Текст книги "Прекрасная пастушка"

Автор книги: Вера Копейко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

17

Он пил рюмку за рюмкой, уставившись стеклянными газами в темное окно, в уши лез надсадный храп Павла, кoторый заснул на диване. Гостя сморило от еды и от питья. Все, что он рассказал между делом, пробрало Сашу до костей. Ничто и никогда не потрясало его до сих пор, хотя он не первый десяток лет живет на свете.

Все происходившее с ним раньше Решетников переносил с легкостью, относясь к жизни как к необременительному способу пребывания на земле в отпущенный тебе срок. Все попробовать, все испытать, оценить, вкусить всего – благо жизнь сложилась на зависть удачно; а все потому, что он оказался в нужное время в нужном месте. Под понятием «место» он имел в виду вовсе не точку на карте, а свою семью, именно мужчина и женщина, его родители, позволяли ему жить вольготно. «Широка страна моя родная… – смеялся Саша. – На самом деле вопрос не в широте, а в деньгах на билет», – шутил он, уезжая впервые далеко из дома под благословляющее мерцание глаз прослезившейся матери и под одобрительное хмыканье отца:

Отец. Неужели и он – отец? Неужели и у него есть сын? А может быть, даже два – он ведь не спросил у Риты, сколько лет ее сыну… Значит, выходит, ударила в висок внезапная мысль, и он прижал его указательным пальцем и поморщился, его дети родились не в то время и не в том месте? Не от тех мужчины и женщины, которые способны открыть перед ними весь огромный мир, позволить им почувствовать этот мир своим?

А если и в Африке есть его дети? Там, на кофейных плантациях, он тоже много чего совершил. Но он был осторожен, опасаясь, правда, совершенно других последствий. Он и там тогда думал только о самом себе. Ему и в голову не приходило ничего связанного с детьми. А на самом деле вполне может быть, что он увеличил народонаселение на Черном континенте.

Внезапно перед глазами возникла открытка, он купил ее в Танзании в сувенирной лавочке Дар-эс-Салама. «Масаи: мужчина и женщина» – было написано на обороте. Оба с бритой головой, кольцами в носу, полунагие. Он помнит, как веселился, подписывая ее влюбленной в него девушке: «Я – женился. Узнаешь?»

Решетников усмехнулся, вспоминая глупую шутку,

Саша опрокинул еще одну рюмку. Горячая жидкость ударила по печени. Однажды в Африке его били именно туда, тогда он оказался не в то время и не в том месте… Но сейчас-то, знал он, ему больно по-другому, и, словно в доказательство, эта боль ударила в висок.

Решетников сидел, сжав голову руками так крепко, будто не хотел выпускать мысль, которая разбухала все сильнее и рвалась наружу. Ему казалось, голова вот-вот лопнет, но он боялся признать беспощадную сущность своего открытия…

Эта мысль до безобразия проста: Вили больше нет. Ее нет нигде… Нигде на свете. Нигде на земле.

Саша вспомнил тот вечер, когда дарил ей изумруд, привезенный из Африки. Неограненный камень лежал у него в склеенном африканским торговцем пакетике из грубой бурой бумаги, в таких обычно продают камни на развалах. Он купил его из-за необычности цвета – прозрачно-зеленого, какого-то отчаянно-весеннего цвета жизни. А потом, когда он заглянул в глаза Виле, он вспомнил о камне, вот кому он подойдет лучше всего.

Но почему, почему Виля ничего не сказала ему? Решетников со стоном убрал руки от висков, потому что мысль, сдавившая их, вышла наружу.

Саша почувствовал себя так, как будто его выдернули из теплой норы, в которой он пребывал до сих пор, он огляделся и увидел, что нора его вовсе не тот большой мир, каким он ее воспринимал. Что мир гораздо шире, а сам он, оказывается, в нем здорово наследил.

Виля сказала ему, что у нее не может быть детей. Никогда. Она ведь так сказала. И он поверил…

Саша закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Эта взрослая женщина чувствовала его, она понимала его гораздо лучше, чем он себя самого и чувствовал, и понимал. Скорее всего она говорила ему это, Когда уже была беременна. Она хотела иметь его ребенка. Но не хотела его самого?

Почему она не хотела его иметь рядом с собой? Возмущение и досада поднялись изнутри, они были настолько сильными, что Решетников почувствовал отвратительную горечь во рту. Что в нем такого ужасного, страшного, что она не захотела иметь его рядом?

Горечь затопила по самое горло, и Саша инстинктивно вытянул шею, словно опасаясь захлебнуться в отвратительной волне. Он крутил головой, как однажды в детстве, в деревне, когда оступился в старом мельничном пруду и его потащило на глубину. Почему она не хотела, чтобы он был рядом с ней? Что в нем такого отталкивающего, ведь им… их телам было так замечательно вместе.

Решетников застонал и схватил себя за волосы, потянул вверх, в отчаянии пытаясь выдернуть себя из сосущей сердце тоски, из бреда своей бессмысленной и бестолковой, как теперь оказывается, жизни.

Да чему он радовался до сих пор? Своей ловкости, с которой скользит по жизни? Африка, Европа, Север, Юг, времена на дворе разные, а он все на плаву, все время при месте. С местом? А на месте ли?

Потом волна откатила. Саша почувствовал себя совершенно трезвым. Трезвее трезвого.

Виля не верила ему. Это ясно. Но никогда не подавала вида… А сам-то он присматривался разве, интересовало ли его это вообще?

А тот намек, что она – Кармен… и есть сцена гадания в опере. Ну конечно, в той сцене Кармен нагадали смерть. Неужели Виля что-то чувствовала?

Непроглядная тьма за окном прятала ответы на отчаянные вопросы, она не собиралась даже намекнуть ему на причину, почему Виля не верила.

Поэтому ему надо догадаться самому.

Потому, что он моложе ее? Потому, что он ветреный? Потому, что он ненадежный?

На все эти вопросы он мог смело ответить – да.

А что же тогда ей нравилось в нем? Кого она любила в нем? Она любила овцебыка, усмехнулся Саша. Большое мохнатое животное, которое хорошо владело своим телом и инстинктами…

Саша покрутил в пальцах рюмку, на дне ее осталась темно-коричневая лужица армянского коньяка.

Выходит, Виля оказалась недалека от истины. С тех пор как они расстались, он не поинтересовался ни разу, как она живет. И вообще жива ли.

Что это? Провалы в памяти? Поверхностность чувств? Почему он такой?

Раньше Саша никогда не думал об этом. Самокопание – не его удел. Но сейчас, на трезвую голову после выпитой бутылки коньяка, он мог сформулировать то, что всегда о себе знал: увлеченность собой, собственной жизнью, неудержимое стремление к новым ощущениям. Постоянно, всегда.

Впрочем, с годами он с недоумением осознавал – ощущения повторяются, но он не верил в это до конца и с еще большим рвением устремлялся на поиски новых.

Выходит, Решетников, ты по-прежнему Сито-Решето? И жизнь твоя утекает в дырки…

Он покрутил головой и уперся локтями в стол. Положил голову на ладони и сильно вдавился в них лицом. Руки пахли коньяком.

Если честно, то в какой-то мере его удивила собственная реакция и собственная сила отчаяния на новость, которую он услышал от приятеля,

Может быть, потому, что у Вили родился мальчик? И в нем, Решетникове, так отчаянно завопил голос продолжения рода, который сидит в каждом мужчине? Значит, где-то глубоко в мозгу у него сидела тоска по сыну, но он дерзко заталкивал ее обратно, подальше, желая стать сыном самому себе, и поэтому – а ведь на самом деле именно поэтому, осенило его внезапно, – он остался таким попрыгунчиком в свои-то годы.

Так что же, он проживает чужую жизнь? Жизнь собственного сына?

Он замер.

Чужую жизнь? Ну конечно, если бы у него был сын, тогда он поделился бы с ним частью своей жизни. Но он не сделал этого, он все взял себе, полагая, что справится сам… С двойной-то ношей?

Зайдя в тупик в результате несвойственных ему долгих и мучительных размышлений, Решетников поднял голову и потянулся к бутылке. Поднял ее, покачал – пусто. Он поставил ее на место и вздохнул.

Павел сказал, что, по слухам, которые бродят по Арктике, мальчика после смерти Лены кто-то увез на материк. У Вили никого не было ни в Сибири, ни на Севере. Ее предки вышли из Белоруссии, но она давно осталась совсем одна.

Выходит, его сына кто-то сейчас растит. Мальчик считает чужого мужчину своим отцом, он никогда не узнает, откуда у него привычки, дурные и хорошие, почему у него такой цвет волос, а не другой. А интересно, у него рыжие волосы?

Ему никогда об этом не узнать.

Он застонал.

Мальчик, наверное, не помнит и свою настоящую мать.

Саше представилась большая круглая Земля, и он маленькой точкой на ней, его сын – еще меньшей точкой, а Виля – точкой в самой земле. Все рядом, но не вместе.

Решетников снова опустил лицо на руки. Он плакал впервые в своей взрослой жизни. Слезы текли в ладони, от его дыхания они пахли коньяком, а он не мог остановиться.

Павел храпел на диване, выводя такие музыкальные рулады, что, если бы Решетникова не выгнали из музыкальной школы, он вполне мог бы записать в нотную тетрадь музыку пьяного храпа и продать кому-нибудь. Какая удача, подумал он, наконец отнимая руки от лица, никто никогда не узнает, что самый веселый в мире мужик, самый бесшабашный, способен пустить слезу.

Со школы, он вполне мог бы записать в нотную тетрадь музыку пьяного храпа и продать кому-нибудь. Какая удача, подумал он, наконец, отнимая руки от лица, никто никогда не узнает, что самый веселый в мире мужик, самый бесшабашный, способен пустить слезу.

Не важно, если даже и после того, как выпил пол-литра коньяку в одиночку.

Утром Сашу разбудил телефонный звонок. Голова трещала, он с трудом оторвал ее от подушки.

– Вопрос на засыпку, – произнес незнакомый женский голос. – Что такое ОВ?

Мгновенно в памяти возник экран телевизора и реклама.

– Женские тампоны. И подите к черту со своими опросами! – Он швырнул трубку рядом с аппаратом, чтобы не приставали к нему с утра с глупостями. Трудная ночь самокопания прошла, надо выспаться и прийти в себя. Надоели эти опросы. Кто продает телефонные номера этим горе-социологам? Он бы точно врезал ему сейчас по морде.

Рита покрутила трубку в некотором недоумении, потому засмеялась. Что ж, каков вопрос, таков и ответ. Но этот ответ она и сама знает. Не тот он, совсем не тот. ОВ – это не тампоны.

И Решетников сейчас не тот. Наверное, развлекался всю ночь, подумала она, но эта мысль на сей раз не вызвала у неё чувства ревности.

С Ритой в последние годы так и бывало. Когда она ставила себе цель и шла к ней, то уже не обращала внимания на к препятствия, потому что поняла однажды: у нее не хватит сил справиться со всем, что попадается на пути. Поэтому она научилась замечать только то, что для нее важно, и проходить мимо, не вовлекаясь чувствами в то, что не важно, просто идти дальше и не оглядываться.

Что ж, придется сделать второй заход. Но уже иначе. Впрочем, этот ответ Саши Решетникова тоже кое-чего стоит. Не было ничего на Таймыре общезначимого под буквами ОВ. Если он не вылепил с ходу, стало быть, ОВ – секрет самой Лены.

Телефон зазвонил, Рита сняла трубку.

– Риточка, это мама Саши Решетникова. Вы еще не послали моему сыну фотографии? Нет? Какая удача. Не посылайте. Он приезжает сам. На выходные. Я ему скажу, чтобы он вам позвонил, как приедет.

– Спасибо, Серафима Андреевна, я как раз собиралась заклеить конверт и хотела узнать у вас поточнее адрес.

– Не трудитесь. Ему сами и отдадите. Может быть, выберете минутку и забежите к нам?

– Благодарю за приглашение. С удовольствием, если получится.

Рита положила трубку и стала соображать, а где она возьмет обещанные фотографии? Вот что значит врать, не думая, потом самой же приходится мучиться. Ну кто, спрашивается, тянул ее за язык, когда она в тот раз говорила с его матерью?

Рита металась по комнате – прекрасный шанс увидеть Решетникова, и на тебе! Из-за этих карточек шанс можно упустить.

Она обшарила глазами комнату, сама не зная, что именно собиралась увидеть. Взгляд остановился на фотографии в рамочке на комоде. Они с Ванечкой на даче. Смеются, радостные, яркие. Она любила эту фотографию больше других, где они сняты с сыном. Все говорили – ах как вы похожи! Ну просто одно лицо.

Рита застыла, уставившись на снимок. Кажется, она догадалась, как поступить.

18

– Ма-ам, а это что? – Ванечка прошлепал из комнаты на кухню, где Рита готовила ужин. Она собиралась испечь оладьи из кабачков – Ваня их очень любил. Рита выключила электрическую терку и повернулась к мальчику.

– И что это такое?

– Вот. – Ребенок разжал руку, и на ладони Ванечки она увидела какой-то бурый бумажный катышек.

– Наверное, бумажка, – равнодушно ответила она, снова потянулась к выключателю, собираясь запустить терку.

В тарелке высилась ноздреватая горка натертых кабачков, она дышала, зеленовато пенилась и пузырилась, словно требуя поскорее добавить в нее муку и яйцо, чтобы соединиться с ними и стать полноценным продуктом, из которого можно черпать ложкой и шлепать в раскалившееся на сковороде масло.

– Нет, – решительно заявил сын. – Там стеклышко.

– Что? Где ты это взял? – засуетилась Рита. Не хватало еще, чтобы ребенок порезался.

– Под столом. Под самой ножкой.

– Что ты делал под столом? – автоматически строгим тоном спросила Рита и сразу поняла, что вопрос совершенно глупый. Ну что может делать человек под столом? Сидеть или лежать. Именно такой ответ она и услышала:

– Сидел, а потом лежал.

– Долго? – вдруг спросила Рита, словно хотела неожиданным вопросом оправдать свой предыдущий глупый.

– Две минуты.

– Откуда ты знаешь? – Она опустила уже занесенную над кнопкой руку.

– Смотрел на часы.

– Где?

– Под столом.

– А… зачем тебе нужны были часы под столом?

– Не часы, а стрелки. Я смотрел, как они светятся. Там темно.

– Так ты сидел под тем столом? – В голосе Риты послышались страх и волнение.

Сколько раз она говорила себе, что пора собраться с духом и выбросить тот колченогий стол, даже не стол, а старую-престарую зингеровскую ножную машинку, на которой она никогда не будет шить. Но то ли жаль, то ли руки не доходят. Теперь дойдут. Потому, что Ванечка мог повалить на себя стол вместе с тяжелой железной машинкой.

– Да, я там сидел потому, что там темно. Ты посмотри, посмотри, что я нашел.

Рита вытерла руки о кухонное желтое полотенце и наклонилась к Ванечке. Она взяла у него бумажный комочек. Он оказался склеенным пакетиком, она раскрыла его и подставила ладонь, вытряхивая содержимое.

– Что это? – спросила она скорее себя, чем Ванечку, уставившись на собственную ладонь.

– Я уже сказал тебе. Это стеклышко.

– Да не-ет, не стеклышко, – пробормотала она. – Это кое-что другое. Это, милый мой, камень. Скорее всего… Неограненный изумруд? – удивилась она, чувствуя, как сердце ее забилось.

Pитa повертела пакетик, недоумевая, откуда мог он попасть к ней в дом. Годами хранился в столе швейной машины и выпал, потому что дерево рассохлось? Может быть. Рита поднесла поближе к глазам пакетик и увидела бледные полустертые буквы.

– Здесь что-то написано.

– Значит, нам кто-то прислал подарочек? – спросил Ванечка.

– Может, и прислал, – сказала она с расстановкой, чувствуя, как дрожат руки. Она не верила собственным глазам… Неужели снова?… Но не слепая же она, в конце концов. Вот буквы, знакомые до боли. Те самые две буквы: «ОВ».

Но… эти буквы стоят здесь… как подпись?

Рита провела потной рукой по лбу, до рези в глазах всматриваясь в остатки чернил, которыми были написаны слова повыше.

«Виле. В цвет твоих – моих любимых – глаз. ОВ».

Виле? ОВ? Но почему? Кто такая Виля и каким образом попал в бумаги Лены самодельный пакетик с драгоценным камнем?

Конечно, он выпал не из стола, а из того пакета, что прислала Галина Петровна. Он, значит, незаметно выскользнул и оказался под столом. Интересно, а сама-то она знала, что посылает драгоценный камень? Если права, она, Рита, а не Ванечка, который считает это стекляшкой. Кем же Виля приходилась Елене?

Она посмотрел на Ванечку, который обратил к ней прозрачные, как крыжовник, глаза. Эти глаза приводят в восторг всех трепетных мамочек в детском саду. «Ах какой вы растет сердцеед… Какая гроза женщин… – щебетали они, тиская его. – Наверняка его отец был самым настоящим сердцеедом».

А Ванечка при этом стоял и улыбался, гордо вскинув голову, он всей своей позой говорил: а кто сомневается?

Так что же, теперь надо выяснить, не знает ли Галина Петровна, кто такая Виля с изумрудными глазами.

Виля и Лена. Кто они? Подруги? Сестры? А кем тогда им приходится ОВ?

Рита машинально крутила в руках камень, не отрываясь от него, будто что-то могла в нем разглядеть. Но ничего в нем особенного не. увидела.

Рита положила пакетик с камнем в карман джинсов, и пока пекла оладьи, ей казалось, этот камень прожжет дырку не только в джинсах, но и в ее собственной коже.

Ванечка уже давно отправился играть на компьютере в ожидании любимых оладий.

Виле. Не Лене. Хотя у Лены тоже были изумрудные глаза, как рассказывала Галина Петровна.

Виле – подарок от ОВ…

А может быть, Ванечка сын Вили, а она родная сестра, скажем, Лены, и та почему-то выдавала его за своего?

Сковородка угрожающе шипела, требуя положить на нее хоть что-то. Рита быстро помешала в миске, потом движениями, за лето доведенными до автоматизма, шлепнула смесь на сковороду.

Оладьи пеклись быстро, а в голове крутились два имени: Виля – Лена, Виля – шлепок, Лена – шлепок. Быстрее, еще быстрее, быстрее, а то сгорят. Виля-Лена-Виля-Лена-Виля-Лена… Второпях Рита промахнулась, и две порции соединились в одну здоровенную лепешку. Ви-лена…

Вилена? Вилена!

Рита уставилась на соединившуюся массу, которая на глазах подгорала, но не могла пошевелить рукой. Неужели? Не может быть… Неужели…

Она опустила руки, жидкое тесто капало с ложки на пол а Рита тупо смотрела на сковороду ничего не видящими глазами. Неизвестно, сколько времени она стояла бы вот так, если бы не голос Ванечки, который вывел ее из ступора.

– Мама, у оладышков пожар, да?

Теперь она и сама почувствовала, что чад уже заполнил кухню. Она схватила сковородку и сунула под горячую воду. Даже кипяток на раскаленной сковороде испарялся, будто холодная вода. Облако пара ударило в лицо.

Так вот в чем дело. Эту женщина с изумрудными, как у Ванечки, глазами звали редким именем – Вилена. И этот ОВ, теперь уже ясно, это мужчина, мог называть ее так, как ему хотелось.

Кипяток понемногу остужал пыл раскаленной сковороды, и Рита вместе с ней тоже остывала.

Ему нравилась первая часть имени.

Галина Петровна ее знала как Лену.

Рита засмеялась. Вначале тихо, потом громче, и на ее смех прибежал Ванечка.

– Ух, какая смешная оладушка, – заглянул он в сковородку. Сама того не ожидая, Рита снова соединила две вместе. – Такая большая, как мама у мальчика, которого я только что провел через ущелье.

– Ты выиграл? Ты всех победил? Выключил компьютер?

– А то! – бросил он, выпятив живот. – Я заслужил вот эту здоровячку.

– Сейчас получишь.

Рита перевернула оладушку на другую сторону и быстро сняла.

– Я тоже поем, я тоже заслужила, – сказала она, забирая тарелку с оладьями и унося в комнату на большой стол. В комнате чаду было меньше. А на кухне она настежь распахнула окно и плотнее закрыла дверь.

Рита проснулась среди ночи словно от толчка. Она открыла глаза, как будто и не спала вовсе. В голове ясно как днем, хотя за окном нет и намека на скорый рассвет.

Она полежала минуту, высвобождаясь из какого-то лихого сюжета, в котором она действовала во сне, попыталась вернуться в реальную жизнь.

Прислушиваясь к звукам дома, она услышала тишину, потом легкое посапывание из алькова. Ванечка.

Рита почувствовала, как сладко стало на сердце, а потом с невероятной беспощадностью ночной темноты, когда ничто не отвлекает от истинной сути тревожащей мысли, поняла, какую опасную для себя игру затеяла.

Она хочет найти настоящего отца Ванечки. А если настоящий отец ищет его по всему свету? Значит, она своим упорным трудом поможет ему. А… если он отнимет его?

Рита похолодела. Какая самоуверенная неосторожность. «Ну признайся себе, ведь ты думала втайне от самой себя, что найденный Ванечкин отец и ты могли бы оказаться людьми, приятными друг другу. И может быть, смогли бы стать самой настоящей семьей? Какая глупость!»

Если ее собственная мать казалась ей навсегда сжавшейся в комочек женщиной, то она сама, похоже, готова распушиться до безобразия от собственной самоуверенности и спеси.

Не-ет, это надо прекратить. Остановить. Никого не искать.

Pита отбросила покрывало, охлаждая загоревшееся от предощущения опасности тело. Она расстегнула две верхние пуговицы на белой тонкой пижамной рубашке.

Из-за окна донесся рокот мотоцикла, наверное, мальчишки катаются на набережной.

Этот привычный дневной звук словно вывел ее из безмолвия ночи, и мысли тоже стали дневными, не такими безнадежно-отчаянными, как ночью. Ведь это ночью кажется, что выхода нет и никогда его не найти.

Рита вспомнила, что завтра она снова увидит Решетникова, и ее сердце радостно дернулось в ответ на эту мысль. Как здорово она придумала с фотографиями – заказала снимки, сделанные на предыдущем школьном сборище, на пятилетии, после которого между ними произошло то, что произошло в городском саду, в беседке. Тогда уже брезжил рассвет…

Она посмотрела на занавешенное летней зеленоватой шторой окно и заметила слабый свет, которого еще минуту назад не было. Такой же рассвет, как тогда.

Рита лежала с открытыми глазами, слушала тихое сопение Ванечки – он исполнение ее мечты, ее обретение. Интересно, Саша Решетников до сих пор не женат – и как ему, ничего? Почему некоторых не тянет завести семью, детей? Наверняка у него было множество вариантов, женщины с готовностью пошли бы с ним под венец.

И она сама тоже?

И она сама тоже.

Но он до сих пор один. Что же такого есть в людях вроде него? Им не скучно самим с собой, не хочется делиться с другими ничем, одарить кого-то таким подарком, как жизнь?

Она совсем сбросила с себя покрывало. Согнула одну ногу в колене и на нее положила другую, а руки закинула за голову – любимая поза для размышлений в постели.

Но какие подарки люди обычно делают? Обычно они дарят то, что нравится самим. Значит, если рассуждать логически, то Саше Решетникову не нравится его собственная жизнь, если он не хочет подарить такую же другому – сыну или дочери. Чтобы они так же, как он, радовались всему, что вокруг. Чтобы их любили так, как самого Решетникова любили родители…

Рита усмехнулась в темноте. Не похоже. Решетников производит впечатление человека, упоенного жизнью. Дело в чем-то ином.

«Перестань! – одернула себя Рита. – Люди – они живые, не чучела, с которыми ты возишься с утра до вечера, определяя, как должна стоять нога, как торчать или висеть уши, куда подложить побольше ваты, чтобы лисий бок выглядел покруче. Люди непредсказуемы, а их поступки необъяснимы для посторонних. Как и твои собственные, между прочим».

Странная вещь, но до сих пор Рита никак не могла поверить окончательно, что Ванечка с ней навсегда. Что он никуда не исчезнет, его не отнимут у нее.

Она старалась всеми силами избавиться от этого чувства. Но для того, чтобы избавиться, знала она, надо понять причину – почему это чувство возникло и мучает ее. Но копаться в себе всегда тяжело, если делать это без обмана, искренне.

«Я попробую разобраться прямо сейчас», – сказала себе Рита.

У нее чувство страха возникает оттого, что она не сама его родила? Потому что не в ней из ее маленькой клетки и клетки другого человека он вырос? Потому что он не результат ее страсти, ее любви? Потому что его жизнь не питалась ее жизнью те девять месяцев? Потому что она не ощущала в себе другую жизнь каждый день, каждый час, каждую секунду?

На все эти вопросы Рита должна была ответить «да».

Но был еще один вопрос, который перекрывал все мучительные и только что заданные себе вопросы: она давно определила, что в ее жизни должен быть ребенок? Да! И он у нее есть. Все остальное – не важно.

Она уставилась в потолок. Где-то вдали прогрохотала первая электричка. Вокзал далеко, казалось бы, но в предрассветной тьме отдаленно слышно металлическое лязганье колес по рельсам. У Риты вообще был потрясающе острый слух, и она часто уже в детстве этим пользовалась. Если мать ругалась с соседкой, она слышала их еще на улице, поэтому проходила мимо дома, гуляла по улицам и возвращалась в темноте…

Потом Рита лежала, не задавая себе никаких вопросов, и очень скоро сон подхватил ее за собой. Без всяких сновидений она дотянула до восьми утра.