а все дядьки и тетки одинаковые.
– Ты хочешь сказать, у кого-то в картине была целая свора собак?
– Да не-ет… – Он даже сморщился от ее бестолковости. – Ну просто все люди одинаковые, потому что ску-учные… Мам, а когда у нас будет папа? – вдруг спросил Ванечка то, что должен был когда-то непременно спросить.
Он спросил ее об этом сейчас, вероятно, достаточно вникнув в структуру человеческой жизни, Обнаружив в ней такое явление, как отец, решил проверить, а не нужно ли и ему отца?
– Папа? – Рита нахмурилась, у нее был такой вид, с каким обычно думают над тем, куда запропастились ножницы или второй носок от новой красной пары Ванечки, почему он не «вышел» из стиральной машины? Потом, после долгих поисков, обнаруживается, что он остался вовсе не в машине, а в ботинке, невынутый, потому и непостиранный. – Папа… Гм… Ну что ж, должен быть у нас папа.
– Когда? – строго спросил Ванечка, и его изумрудные глаза засияли.
– Вот этого я тебе не скажу. Но точно, что не завтра и не послезавтра. Так что не жди со дня на день.
Ванечка расхохотался.
– Ты думаешь, я глупый, да?
– Не думаю.
– Ты думаешь, я не знаю, что папу ищут? Сначала он не папа, а просто мужик. Папа он после. А когда он делается папой, то ходит на рыбалку, на охоту, катается на машине.
– Ох, Ванечка, совсем забыла сказать. Можешь радоваться, мы с тобой начинаем кататься на своей машине с этой субботы.
– Ура! Ты получила права!
– Да, с первого раза, между прочим, сдала вождение.
– И я! И я! Я тоже научусь.
– Непременно. Как только ноги будут доставать до педалей.
– А я надену платформы! Знаешь, на каких крутяках Пашка шкандыбачит!
– Не поняла. – Рита покачала головой. – Переведи на русский.
– Ладно. – Ванечка набрал побольше воздуха и перевел: – Пашке брат отдал свои ботинки на очень толстой подошве.
– Нет, – покачала головой Рита, – в таких ботинках ты не почувствуешь педаль газа. Я сама снимаю туфли на платформе и надеваю на тонкой подошве, а то неудобно.
– Ну…
– В общем, ты понял, да? Как только ноги вырастут, сразу начнешь учиться.
Про папу он забыл тотчас, чего Рита и добивалась; она была уверена, что теперь у него есть о чем поговорить с Пашкой и другими приятелями. Потому что папа – это просто фишка для него. А она пока может вместо этой подкинуть другую.
Но вопрос о папе давно вертелся в голове Риты, она отодвигала его на задний план, строя дачу, покупая машину. Более того, она подумывала о том, чтобы открыть свое дело, отойти от Захара Петровича. Он и сам ей сколько раз говорил, что пора. Но она не совсем уверена, и на то есть причины… Но зачем о них думать сейчас, когда она еще работает у Петровича?
Теперь ей есть о чем подумать – сын подкинул мысль. Надо думать о… папе для него.
А… может быть, тогда ей пойти на встречу выпускников? Пятнадцать лет со дня окончания школы. Она вообще-то не собиралась… И она, конечно, не надеется найти столь нужного члена семьи среди бывших соучеников. Из всех есть только один человек, который годился бы на эту роль. Но его наверняка не будет… А если даже будет – так что?
Рита почувствовала слабость в коленях. Да, да, она все еще думала о нем. Хотя точно знала, что он давно не живет в Вятке.
Чем ближе подходил день встречи, тем сильнее Рита ощущала волнение. «А в чем дело? – спрашивала она себя. – Ну-ка сосредоточься и ответь. По какой причине волнение? Что придешь на встречу и никто тебя не вспомнит? Или… он тебя не вспомнит?»
Не вспомнит? Он не вспомнит? Неужели… А та ночь… Единственная ночь в ее жизни. После встречи по случаю пятилетнего юбилея выпуска. Была ведь та ночь. С ним.
А вдруг Саша Решетников все же приедет на встречу? Ведь приглашения посланы всем…
Смешная, если не сказать глупая, одернула себя Рита. У него наверняка семья и дети.
«Смешная? Глупая? Какой видишь ты себя, такой видят тебя и другие, – возмутилась она. – Ты не смешная, ты не глупая. Ты видная, ты завидная, ты умная. Если угодно – талантливая». Иначе разве Даниэла Ранцой из Австрии закупала бы ее вещи для своего престижного салона в Зальцбурге? Эта молоденькая фирмачка с небесно-синими глазами не станет летать просто так в Вятку, она могла бы закупать все в Москве, там полно таксидермистов. И дело не в ценах, Петрович хорошо знает, что почем, и делает ей скидку только на дорогу от Москвы до Вятки. Качество, вот за чем едет эта женщина. Скоро она снова появится.
Что ж, Маргарита Макеева, все не так плохо, похвалила себя Рита. Просто ты отличаешься от других одним: ты строишь свою жизнь сама. С нуля. Есть люди, которым дается все сразу, а ты берешь сама, причем частями и не в установленном жизнью порядке.
Твоим первым мужчиной был тот, кого ты хотела всегда сделать своим первым мужчиной. У тебя есть сын, не важно, что не ты его родила. У сына будет отец, непременно. А значит, у тебя будет муж.
Такой человек есть на земле. Ты знаешь. Только он этого не знает. Он пока тебя не нашел. Даже если он сто раз ошибся с женщинами, женами, любовницами, то это произошло лишь потому, что он искал тебя – одну, единственную.
