Текст книги "Прекрасная пастушка"

Автор книги: Вера Копейко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

22

Вопрос, который задала ему мать, насторожил Сашу. А в чем, собственно, дело? Почему мать волнуется, кому еще он подарил африканский изумруд? Да они там ничего не стоили, в том месте, откуда он их привез. Да он и сейчас не мог поклясться, что это действительно не подделка. Впрочем, что такое подделка и оригинал? Условность. Потребительские свойства определяешь ты сам. Для тех, кому он дарил такой камень, это подарок, вещественное выражение внимания, любви.

Он подарил его матери, потому что знал, как трепетно она относилась всю жизнь ко всяким побрякушкам. Но мать призналась, что до сих пор не отнесла его ювелиру. Вот это на нее совсем не похоже.

Понять можно, почему Виля хранила камень необработанным: ювелиры в отличие от овцебыков в тех местах не водились. Она и держала подарок в том же самодельном пакетике, в каком он ей подарил.

Саша не стал говорить с матерью по телефону об этом, он сказал, как обычно, в шутку:

– Допрос на дому, герр полицай.

Он побросал в сумку вещи, собираясь на выходные смотаться к матери. На сей раз можно было поехать на машине, фирма выделила ему симпатичный джип «тойота-раннер». Вот он и опробует его на больших перегонах.

Складывая вещи, Саша поймал себя на мысли, которая доставила ему удовольствие, что удивило его самого. Он только что уложил в сумку настольный детский бильярд, подарок Ванечке. А перед этим – бутылочку ирландского ликера и пакет кофе в вакуумной упаковке – для Риты. Подарки… друзьям?

Он хотел купить Рите что-то более… осязаемое, что ли, – духи, крем, сейчас полно того, что может понравиться женщине. Но это слишком… интимно. Матери он всегда привозил все, что ему самому нравилось, на сей раз, он положил коробку с уютными шведскими мокроступами, как называла такую обувь мать. Осень надвигается, слякоть.

Машина вела себя великолепно, он вспомнил, как когда-то носился по кофейным плантациям Кении, полный сил и ощущения бесконечности жизни.

Он въехал в город со стороны моста, и рука сама собой тронула руль вправо, хотя ему надо было ехать прямо, чтобы оказаться у подъезда родного дома. Но Саша не одернул себя. В это субботнее утро он внезапно решил завернуть к Рите и Ванечке, коль скоро он оказался почти возле их дома. Восемь утра. Может быть, они еще спят.

Он затормозил возле подъезда. Вынул из машины сумку и поднялся на четвертый этаж. Широкие лестничные пролеты дома старой постройки, стены, выкрашенные зеленым и не тронутые доморощенными художниками, настраивали Сашу на что-то важное, на настоящее и неподдельное.

Он нажал на кнопку звонка, дверь тут же распахнулась, как будто Рита ждала кого-то.

– Привет, – бросил Саша, подавив внезапно возникшее ревнивое чувство. – Ты ждала кого-то? – выпалил он неожиданно для себя.

– Ага. А ты его не встретил?

– А он на кого похож? На меня? – шутливым тоном спросил Саша, входя в открытую дверь.

Рита побледнела и молча смотрела на него.

– Если на меня, то я уже здесь. Твой гость. – Он шлепнул сумку на пол.

Она слабо улыбнулась:

– Ванечка пошел погулять со щенком.

– У него завелся щенок?

– А ты не знаешь? – подозрительно глядя на него, спросила Рита.

– Да откуда?

– Но этот Изумрик – подарок Серафимы Андреевны.

– Как ты его назвала?

– Это она его так назвала. Она принесла фокстерьера с родословной, и там написано такое имя.

– Ну, матушка в своем стиле! – Саша захохотал. – Но ведь ты могла отказаться. Куда тебе этот щенок? Что ты с ним будешь делать? Ты целый день на работе.

– Я не могла отказаться. – Она просияла. – Видел бы ты моего ребенка. Более счастливым он еще не был.

– Даже когда ты вышла из больницы? – вскинул брови Решетников.

Рита уловила что-то настораживающее в его вопросе.

– Ну… скажешь тоже. – Она пожала плечами. – Мы говорим о разных вещах.

– Извини, я никогда не был воспитателем, я… не знаю детей, совершенно.

– Конечно, – охотно согласилась Рита. – Твоя мама сказала, что мы всегда нашего песика можем оставить у нее.

– Вот за это она молодец, – похвалил Решетников. – Но… я правильно понял?

– Ты о чем?

– Ты отпускаешь мальца одного… или он с кем-то пошел?

Рита молча смотрела на него, пытаясь сообразить, в чем истинный смысл вопроса.

– Ты отпускаешь его одного гулять с собакой? – уточнил Саша.

– Конечно, он уже большой мальчик. И потом, сейчас утро.

Они говорили и оба чувствовали, что произносят проходные, случайные слова, что необходимо сесть и поговорить о чем-то другом. Важном. Но если честно, оба толком не знали, о чем именно должны говорить.

– Я заехал сначала к вам, – спохватился Саша и принялся вынимать подарки из сумки. – Ванечке бильярд. Современный мужчина должен уметь играть во все азартные игры. – Он положил коробку на стол. – А это тебе для поднятия тонуса. Между прочим, этот кофе – самый лучший. Поверь специалисту.

– Ох, а про ликер можешь не объяснять. – Рита расплылась в улыбке. С огромным облегчением от того, что они могут говорить о пустяках, она пошла на кухню. – Ты что будешь на завтрак? – Она кивнула на микроволновку, которая стояла на холодильнике.

– В такой я готовлю омлет за одну минуту, – похвастался он.

– Я тоже тебя не задержу, – сказала она, включая печку в сеть. – С помидорами, сыром?

– С ветчиной, пожалуйста, – небрежным тоном бросил он.

– Ну, тогда и с грибами, – автоматически добавила она. – Любимый вариант Ванечки.

– И его тоже? – вскинул брови Саша.

Сердце Риты оборвалось.

– Такой многим нравится, – попыталась сказать она как можно спокойнее.

Когда омлет был готов и дымился на столе, в дверь позвонили. Явился Ванечка с Изей – так для краткости он называл фоксика.

– О, дядя Шура. Привет. Изя, дай лапу дедушке.

– К… кому? – заикаясь, спросил Саша.

– Дедушке. Если Серая Фима – Изина бабушка, то вы его дедушка. Вон у вас какая бородища отрастает.

– Ну, Ва-аня! Что ты несешь? Все совсем не так…

Но мальчик уже занимался другим делом. Он поволок фокса в ванную и принялся мыть ему лапы.

– Какой он у тебя самостоятельный.

– Мужчина должен, быть самостоятельным, – сказала Рита, все еще улыбаясь странному выпаду сына. – А ты снова решил отпустить бороду? – спросила она, разглядывая отросшие на лице волосы. – Она у тебя… трехцветная – рыжие, черные и белые волосы, как у фоксика. – Она засмеялась.

– Да, знаешь ли, захотелось перемен. А внешние перемены всегда влекут за собой внутренние, – многозначительно изрек Решетников, поглаживая бороду.

– Это точно, – согласилась Рита, подавая хлеб на стол.

– Кофе я сварю сам, ладно? У меня есть сорок два рецепта, и я один, так и быть, подарю тебе.

– Ма-ам, а ты можешь отдать Изе тот зеленый камень?

– Какой камень? – Рита повернулась к мальчику.

– Ну тот, который одетый?

Рита, похолодев, сцепила руки перед собой: ох, Ванечка, как не ко времени ты задал вопрос.

– Ваня, – нашлась она, – отведи собачку на балкон, я там поставила миску Изе, – торопливо проговорила Рита.

– У тебя застекленный балкон? – спросил Саша.

– Да, и мастер сделал очень хорошо. Я тебе потом покажу, если хочешь.

– Так ты на севере долго жила?

– После института я уехала в поселок Провидения, работала зоотехником в оленеводческом совхозе. Вернулась сюда почти четыре года назад.

– А… Ванечка там родился?

– Да, – кивнула она. – Он у меня северянин.

– Понятно, А я оттрубил пять лет на Таймыре, вернулся на Большую землю: раньше тебя. Переселение овцебыков – это, конечно, завихрение социалистического века. Интересно, но бессмысленно. Все равно, что вернуть прошлое, которое совершило свой жизненный цикл и умерло естественной смертью.

Рита вздрогнула.

– Мам, ну так мы можем или нет, тот камешек всадить в ошейник Изе? Он будет здорово блестеть…

– Рита, о каком камешке он говорит? – Саша с любопытством отложил вилку и внимательно посмотрел на Риту. Он видел, что она изо всех сил старается держаться и говорить спокойно. Но почему – изо всех сил? Вон как костяшки на пальцах побелели, а она всего-навсего режет хлеб.

– О зеленом. Мама сказала, что он называется изумруд, Я такой же точно нашел и у Серой Фимы.

– У… кого? – Саша уставился на Ванечку.

– Он так называет Серафиму Андреевну, – поспешила объяснить Рита.

– Здорово. Как я сам-то не догадался, – пробормотал Решетников,

– Потому что ты зовешь ее мамой, вот почему. Ты, наверное, не всегда и не сразу вспомнишь, как ее имя-отчество, – фыркнула Рита.

– А я всегда помню, как зовут мою маму! – закричал радостно Ванечка.

– Ну и как зовут твою маму? – спросил Решетников, вовлекаясь в игру с ребенком, но от этого вопроса Рита едва не отрезала себе полпальца.

– Ой! – Она отбросила нож и, инстинктивно засунув палец в рот, почувствовала солоноватый вкус крови.

– Мою маму зовут Маргарита Макеева! Вот как ее зовут! Рита сморщила губы, а Ванечка широко раскрыл глаза и тоже сморщился, готовый заплакать.

– Бо-ольно, да?

– Все, тихо» – скомандовал Саша. – Лечим раненую. Где у вас домашняя аптечка?

– На верхней полке, – кивнула Рита на буфет. – Вон табуретка.

– А зачем она? – недоуменно посмотрел на нее Саша. Потом расхохотался. – Ты, Макушечка, малек. – Он вытянул руку и открыл дверцу.

– Да, – засмеялась Рита, – я как-то привыкла, что мы тут все маленького роста и без табуретки никак.

– И рослые гости не приходят? – насмешливо спросил Саша, почувствовав, как ему хочется услышать отрицательный ответ.

– Нет, не приходят.

– Хорошо, – сказал он. – Ага, вижу лейкопластырь.

Решетников быстро заклеил порез на Ритином пальце, он чувствовал, как дрожит ее рука, но не удивился, потому что когда полоснешь себе по пальцу острым ножом, то почему бы руке не дрожать? Сам же он спешил задать вопрос Ванечке.

– Все, готово, – объявил он Рите, пряча на место лейкопластырь. – Будешь жить.

Отмахиваясь от слов благодарности, Саша позвал Ванечку.

– Послушай, друг, так ты покажешь мне камень? Ну тот, который… одетый.

– Его мама спрятала, – сообщил он, кивая на Риту.

– Рита, можно мне взглянуть? – Саша пристально посмотрел в лицо Риты, словно пытаясь угадать что-то…

– А его сейчас нет в доме. Я отнесла… к ювелиру. – Рита натянуто улыбнулась.

Саша снова повернулся к тарелке и взялся за недоеденный омлет. Что-то вертелось у него в голове, но никак не могло соединиться, он поморщился, как от боли.

– Я пересолила? – с беспокойством спросила Рита, заметив перемену в лице Саши.

– Нет, все прекрасно, – покачал он головой. – Спасибо.

Да, не зря говорят, что человек чувствует себя счастливым не когда что-то анализирует и расщепляет, а когда соединяет и синтезирует. Но сейчас ему не дано было довести себя до состояния счастья.

Кофе они пили на балконе, откуда открывался вид на Дымково, утопающее в зелени лета, на широкое ложе неспешно текущей Вятки.

– Все, спасибо, я поехал, а то мать заждалась.

– Передавай привет Серафиме Андреевне. Ты надолго?

– В воскресенье вечером обратно… А ты что будешь делать в эти дни?

– Поеду на дачу. Надо отметить, где поставить баню. Мне привезли сруб.

– Хорошее дело. С парной?

– Да, настоящая русская баня. …

– А Ванечка?

– Я отвезу его в садик.

– В выходные? Он работает?

– Это частный садик. Никаких выходных. А Ванечке там ужасно нравится.

– Туда пускают с собаками?

– Хоть с крокодилами. – Рита засмеялась. – Здорово, да?

– Потрясающе.

– Я нашла, этот садик после больницы. Прежний тоже ничего, но этот лучше. Знаешь, я вдруг поняла, что и со мной может что-то случиться. Если бы не вы с Серафимой Андреевной… – Она поежилась. – Ужас! Поэтому решила подстраховаться.

Решетников кивнул, соглашаясь, что ситуация была бы непростая.

– Я так не люблю одалживаться, – продолжала Рита. – Никогда не любила, – добавила она. – Я в общем-то не компанейский человек…

– Раньше я бы с тобой согласился. А сейчас… – Решетников покрутил головой. – Ты очень коммуникабельная, – многозначительно произнес он. – Поверь мне. С тобой… легко.

Рита пожала плечами:

– Это благоприобретенное качество. Полезно для работы, а значит, для жизни.

– У тебя в городе нет никого из родных?

– Нет. Родственники матери есть где-то в Сибири. Но у меня никакой с ними связи. Впрочем, как не было и у нее, – пояснила Рита.

– Ну, пока. – Он наклонился и чмокнул ее в щеку на прощание. – Ванечка, желаю успехов!

Ванечка что-то буркнул в ответ, занятый своим Изей.

– Вот камень, который ты мне привез, – сказала Серафима Андреевна, как только Саша переступил через порог. – Здравствуй, Шурик. – Глаза ее радостно блестели. – Я завтра же отнесу его к ювелиру. – Она шумно дышала. – Все, теперь я верю, что удача меня не обойдет.

– Удача?

– Но ведь если потерять талисман…» А изумруд – это мой камень.

– Значит, ты его потеряла, да?

– А Ванечка его нашел. Он сказал, что…

Саша снова пытался соединить что-то такое, что вертелось в голове, но никак не мог. Виля… Изумруды… Ребенок. Возраст мальчика! Ванечке столько, сколько могло быть Вилиному ребенку. Рита жила на Чукотке. Это тоже Арктика… Того мальчика увезли на Большую землю…

Внезапно Решетников похолодел.

Неужели?…

– И знаешь, Шурик, – сама того не подозревая, подлила масла в огонь Серафима Андреевна, – я не могу тебе передать… – Она пожевала губами, потом сморщилась, будто на язык попал лимон. – У меня возникло чувство…

– Чувство? К кому-то? К кому же? Не скрывай, Серая Фима, – ехидно сказал Саша.

– Кто-о?

– Серая Фима, вот ты кто.

– Почему? – Она непонимающе свела брови.

– Потому что твой друг Ванечка называет тебя так.

– Ох! – Она всплеснула руками. – Ну какой сообразительный!

– Ладно, не увиливай, матушка. К кому у тебя чувство? Неужели сосед по даче может рассчитывать…

– Прекрати! У меня был один мужчина на свете, и так будет до конца дней.

– Ая-я…

– Ты не мужчина.

– Вот как? – Саша вскинул брови.

– Ты сын. Ты мужчина… многих женщин.

Саша ехидно сощурился.

– Только, чур, не обзываться.

– Слушай, ты меня совсем запутал.

– Ладно, давай распутаю. Ты начала говорить, что у тебя возникло чувство, – напомнил ей Саша.

– Да, у меня возникло странное чувство, что Ванечка похож на человека нашей породы! – заявила Серафима Андреевна.

– Какой – нашей?

Саша сделал вид, будто не понимает. Хотя он при первых же словах матери ощутил странную слабость, которая наваливалась на него. Если он и мог еще заставить себя сомневаться в том, что, может быть, у Вили был не его ребенок, то мать… мать своими словами выбила у него зыбкую почву из-под нот.

– А в чем именно это выражается? Что ты такое в нем заметила?

Серафима Андреевна секунду молчала, потом откашлялась.

– Это… нечто неуловимое. Сходство в жестах, в движениях, во вкусах, наконец. – Она улыбнулась. – Как-то раз я чуть не назвала его Шуриком, поймав твой детский жест. Я все так хорошо помню, оказывается, хотя думала, что совсем забыла за столько-то лет. Шурик, тебе ведь уже больше тридцати. Ты хоть сам-то понимаешь? – Серафима Андреевна подняла на сына изумленные глаза. – А я никак не могу понять. Удивительно, верно?

Саша кивнул, а потом попытался ухватиться за соломинку, которую ему услужливо подбросил опасливый разум пожившего на свете мужчины. Такому для спокойствия всегда хочется оставить все так, как есть.

– Но разве он не похож на Риту? – спросил Саша.

– Похож и на нее тоже. Чем-то. Он русоволосый, белокожий. Он копирует ее жесты, интонации, что естественно для ребенка, который живет с матерью. Но откуда у него изумрудного цвета глаза?

– От отца, наверное.

Серафима Андреевна нахмурилась и решительно заявила:

– Я спрошу у нее как-нибудь.

– Мама! Это же неприлично, в конце концов. А если… Она сначала открыла в изумлении рот, а потом: громко захохотала.

– О, наконец-то! Мой сын произнес несвойственные ему слова! Я думала, что ты уже забыл о том, что существует такое понятие, как неприлично!

– Ма-ама, ну неужели я такой плохой… – Саша в угоду матери по-детски выпятил нижнюю губу и потянул ее двумя пальцами, большим и указательным.

– Вот! – Мать торжествующе подняла указательный палец вверх и осуждающе погрозила, как в детстве. – Именно так Ванечка и делает.

– Многие дети так делают. – Он отдернул руку от губы, осуждая себя за то, что сам дал матери повод продолжить разговор, который волновал все больше и больше, вышибал из привычной колеи. Ему всегда так хорошо и безмятежно бывало дома в такие приезды, под родной крышей, под крылом у матери, которая наслаждалась моментом возвращения к хорошо знакомым и любимым материнским обязанностям.

– Вот так именно делают немногие, – ответила мать. – Только ты и он.

Саша молчал. Он теперь не смотрел на мать, он отвернулся к окну и смотрел вдаль. Но ничего не видел.

– Шурик, ты ведь проголодался с дороги. А я тут тебя разговорами кормлю. – Серафима Андреевна повернулась и пошла на кухню.

Саша хотел ее остановить, сказать, чтобы не хлопотала. Что он заезжал к Рите и она его накормила…

Но он промолчал, потом, словно отвечая на какие-то свои мысли, взглянул на часы и кинулся к дорожной сумке. Он задернул молнию, потом снова раскрыл, вдруг вспомнив, что уже кое-что выложил. Потом полез внутрь и принялся перебирать вещи.

Он что-то там искал. А что, интересно, он собирался найти?

Да ясное дело – что! Ответ он искал. Ответ! Он едва не закричал в голос. Ответ ему нужен!

Хватит сомневаться, хватит дергаться, сказал он себе. Надо поехать к Рите и получить ответ. Заставить сказать ему, что все это значит. Он чувствовал нутром: Рита Макеева знает все.

Молния снова взвыла, закрываясь, Саша выпрямился.

А… что потом?

Сказать ей, что это его ребенок и Вили?

Сказать ей, что он заберет у нее Ванечку?

Заберет?

Заберет… Но… Ванечка не вещь. У него есть мать… Теперь это Рита Макеева. Мальчик верит, что она его мать… Да и потом – куда он его заберет?

Саша Решетников давно не курил, но сигареты всегда были при нем – на всякий случай. Он вынул пачку «Данхилла» и пошел на балкон.

Итак, у него есть сын. Это ясно как Божий день. Прелестный мальчик. Похожий на него. Его родила женщина, которую он любил. Этот сын теперь у женщины… которая давно влюблена в него.

Решетников вздохнул, выпуская колечки дыма и испытывая легкое головокружение от приятного, давно забытого аромата.

Не слишком ли он самоуверен?

Не-ет, он знает, что это сущая правда. Потому что только влюбленная женщина смотрит так, как смотрела и смотрит на него Рита. Даже отворачиваясь от него, самодовольно усмехнулся он. Он повидал на своем веку влюбленных женщин, они ведут себя по-разному, но он-то всегда чувствует, кто его хочет, а кто нет.

Она хочет его.

Ну а он?

Он? Саша снова выпустил кольцо дыма, в голове появилась желанная легкость.

Да, хочет. Рита волновала его и раньше, в юности, но всегдашняя настороженность неяркой девочки, ее неуверенность в себе не позволяли приблизиться к ней. Тем более что ему-то было к кому приблизиться. Созревших девочек хоть отбавляй, готовых на все и жаждущих. О настоящей любви он тогда и не думал, им просто владела жажда жизни, жажда обладания женщиной. Он утолял эту жажду всегда, когда подворачивался случай.

Рита по-прежнему была настороженной женщиной, но по-другому. Не потому, что она все еще не уверена в себе, как прежде, напротив, более уверенную женщину поискать. Она чего-то опасалась, сегодня утром он почувствовал это особенно остро, когда заехал к ней.

А в больнице? Она едва открыла глаза и увидела его…

Господи, наконец дошло до Решетникова. Так вот почему она испугалась, что Ванечка… у Серафимы Андреевны.

Что он у них дома. Она боялась, что они уже забрали ее сына, потому что поняли, чей он сын на самом деле.

Он не докурил сигарету и вдавил ее в цветочный горшок.

Все ясно. Рита что-то открыла для себя, когда была у них в гостях. И тогда испугалась. И потому не увернулась от грузовика.

Но что именно она открыла?

Саша пытался вспомнить. Вспомнить миг, в который она могла догадаться, что этот ребенок – его сын.

Он потянулся за новой сигаретой, но услышан голос матери:

– Послушай, Шурик. Подойди сюда, пожалуйста.

Он засунул сигареты в карман и вернулся в комнату.

– Да, мама?

– Знаешь, я вдруг вспомнила, как Рита смотрела на твою фотографию. Ты не потому ли снова отпустил бороду, а? – Она хитро посмотрела на сына. – Чтобы ее сразить, а?

– Мама, дай-ка мне ту фотографию, – попросил он.

Саша сам не знал, что именно он собирается там увидеть, но чувствовал, что может увидеть что-то.

Мать вынула из комода альбом, полистала и протянула карточку ему.

– На, смотри на себя, красавец… – В ее голосе звучало неудовольствие. – Но если бородатые мужчины нравятся таким приятным женщинам… – Она хмыкнула. – Просто в мое время бородатых не любили. Они были не в моде.

Саша перевернул фотографию и прочел надпись на обороте. Пожал плечами. Обычные слова: «Дорогой маме… Твой сын…»

Стоп. Сын? А где это написано, что сын? Здесь написано «ОВ».

То был пик любви к Виле, он подписывал записки этими буквами. Он готов был тогда даже заборы исписать этими буквами… Вот он и подписал фотографию для матери ими.

Рита прочла: «ОВ».

Решетников наморщил лоб, рука механически оглаживала бороду.

Постой, постой, как это Ванечка сказал… зеленый камешек, который он принял за стеклышко, был… одетый?

А он… он ведь подарил Виле изумруд в пакетике! Он подписался на нем – ОВ!

Решетников почувствовал, как спина вмиг покрылась испариной.

Сомнений нет. Она давно хотела узнать, что означает ОВ, и она узнала это у них дома.

Она мать Ванечки, но его не рожала.

Он замер. Не рожала…

Да не поэтому ли Рита не кинулась к нему, когда он… намекал ей, что не прочь… развить отношения? Ну конечно, опытному мужчине станет ясно, рожала женщина или нет.

– Мама, я уезжаю! – Саша подхватил сумку и повернулся к двери.

– Но, Шурик… ты ведь только что приехал…

– Потом… После. Мне надо кое-куда завернуть…