Текст книги "Развод без правил (СИ)"
Автор книги: Вера Главная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Глава 39
Я видела темный зрачок смерти, который смотрел на меня в упор. Чувствовала запах оружейного масла. Сердце пропустило удар, потом еще один, и замерло где-то в горле.
– Она тебе нравится, да? – ласково спросил Глинский, не сводя с меня глаз. – Я вижу, как ты на нее смотришь. Ты готов сдохнуть ради нее. Значит, она того стоит. Значит, если я заберу ее у тебя... Это будет больнее, чем пуля.
– Не делай этого, Петр, – голос Виктора изменился. В нем исчезла сталь, появилась глухая, вибрирующая угроза. – Если хоть волос упадет с ее головы, я достану тебя из-под земли. Я вырежу весь твой род до седьмого колена.
– А ты не успеешь, – рассмеялся Глинский. – Ты будешь смотреть. Ты будешь видеть, как гаснет свет в ее глазах. Как тогда, в девяносто восьмом, я смотрел, как Лиза садится в твою машину. Око за око, Аксенов. Око за око.
Его палец побелел на спусковом крючке. Я увидела это движение – крошечное сокращение мышцы, отделяющее бытие от небытия. Мозг не успел послать команду телу. Я не могла ни закричать, ни закрыть глаза. Я просто стояла, парализованная ужасом, глядя в лицо своей смерти.
Выстрел разорвал реальность.
Но боли не было.
В то долю секунды, когда палец Глинского нажал на спуск, тень метнулась с периферии моего зрения.
Виктор. Он не побежал к Петру. Он не попытался выбить оружие. Он сделал единственное, что мог сделать в этой ситуации – он прыгнул. Прыгнул поперек траектории полета пули, закрывая меня собой.
Глухой, влажный звук удара свинца о живую плоть прозвучал страшнее самого выстрела. Виктора дернуло в воздухе, словно невидимая кувалда ударила его в грудь. Тело по инерции врезалось в меня, сбивая с ног, накрывая тяжелым, теплым коконом. Мы рухнули в грязь, сплетаясь в единый клубок.
– А-а-а! – мой крик, дикий, животный, наконец вырвался наружу, раздирая гортань.
И тут ад разверзся.
Лес вокруг нас взорвался огнем. Охрана Виктора, которая, как оказалось, никуда не ушла, а просто растворилась в тенях, ожидая малейшей ошибки Глинского, открыла шквальный огонь. Воздух наполнился свистом пуль, треском ломаемых веток и криками.
Я лежала под Виктором, чувствуя, как его тяжесть придавливает меня к стылой земле.
Он не двигался. Я чувствовала его тепло и запах – дорогой парфюм, смешанный теперь с резким, металлическим запахом свежей крови. Горячая жидкость толчками выплескивалась из него, пропитывая мою блузку, обжигая кожу.
– Витя! – взвыла я, пытаясь выбраться из-под него, но он был слишком тяжелым. – Витя, нет! Не смей!
Где-то рядом, сквозь грохот пальбы, я услышала булькающий хрип.
Глинский. Я повернула голову, не в силах оторвать щеку от мокрой земли.
Петр лежал в двух шагах от нас. Его тело билось в конвульсиях. Дорогое пальто превратилось в решето. Из горла хлестала черная пена. Он смотрел в небо остекленевшими глазами, в которых застыло удивление. Он умер, так и не поняв, что в этой партии он был обречен с самого начала.
Стрельба стихла так же внезапно, как и началась. Наступила звенящая, оглушающая тишина, нарушаемая лишь моим сиплым дыханием и стонами умирающих охранников Петра где-то у машин.
Я с нечеловеческим усилием вывернулась из-под тела Аксенова и перевернула его на спину. Лунный свет, пробившийся сквозь облака, осветил его лицо.
Белое, как мел. Глаза закрыты. На груди, там, где распахнулось пальто, на белоснежной рубашке расплывалось огромное, пульсирующее багровое пятно.
Он пришел без бронежилета.
Глинский знал. Он стрелял наверняка. Прямо в сердце. Или рядом. В ту самую точку, куда метят убийцы.
– Витя... – я прижала ладони к ране, пытаясь остановить этот кошмарный поток жизни, утекающий сквозь мои пальцы. Кровь была горячей, густой и липкой. – Пожалуйста... Открой глаза. Слышишь? Я приказываю тебе! Ты же любишь командовать! Так командуй!
Мои руки скользили. Я зубами вцепилась в остатки веревки на левом запястье, сдирая кожу, рвала узлы, не чувствуя боли. Освободив руку, я снова прижала ее к его груди, давя изо всех сил.
– Не умирай... – шептала я, захлебываясь слезами, которые падали на его бледное лицо, смешиваясь с грязью. – Ты не имеешь права! Ты обещал! Ты сказал, что вытащишь меня! Так вытаскивай! Не бросай меня здесь одну!
Его ресницы дрогнули. Едва заметно, как крылья бабочки. Он сделал вдох – судорожный, хриплый, с клокотанием в груди. Уголок его рта дернулся в слабой попытке улыбнуться.
– Живая... – выдохнул он. Звук был тихим, шелестящим, но для меня он прозвучал громче иерихонской трубы. – Цела?
– Заткнись! – зарыдала я, гладя его по щеке окровавленной рукой, оставляя на ней багровые разводы. – Молчи! Береги силы! Скорая! Где эта чертова скорая?!
Я оглянулась. Люди Виктора уже бежали к нам. Темные силуэты, оружие наизготовку, но теперь их стволы смотрели в землю. Кто-то кричал в рацию. Кто-то тащил аптечку.
– Ирина Львовна, отойдите! – грубые руки подхватили меня под мышки, оттаскивая от Виктора. – Дайте медикам работать!
– Нет! – я билась в их руках, как дикая кошка. – Не трогайте меня! Я не уйду! Я буду с ним!
– Пустите ее... – прохрипел Виктор, и охранники тут же разжали хватку.
Я рухнула на колени рядом с ним, хватая его за руку. На ощупь, ладонь была ледяной, но пальцы слабо сжали мои в ответ.
– Дура... – прошептал он, глядя на меня с такой нежностью, что у меня разорвалось сердце. – Зачем... позвонила?
– Потому что я не могла позволить тебе умереть! А ты… – выкрикнула я, не заботясь о том, кто нас слышит. – Ты все равно приперся! Ты подставился! Ты знал, что он выстрелит!
– Знал, – его глаза начали закатываться. – Зато ты... Цела. Это... Хороший размен.
– Нет! Плохой! Это нечестная сделка! Я ее аннулирую! Слышишь, Аксенов? Я подам апелляцию! Ты не умрешь!
Вдали послышался вой сирен. Нарастающий, пронзительный. Полиция. Скорая. Они успели. Почти успели. Но Виктор угасал на глазах. Пятно на рубашке перестало расти – дурной знак. Давление падает. Сердце останавливается.
– Держись, – я сжала его руку двумя руками, пытаясь передать ему свое тепло, свою ярость, свою жажду жизни. – Только держись. Не смей закрывать глаза. Смотри на меня! Смотри на меня, Виктор!
Его веки опустились. Рука в моей ладони обмякла, став тяжелой и чужой. Тишина леса накрыла нас окончательно, и в этой тишине я услышала, как внутри меня что-то оборвалось. Струна, натянутая до предела, лопнула, оставив после себя звенящую пустоту.
– Нет... – прошептала я, тряся его за плечи. – Нет, нет, нет! Витя!
Медики из спецбригады охраны, подбежавшие первыми, уже рвали на нем рубашку, прикладывали какие-то датчики, вкалывали адреналин прямо через ткань брюк. Я видела их напряженные лица, слышала отрывистые команды: «Нитевидный!», «Готовьте дефибриллятор!», «Грузим, быстро!», но все это долетало до меня словно сквозь толщу воды.
Я сидела в грязи, посреди трупов и гильз, сжимая руку мужчины, который только что отдал за меня жизнь, и понимала одну страшную, необратимую вещь: я больше никогда не буду прежней Ириной Яровой. Той принципиальной, независимой стервы больше нет. Она умерла здесь, на сорок четвертом километре, вместе с Глинским. А та, что осталась... Она навсегда принадлежит этому человеку. Живому или мертвому.
Меня подхватили, повели к машине реанимации, куда уже грузили носилки с Виктором. Я шла, не чувствуя ног, не замечая холода, не замечая ничего, кроме бледного профиля Аксенова под маской кислородного аппарата.
Двери скорой захлопнулись, отрезая нас от ночного кошмара, но самый страшный бой был еще впереди.
Внутри реанимобиля пахло смесью спирта, дешевого пластика и того особого, металлического запаха крови. Сирена выла над головой, словно раненое животное, заглушая мои собственные мысли. Но она не могла заглушить тот монотонный, сводящий с ума писк кардиомонитора, отсчитывающего последние секунды жизни человека, которого я приговорила к расстрелу своей глупостью.
Машину трясло на ухабах. Каждая кочка отзывалась во мне физической болью, будто это мои внутренности перемалывали в мясорубке, а не подвеску автомобиля.
Я сидела на узкой откидной скамье, вжавшись в угол, и не могла оторвать взгляда от Виктора. Он лежал на носилках – огромный, неестественно бледный, с разорванной на груди рубашкой, обнажающей влажную от пота и крови кожу. Грозный тиран, хозяин жизни, мой персональный тюремщик и мой спаситель теперь выглядел сломанной куклой.
Куда делась его стальная уверенность? Где тот ледяной взгляд, от которого хотелось спрятаться под стол? Осталась только серая маска, заострившиеся черты лица и синева вокруг рта.
– Давление шестьдесят на сорок! – крикнул врач, молодой парень с безумными глазами, нависая над Аксеновым. – Пульс нитевидный! Адреналин, куб, внутривенно, быстро!
Медсестра, женщина с каменным лицом, привыкшая видеть, как обрываются жизни, вонзила иглу в вену на его сгибе локтя.
Я дернулась, словно укололи меня. Моя рука потянулась к нему, но замерла в воздухе. Я боялась коснуться. Боялась, что мое прикосновение станет тем последним граммом на чаше весов, который утянет его в небытие.
Мои ладони испачкались в земле, чужой крови, пороховой гари. Я была ходячей уликой, преступной халатностью, воплощенным форс-мажором, разрушившим его идеальную систему защиты.
– Дыши, – шептала я, и губы не слушались, пересохшие, разбитые в кровь. – Аксенов, я запрещаю тебе умирать. Слышишь? Это нарушение договора! Ты обещал мне безопасность, а сам... Ты не имеешь права расторгать сделку в одностороннем порядке!
Монитор вдруг изменил тональность. Ритмичный писк сбился, задрожал, превратился в хаотичную дробь, а затем – в протяжный, пронзительный вой. Прямая линия. Зеленая черта, перечеркивающая будущее.
Глава 40
Этот звук ударил меня сильнее, чем пуля. Мир схлопнулся. Исчезли стены машины, исчезла дорога, исчезло само время. Осталась только эта зеленая полоса и осознание конца.
– Остановка! – рявкнул врач. – Асистолия! Заряжай двести! Всем отойти!
– Нет! – мой крик сорвал голосовые связки. Я бросилась к носилкам, забыв про страх, забыв про правила. – Не смей! Витя! Не уходи!
Сильная рука медсестры отшвырнула меня назад, к стене. Я ударилась затылком о шкафчик с медикаментами, но боли не почувствовала. Она расползалась в груди. Там, где мое собственное сердце пыталось разорваться на части, чтобы отдать свою энергию ему.
– Не мешать! – прорычала медсестра, ее глаза метали молнии. – Хотите, чтобы он выжил? Сидите тихо!
Врач прижал «утюги» дефибриллятора к груди Виктора. Тело Аксенова выгнулось дугой, словно через него пропустили молнию, и с глухим стуком опало обратно на носилки.
Звук мертвого тела, ударяющегося о кушетку – самый страшный из тех, что я когда-либо слышала. Страшнее выстрелов. Страшнее угроз Глинского.
Я смотрела на монитор. Прямая линия. Ничего. Ни единого всплеска.
– Еще раз! Триста! Разряд!
Снова удар. Снова тело подбрасывает чудовищная сила электричества. И снова тишина, разрезаемая лишь воем сирены и писком прибора.
Я сползла по стенке на грязный пол, закрывая рот ладонями, чтобы не завыть в голос. Слезы текли по лицу сплошным потоком, смешиваясь с грязью, разъедая ссадины.
Я молилась.
Я, циничный адвокат, верящий только в факты, прецеденты и силу закона, сейчас молилась всем богам, которых знала.
Я была готова подписать любой контракт, с дьяволом, с судьбой, с кем угодно. Заберите все. Заберите карьеру, заберите свободу, заприте меня в его проклятом «умном доме» на веки вечные. Только верните его.
– Ты не можешь так поступить, – шептала я в пол, захлебываясь истерикой. – Ты же все контролируешь. Ты же Аксенов. Ты не можешь проиграть какой-то жалкой пуле. Вставай! Вставай, черт бы тебя побрал!
В голове вспышкой пронеслось воспоминание: бассейн, вода, его сильное тело, его губы на моих губах. Тогда я испугалась и сбежала. Я назвала это насилием, принуждением.
Какой же дурой я была! Я боролась с ним, отстаивая жалкие границы, свою драгоценную независимость, не понимая, что единственное место, где я была по-настоящему живой – это рядом с ним.
Он не запирал меня. Он строил крепость, чтобы защитить от таких, как Глинский. А я открыла ворота врагу.
– Витя... – я подняла голову, глядя на его неподвижное лицо. – Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя, ненормальный ты деспот. Пожалуйста, вернись. Я не смогу жить с твоей кровью на руках. Это пожизненное заключение, Витя. Ты же не хочешь, чтобы я страдала? Ты же, по-своему, заботился обо мне?
Врач уже не кричал. Он работал молча, яростно, делая непрямой массаж сердца. Я видела, как прогибается грудная клетка Виктора под его руками.
Хруст. Возможно, сломаны ребра. Плевать. Ребра срастутся. Лишь бы сердце забилось.
– Качай! – сипел врач, пот градом катился с его лба. – Не останавливайся! Адреналин, еще куб!
Время превратилось в тягучую, липкую субстанцию. Каждая секунда растягивалась в вечность. Я смотрела на линию на экране и гипнотизировала ее. Ну же. Ну же. Дрогни. Сделай хоть что-нибудь!
И она дрогнула.
Сначала слабый, неровный всплеск. Потом еще один. Потом неуверенный, но ритмичный писк. Пик-пик-пик.
– Есть ритм! – выдохнул врач, отваливаясь к стене и вытирая лицо рукавом халата. – Синусовый. Слабый, но есть. Живучий мужик. Другой бы уже давно отъехал с такой дырой в груди.
Я зарыдала в голос, уткнувшись лбом в колени. Меня трясло так, что зубы стучали, выбивая дробь.
Жив. Он жив.
Условно, на волоске, на честном слове и адреналине, но жив. Апелляция принята. Дело отправлено на доследование.
Машина резко затормозила, меня качнуло вперед. Задние двери распахнулись, и в салон ворвался холодный ночной воздух и яркий свет прожекторов приемного покоя.
Крики, суета, новые лица в белых халатах.
– Огнестрельное, проникающее в грудную клетку! Большая кровопотеря! Геморрагический шок третьей степени! Готовьте операционную, срочно! Группа крови первая положительная, заказывайте плазму!
Каталку с Виктором выдернули из машины и покатили к дверям больницы. Я вывалилась следом, едва не упав на асфальт. Ноги были ватными, непослушными, словно чужими. Я побежала за каталкой, спотыкаясь, хватаясь за поручни, за стены, за воздух.
– Витя! – звала я, хотя понимала, что он не слышит.
Он оставался там, в темноте, на грани миров, и я должна была быть рядом, чтобы держать его за руку, чтобы стать его якорем.
Мы влетели в коридор приемного покоя. Яркий люминесцентный свет резал глаза после темноты леса.
Люди шарахались от нас.
Я мельком увидела свое отражение в стеклянной двери и ужаснулась: растрепанная ведьма с безумными глазами. Лицо в грязи и разводах туши, белая блузка превратилась в багровую тряпку, пропитанную кровью Аксенова.
Я выглядела как выходец из ада. Но мне было плевать. Пусть смотрят. Пусть шарахаются.
Перед дверями с надписью «ОПЕРАЦИОННЫЙ БЛОК. ВХОД ВОСПРЕЩЕН» каталку остановили на секунду, чтобы перехватить управление.
– Стойте! – я схватила врача за рукав, оставляя на белой ткани кровавый отпечаток. – Я с ним! Я его жена... Я его адвокат... Я должна быть там!
– Девушка, нельзя! – врач жестко отцепил мои пальцы. Его глаза были полны сочувствия, но в них читалась стальная непреклонность профессионала. – Там стерильная зона. Вы ничем не поможете, только мешать будете. Ждите здесь. Мы сделаем все возможное.
– Но он... – начала я, но двери уже захлопнулись перед моим носом, отрезая меня от Виктора. Красная лампочка над входом зажглась, как приговор: «ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ».
Я осталась одна в пустом, холодном коридоре.
Прислонившись спиной к крашеной стене, я медленно сползла вниз, прямо на холодный линолеум. Ноги окончательно отказали. Силы, которые держали меня все это время на адреналиновом пике, внезапно иссякли, оставив после себя звенящую пустоту.
Я посмотрела на свои руки. Они были красными. Кровь Виктора засохла, стягивая кожу, забившись под ногти, въевшись в линии судьбы на ладонях. Я попыталась стереть ее, но только размазала.
Мимо прошла санитарка с ведром. Она посмотрела на меня с испугом и жалостью, потом достала из кармана одноразовый стаканчик, налила воды из кулера и протянула мне.
– Попей, дочка, – сказала она сердобольно. – На тебе лица нет. Муж, что ли?
Я взяла стаканчик дрожащими руками, расплескивая воду. Вода была ледяной, но я не чувствовала вкуса.
– Нет, – прохрипела я. – Не муж. Но он для меня... Все.
Я сказала правду. Виктор стал для меня врагом, другом, спасителем, палачом, любовью и болью. Он заполнил собой все пространство моей жизни, вытеснив работу, принципы, гордость. Если он умрет за этими дверями, я останусь пустой оболочкой. Выпотрошенной куклой, которую забыли на полке.
Я вспомнила про телефон. Тот самый айфон, который спас мне жизнь. Я достала его из кармана. Экран треснул – видимо, разбился, когда мы падали. Но он работал. На заставке – стандартные обои. Никаких фото. В списке вызовов – один исходящий. «Виктор». И один входящий. «Виктор».
Я сжала телефон в руке так, что побелели костяшки. Это была моя единственная связь с ним сейчас. Тонкая цифровая нить.
Время шло. Минуты складывались в часы. Я не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Вечность? Я сидела на полу, не реагируя на предложения медсестер дать мне успокоительное или обработать раны. Я не хотела успокаиваться. Я хотела чувствовать эту боль, этот страх, потому что пока мне больно – я знаю, что он борется. Если боль уйдет, значит, все кончено.
Коридор начал наполняться людьми. Приехали какие-то мужчины в строгих костюмах – юристы Аксенова, наверное. Они о чем-то тихо говорили с врачами, показывали документы. Кто-то подошел ко мне, предлагал помощь, кофе, одежду. Я лишь качала головой, не поднимая глаз. Мне ничего не было нужно. Только чтобы погасла эта проклятая красная лампа над дверью.
В голове крутились обрывки фраз, сказанных в лесу. «Я не стал тебя покрывать». «Она выбрала меня». Он защищал не себя. Он защищал прошлое, о котором я ничего не знала, и будущее, которого у нас может не быть.
Он знал, что Глинский выстрелит, просчитал этот вариант. Как шахматист, жертвующий ферзя, чтобы спасти короля. Только королем в этой партии была я. Пешка, возомнившая себя королевой.
Какая ирония. Я всю жизнь боролась за права женщин, за равенство, доказывала, что могу сама за себя постоять. А в итоге, когда пришла настоящая беда, я просто стояла и смотрела, как мужчина умирает за меня.
Весь мой феминизм и чертова независимость разбились о простой биологический факт: он сильнее. И он использовал эту силу, чтобы закрыть собой.
Вдруг двери операционной бесшумно разъехались. На порог вышел хирург – уставший, с серым лицом, стягивая с рук окровавленные перчатки. Маска висела у него на шее.
Я вскочила на ноги, игнорируя головокружение. Сердце замерло, пропустив удар. Я пыталась прочесть приговор по его глазам, но в них сквозила усталость и профессиональная отстраненность.
Глава 41
– Доктор? – мой голос дрожал, срываясь на визг. – Он жив? Скажите, он жив?!
Хирург тяжело вздохнул, потер переносицу и посмотрел на меня. Этот взгляд длился секунду, но в нем промелькнула вся моя жизнь.
– Состояние крайне тяжелое, – произнес он медленно, взвешивая каждое слово, как на суде. – Пуля прошла в сантиметре от сердца. Задето легкое, большая кровопотеря. Мы его зашили, кровотечение остановили. Но...
– Что «но»? – я схватила его за халат, готовая трясти, выбивая правду.
– Организм истощен. Ближайшие сутки будут решающими. Если переживет ночь – значит, выкарабкается. Сейчас он в реанимации, на аппаратах. К нему нельзя.
Я выдохнула, чувствуя, как ноги подкашиваются. Жив. Шанс есть. «Если переживет ночь». Условный срок. Отсрочка исполнения приговора.
– Я буду ждать, – твердо сказала, глядя врачу в глаза. – Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь, под дверью, пока он не откроет глаза. И если вы попытаетесь меня выгнать, я засужу эту больницу так, что вам придется продать почки, чтобы расплатиться.
Хирург слабо усмехнулся. Видимо, он привык к истерикам родственников, но моя юридическая угроза прозвучала, наверное, слишком нелепо от женщины, похожей на бомжа.
– Сидите, – махнул он рукой. – Стул вон там возьмите. Только не шумите.
Я сползла обратно на пол. Стул мне не требовался.
Я закрыла глаза и прижалась затылком к стене. Впереди предстояла самая длинная ночь в моей жизни.
Время в больничном коридоре текло не линейно, а вязкими, удушливыми рывками, напоминая загустевшую кровь. Каждая минута растягивалась в час, каждый час – в пожизненное заключение без права на досрочное освобождение.
Я потеряла счет времени. Превратилась в статичный объект интерьера, в грязное пятно на стерильном линолеуме, живой памятник собственной вине. Мои руки, покрытые бурой коркой, лежали на коленях, как чужеродные предметы – улики, которые я забыла спрятать.
В коридоре раздались шаги. Уверенные, цокающие, дорогие.
Я не подняла головы, даже когда перед моим носом остановились начищенные до зеркального блеска мужские туфли. Врачи здесь ходят тихо, на мягких подошвах, словно боятся разбудить смерть. Эти шаги принадлежали миру больших денег и больших проблем.
– Ирина Львовна? – голос я узнала.
Сергей Эдуардович, начальник юридического департамента Аксенова. Человек-функция, акула в костюме от Brioni.
Я подняла на него взгляд. Наверное, я выглядела жутко: растрепанная, с размазанной тушью и грязью на лице, в окровавленной одежде. Но на его лице не дрогнул ни один мускул. Профессионал. Он видел вещи и пострашнее, разгребая завалы за своим боссом.
– Полиция хочет взять показания, – сухо сообщил он, присаживаясь рядом на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Следователь в холле. Рвёт и мечет.
– Я убила его... – прошептала, игнорируя информацию о полиции. – Я привела его туда. Это соучастие, Сергей Эдуардович. Статья 33. Пособничество.
– Прекратите истерику, коллега, – его тон стал жестче, отрезвляя, как пощечина. – Вы – потерпевшая. Виктор Андреевич действовал в рамках необходимой обороны, защищая вашу жизнь. Глинский открыл огонь первым, у нас есть записи с видеорегистраторов машин охраны. Юридически позиция безупречна. Мы уже оформили все необходимые ходатайства. Следователю вы скажете только то, что я вам сейчас продиктую. Ни слова больше. Вы в шоковом состоянии, помните смутно. Все остальное – наша работа.
Он сунул мне в руку влажную салфетку.
– И вытрите лицо. Вы адвокат Аксенова, а не подсудимая.
Я механически провела салфеткой по щеке, чувствуя холод влаги на горящей коже. Они защищали меня. Даже сейчас, когда Виктор лежал на столе с развороченной грудью, его система работала безупречно.
Он предусмотрел все: создал купол, под которым я была неуязвима для закона, врагов и всего мира. Кроме собственной совести.
Двери реанимационного блока открылись.
Вышел тот самый хирург. Он выглядел так, словно разгрузил вагон угля: маска висела на одном ухе, шапочка сбилась. Он нашел меня глазами и едва заметно кивнул. Этот кивок был похож на оправдательный приговор.
– Пришел в себя, – голос врача звучал глухо, как из бочки. – Мы перевели его в палату интенсивной терапии. Показатели стабилизировались. Организм крепкий, вытянул. Но он очень слаб.
Я вскочила на ноги. Они затекли и отозвались тысячей иголок, но я не обратила внимания. Рванулась к двери, как к спасательной шлюпке.
– Только на пять минут, – преградил мне путь врач. – Халат накиньте, бахилы, шапочку. Вымойте руки. И без эмоций. Никаких слез, никаких криков. Ему нужен покой. Малейший скачок давления может сорвать швы на сосудах.
Я закивала, как китайский болванчик. Да. Конечно. Тишина. Я буду тише воды, ниже травы. Я просто хочу убедиться, что он дышит.
Палата интенсивной терапии встретила меня писком приборов и запахом озона. Виктор лежал опутанный проводами и трубками, словно киборг на подзарядке. Лицо – серое, заострившееся, чужое. Но когда я подошла ближе, он открыл глаза.
И это был он.
В этих глазах, затуманенных болью и наркозом, все еще горел тот самый темный, властный огонь, которого я так боялась и так тянулась.
Я подошла к кровати, боясь дышать.
– Витя... – выдохнула я, и голос предательски сорвался. – Живой.
Он чуть шевельнул пальцами правой руки, лежащей поверх одеяла. Я осторожно, невесомо коснулась его сухой горячей ладони.
– Громко... Кричала, – прошептал он. Каждое слово давалось ему с трудом, с присвистом вырываясь из пробитого легкого. – Слышал тебя... Даже там.
– Прости меня, – слезы снова хлынули из глаз, игнорируя запрет врача. Я упала на колени перед кроватью, прижимаясь щекой к его руке. – Прости меня, идиотку. Я не знала... Я думала, ты монстр. Я поверила Глинскому. Я хотела тебя уничтожить... А ты...
Я захлебывалась словами, пытаясь исторгнуть из себя всю грязь, все это предательство. Я хотела, чтобы он ударил меня, прогнал, накричал. Но он просто смотрел. Смотрел с какой-то пугающей, вселенской усталостью и... Пониманием?
– Ты – адвокат, – прохрипел он, и уголок его губ дернулся в подобии усмешки. – Ты искала истину. Ошиблась... С подсудностью.
– Зачем? – этот вопрос мучил меня всю ночь, выжигая внутренности кислотой. – Зачем ты приехал? Ты же знал, что это ловушка. Ты знал, что я тебя сдала. Я предала тебя, Виктор! Я работала на человека, который хотел тебя убить. Почему ты не оставил меня там? Это было бы справедливо. Логично!
Он закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Монитор пискнул чуть быстрее, выдавая его напряжение. Потом он снова посмотрел на меня, и этот взгляд пригвоздил меня к полу.
– Справедливость – для судов, Ирина, – тихо произнес он. – А ты... Моя. Я не отдаю свое. Даже если оно... Кусается.
Его слова ударили меня под дых сильнее, чем любой упрек.
«Моя». Не вещь. Не актив. Не трофей.
В его устах это звучало как признание в чем-то большем, чем любовь. Он принял меня со всеми моими ошибками, предательством, непроходимой глупостью. Он закрыл меня собой не потому, что я была «хорошей девочкой», а потому, что я была частью его самого.
– Больше никогда... – начала я, но он слабо сжал мои пальцы, прерывая поток ненужных клятв.
– Тихо. Не обещай. Просто... будь рядом.
Я чувствовала, как внутри меня рушится последняя стена. Та самая, которую строила годами из кирпичей независимости, феминизма и гордости.
Я поняла, что готова променять любую свободу на право держать эту руку. Я готова быть в его клетке, если ключи от нее будут у него. Потому что только в этой клетке меня не убьют.
Идиллию разорвал звук, похожий на визг тормозов.
Дверь палаты распахнулась с таким грохотом, что ударилась о стену. В проеме возникла Антонина. Она была великолепна в своем гневе и абсолютно неуместна в этом царстве боли. Идеальная укладка, халат, сползающий с плеч, и запах тяжелых, приторных духов, который мгновенно забил запах лекарств.
– Где он?! – взвизгнула она, обводя палату безумным взглядом, пока не наткнулась на нас. – Витя! Господи, Витя!
Она бросилась к кровати, едва не сбив меня с ног. Я отшатнулась, инстинктивно вжимаясь в тумбочку с приборами. Антонина нависла над Виктором, заламывая руки.
Спектакль. Дешевый, пошлый фарс.
– Что они с тобой сделали?! – причитала она, пытаясь схватить его за плечи, не обращая внимания на капельницы. – Я как узнала, у меня сердце чуть не остановилось! Я звоню, а эта охрана твоя, церберы, меня не пускают! Меня! Твою жену! Мать твоего сына!
Виктор поморщился, словно от зубной боли. Монитор тревожно запищал – пульс подскочил до ста двадцати.
– Тоня... – выдохнул он, но она его не слышала. Она перевела взгляд на меня, и в ее глазах вспыхнула чистая, незамутненная ненависть.
– А ты что здесь делаешь? – прошипела она, тыча в меня пальцем с длинным, хищным маникюром. – Это все из-за тебя! Я знаю! Мне сказали! Ты, подстилка адвокатская, втянула его в разборки! Это ты его под пули подставила! Убийца!
Я сжалась. У меня не хватало сил отвечать. В ее словах была правда – искаженная, ядовитая, но правда. Я действительно виновата.
– Вон отсюда! – заорала Антонина, наступая на меня. – Чтобы духу твоего здесь не было! Охрана! Уберите эту девку! Она опасна! Она шпионка Глинского!
