Текст книги "Развод без правил (СИ)"
Автор книги: Вера Главная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
Глава 35
Я вытерла лицо рукавом, размазывая слезы. Руки тряслись, но мозг, подстегнутый адреналином, заработал с пугающей ясностью. Я юрист. Гражданин. И я умираю. У меня есть право на один звонок. Настоящий звонок.
Я набрала 112. Экстренный вызов.
– Оператор 15, что у вас случилось? – ответил спокойный женский голос. Голос из другого мира, где пьют чай и смотрят сериалы, резанул по нервам.
Я набрала воздуха в легкие, стараясь говорить быстро и без истерики. Как в суде. Под протокол.
– Меня зовут Ирина Львовна Яровая. Я адвокат, реестровый номер 77/2341, – произнесла решительно, чувствуя, как машину трясет на стыках асфальта. Мы выезжали из паркинга. – Совершено преступление, предусмотренное статьей 126 УК РФ. Похищение человека. Меня насильно удерживают в багажнике черного внедорожника марки «Мерседес» или «Тойота», госномер неизвестен. Мы выехали из бизнес-центра «Плаза» пять минут назад.
– Девушка, успокойтесь, – голос оператора стал напряженным. – Вы можете определить свое местоположение?
– Отслеживайте сигнал этого телефона! – перебила ее. – В айфоне включена геолокация. Мы движемся в сторону области. Похититель – Петр Алексеевич Глинский. Крупный бизнесмен. Он вооружен. С ним двое охранников. Они везут меня в лес для физического устранения. Это заказное убийство. Также готовится покушение на Виктора Андреевича Аксенова.
– Я передаю информацию патрулям. Не отключайтесь. Мы пеленгуем вас.
– Я не могу не отключаться! – выкрикнула я, чувствуя, как машину начинает трясти сильнее – мы выехали на трассу и набирали скорость. – Если они услышат... Слушайте меня внимательно! Глинский – организатор преступной группы. У него в офисе, на компьютере, доказательства рейдерских захватов, убийств и финансовых махинаций. Я свидетель! Если меня убьют, ищите тело на сорок четвертом километре, возле старого карьера. Запишите: сорок четвертый километр!
Машина резко затормозила, меня швырнуло вперед. Я больно ударилась локтем. Послышались голоса.
Они остановились? Светофор? Или услышали меня?
– Девушка, патруль выехал на перехват, – тараторила оператор. – Держитесь. Постарайтесь создавать шум, если машина остановится.
– Я поняла, – прошептала, глотая слезы. – Ищите флешку. Во внутреннем кармане моего пиджака, если он будет на теле...
Связь оборвалась.
Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас пробьет грудную клетку. Я засунула телефон обратно во внутренний карман, под самую подкладку, молясь, чтобы он не выпал. Я сделала, что могла, – запустила механизм правосудия. Теперь я не просто жертва. Я – улика. Живая, дышащая улика с GPS-маячком внутри.
Машина снова рванула с места, вдавив меня в ворсистую стенку багажника. Скорость росла. Гул шин по асфальту превратился в монотонный вой. Я лежала в темноте, свернувшись калачиком, и чувствовала каждую кочку, каждый поворот руля. Меня везли умирать. Но внутри, сквозь липкий, парализующий ужас, тлел крошечный уголек надежды.
Полиция знает. Виктор знает. Я не исчезну бесследно.
– Пожалуйста, не приезжай, – прошептала в темноту, обращаясь к мужчине, которого оттолкнула и боялась до одури. Но он оказался единственным, кто был готов за меня умереть. – Только не приезжай. Пожалуйста, живи.
Слезы высохли. Осталась только холодная, звенящая пустота и ожидание конца. Я закрыла глаза, считая секунды, отделяющие меня от вечности.
Машина дернулась в последний раз и замерла. Двигатель заглох, и с этого момента начался обратный отсчет. Я слышала, как остывает металл, издавая тихие, зловещие щелчки. Мое сердце билось где-то в горле, перекрывая кислород, каждый удар – как молот по наковальне: жива, жива, жива. Пока еще жива.
Звук открывающегося центрального замка прозвучал как выстрел.
Крышка багажника взмыла вверх, и ледяной воздух ударил в лицо, обжигая легкие. Я зажмурилась от резкого света налобных фонарей, которые тут же уставились на меня слепыми, равнодушными глазами циклопов.
Сквозь шум в ушах прорвался сырой запах прелых листьев, мокрой земли и хвои. Запах леса.
– Конечная, – голос охранника с рыбьими глазами прозвучал весело, с издевательской хрипотцой. – Выходи, принцесса. Карета дальше не идет.
Я попыталась пошевелиться, но тело одеревенело. Мышцы свело судорогой от холода и неудобной позы. Приподняться не успела, как грубые руки схватили меня за лодыжки и рывком выдернули наружу.
Я рухнула на землю, не удержав равновесия. Удар вышиб воздух из легких. Колени ободрало о мелкий щебень, холодная грязь мгновенно впиталась в кожу ледяными иглами.
– Вставай! – рявкнул второй, пиная носком ботинка в бедро. – Шевелись, сука, не на пикник приехали.
Я поднялась, шатаясь, как пьяная. Мир кружился. Вокруг стеной стоял черный лес. Стволы деревьев, выхваченные лучами фонарей, казались тюремными решетками, уходящими в бесконечность.
Ветви сплетались над головой в уродливую паутину, закрывая небо. Вокруг только тьма и чавкающая грязь под босыми ногами. Туфли остались где-то в офисе, в другой жизни.
Охранник открыл заднюю дверь внедорожника и достал их. Лопаты.
Звук металла, ударившегося о металл, заставил меня вздрогнуть всем телом. Будничные действия пугали своей реальностью. Мозг машинально фиксировал информацию, отпечатывая каждую мелось на подкорке.
Штыковые лопаты. С деревянными черенками, отполированными ладонями. Инструменты для ландшафтного дизайна. Инструменты для сокрытия улик. Статья 105, часть 2, пункт «ж» – убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору. С целью сокрытия другого преступления.
– Нравится инвентарь? – осклабился охранник, заметив мой взгляд.
– Пошли, – скомандовал второй, толкая меня в спину так сильно, что я едва не упала лицом в грязь. – Шеф уже на точке. Ждет.
Меня повели вглубь леса. Я шла, не чувствуя ног. Холод земли уже не причинял боли, ступни превратились в ледяные обрубки. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за волосы и одежду, словно сам лес пытался задержать меня, оставить здесь, превратить в часть этого мертвого пейзажа.
Я спотыкалась о корни, падала, раздирая ладони в кровь, но меня тут же рывками поднимали и тащили дальше.
– Знаешь, адвокатесса, – начал тот, что шел сзади, его дыхание с присвистом долетало до моего затылка, – а ведь у нас есть выбор. Шеф сказал кончить тебя, но не уточнял, как именно. Можно быстро. А можно с огоньком.
Его рука скользнула по моей спине, сжав талию. Я дернулась, как от удара током, но вырваться из железной хватки не получилось.
– Ты баба видная, ухоженная, – продолжил он с липкой тягучей похотью в голосе, от которой к горлу подкатывала тошнота. – Жалко такое мясо в землю просто так кидать. Может, договоримся? Ты нам – приятное, а мы тебе – пулю в затылок, без мучений. Гуманно, по-европейски. А?
– Пошел к черту! – выдохнула я севшим голосом. – Вы не люди. Вы звери.
– Звери в зоопарке, дура, – хохотнул первый, идущий впереди с фонарем. – А мы – санитары леса. Очищаем природу от мусора вроде тебя. Так что подумай над предложением Коляна. Я бы на твоем месте согласился. Умирать с перерезанным горлом долго и больно, кровь в легкие попадает, хрипеть будешь, булькать…
Глава 36
Я закусила губу до крови, чтобы не закричать. Внутренний карман жакета давил на ребра. Телефон все еще оставался на месте, нагреваясь от тепла моего тела.
Знали ли они? Догадывались ли?
Нет. Они были слишком уверены в своей безнаказанности, увлечены предвкушением убийства и насилия. Они не видели во мне угрозу. Я была для них вещью. Куклой, которую можно сломать перед тем, как выбросить.
Мы вышли на поляну – небольшую проплешину в лесу, окруженную плотной стеной елей. Посреди поляны стояло одинокое, кривое дерево – старая сосна с ободранной корой, похожая на скелет гигантского зверя. Луч фонаря выхватил из темноты силуэт.
Петр Глинский стоял, прислонившись к стволу, и курил. Огонек сигареты тлел красным глазом во тьме. В идеально чистом пальто и дорогом костюме, он выглядел так, словно вышел на вечерний променад по набережной, а не приехал на казнь в глухой лес.
– Долго возитесь, – бросил он, не повышая голоса, и от этого спокойного тона у меня внутри все смерзлось. Он бросил окурок в грязь и тщательно растер его носком лакированного ботинка. – Аксенов уже на подходе. Я вижу маячок его машины. Десять минут.
– Дорога дрянь, Петр Алексеевич, – оправдывался Колян, подталкивая меня к дереву. – Да и клиентка упиралась.
– Вяжите ее, – равнодушно скомандовал Глинский. – Быстро. Лицом к въезду. Виктор должен увидеть ее сразу, как только фары пробьют тьму. Это собьет его с толку. Секунда замешательства – это все, что нам нужно.
Меня швырнули к сосне. Кора больно впилась в спину сквозь тонкую ткань одежды. Охранники достали пластиковые стяжки и веревки. Один схватил мои руки и грубо завел их за ствол дерева.
– Не дергайся, сука, – прошипел он мне в ухо, затягивая узел так туго, что веревка врезалась в запястья, перекрывая кровоток. – Сейчас мы тебя оформим в лучшем виде.
Второй охранник, Колян, присел передо мной на корточки. Он поставил фонарь на землю так, чтобы свет бил в лицо снизу вверх, ослепляя. Его руки потянулись к моей блузке.
– Шеф, – окликнул он Глинского, не отрывая взгляда от моей груди. – Может, мы ее того… Пока время есть? Разогреем, так сказать, чтобы кричала натуральнее. Аксенов услышит – быстрее побежит.
Его пальцы, грязные, с черной каймой под ногтями, коснулись пуговиц на моей рубашке. Я забилась, пытаясь ударить его ногой, но он легко перехватил мою лодыжку и с силой развел мои ноги.
– Нет! – мой крик эхом разлетелся по лесу, распугивая ночную тишину. – Не трогай меня! Убери руки, тварь!
– Тихо! – рявкнул Колян и с размаху ударил меня по лицу тыльной стороной ладони. Голова мотнулась, во рту стало солоно от крови. – Шеф, ну разреши. Пять минут делов-то. Нервы успокоить.
Глинский подошел ближе. Он посмотрел на меня, потом на охранника. В его взгляде читалась брезгливость, но не ко мне, а к ситуации в целом.
– Отставить, – ледяным тоном произнес он. – Вы здесь не для этого. Мне нужна приманка. Целая. Если она будет биться в истерике или валяться без сознания, Аксенов заподозрит засаду раньше времени. Мне нужно, чтобы она смотрела на него. Чтобы звала.
– Да бросьте, Петр Алексеевич, – заныл охранник, но руку все же убрал. – От одного раза не убудет.
– Я сказал – отставить! – голос Глинского хлестнул как кнут. Он вытащил пистолет – черный, матовый, с глушителем – и направил его в голову охранника. – Или хочешь лечь в яму рядом с ней?
Колян отшатнулся, подняв руки. В его глазах мелькнул страх.
– Понял, Шеф. Не дурак. Просто предложил.
– Займите позиции, – приказал Глинский, убирая оружие в карман пальто. – Один за джипом, второй в кустах справа. Сектор перекрестного огня. Как только он выйдет из машины – валите. Без команды не стрелять. Я хочу видеть его лицо, когда он поймет, что проиграл.
Охранники, ворча, растворились в темноте. Я осталась одна, привязанная к дереву, как жертвенная овца. Глинский отошел в тень, но я чувствовала его присутствие. Он казался пауком, застывшим в центре своей паутины.
Холод пробирал до костей, но я его почти не чувствовала. Тело билось в мелкой, противной дрожи, но мысли были ясными, звенящими от напряжения.
Я не думала о том, что через полчаса меня убьют. Не замечала боли в запястьях или разбитой губы. В моей голове билась только одна мысль, пульсирующая красной тревогой:
Виктор.
Он едет сюда. Прямо сейчас. Мчится по ночной трассе, нарушая правила движения, сжигая резину на поворотах. Виктор едет спасать ту, которая предала, поверила врагу. Ту, которая хотела его уничтожить. Аксенов едет не за адвокатом и не за партнером. Он едет за своей женщиной.
И он едет на смерть.
– Господи, – прошептала сухими, потрескавшимися губами, глядя в темноту. – Не приезжай. Пожалуйста, сломайся по дороге. Пусть кончится бензин. Пусть тебя остановит ДПС. Только не приезжай сюда.
Я закрыла глаза и представила его лицо. Жесткое, волевое, с шрамом на скуле. Его глаза, которые могли быть ледяными, как сталь, но становились теплыми, как расплавленное золото, когда он смотрел на меня.
Я вспомнила его руки – сильные, уверенные, которые удерживали меня возле горящей машины и накрывали одеялом, когда спала. Он был чудовищем для всего мира, но для меня стал единственным защитником.
А я привела его на бойню.
Телефон под подкладкой пиджака казался раскаленным углем. Я чувствовала его вибрацию – фантомную или реальную, я уже не понимала. Мой звонок в полицию…
Успеют ли они? Сорок четвертый километр. Глухой лес. Шанс один на миллион. Если Виктор приедет раньше полиции – он труп.
Глинский не промахнется. Он не станет разговаривать – просто расстреляет его, как в тире.
Слезы снова потекли по щекам, смешиваясь с грязью и кровью. Слезы отчаяния и разрывающего душу страха за него. Я вдруг с кристальной ясностью осознала: мне плевать, что будет со мной. Пусть меня закопают. Пусть убьют. Лишь бы он жил. Лишь бы не входил в этот проклятый сектор обстрела.
Глава 37
Вдали, сквозь шум ветра в верхушках сосен, послышался звук. Низкий, нарастающий гул мощного мотора. Он приближался. Звук, который мог подарить надежду, звучал как похоронный марш.
Глинский вышел из тени. Он посмотрел на часы, потом на въезд на поляну, и его губы растянулись в довольной улыбке.
– Пунктуальный, – тихо произнес он, взводя курок. – Люблю профессионалов. Жаль убивать.
Свет фар резанул по глазам, пробиваясь сквозь стволы деревьев. Яркий, ослепительный, неумолимый. Я закричала, вкладывая в этот крик всю свою боль, пытаясь перекричать судьбу:
– Виктор! Назад! Засада!
Но гул мотора лишь усилился, превращаясь в рев разъяренного зверя, идущего на таран.
Свет фар хлестнул по глазам, выжигая сетчатку, и мир перестал существовать в привычном измерении. Он сжался до одной точки – точки столкновения двух стальных монстров.
Удар был таким, словно небо обрушилось на землю. Чудовищный скрежет сминаемого металла, звон лопающегося стекла и глухой, утробный звук удара тяжелого бампера в бок внедорожника Глинского слились в единую симфонию разрушения.
Земля под ногами дрогнула, как при землетрясении. Меня вдавило спиной о шершавую кору сосны, вышибая воздух из легких, веревки впились в запястья до хруста костей, но я не почувствовала боли.
Он приехал.
Черный джип Виктора, похожий на бронированный танк, снес машину похитителей с дороги, впечатав ее в ближайшие деревья. Кузов повело, дверь багажника, где я лежала всего минуту назад, превратилась в гармошку. Если бы я осталась там…
Но меня привязали к дереву. Я видела, как из джипа, еще до того, как осела пыль, высыпались темные фигуры.
Выстрелы.
Они совсем не походили на киношные хлопки.
Они напоминали раскаты грома. Сухой треск, разрывающий барабанные перепонки, от которого хотелось вжаться в землю и исчезнуть.
Первая пуля ударила в ствол сосны в полуметре от моей головы. Щепа брызнула в лицо, оцарапав щеку. Я зажмурилась, инстинктивно втягивая голову в плечи.
– Ложись! – заорал кто-то совсем рядом.
Глинский?
Нет, Петр не ложился. Он метался, как крыса в горящей бочке. Я приоткрыла глаза и увидела хаос.
Охрана Аксенова работала слаженно. Они подавляли огнем, отсекая людей Глинского от леса. Двое «могильщиков» – Колян и тот, с рыбьими глазами, – отстреливались из-за искореженного капота, но их сектор обстрела сужался с каждой секундой.
Поляну озаряли вспышки выстрелов. В ноздри бил едкий запах кордита, смешивающийся с запахом сырой земли и хвои. Это была война. Настоящая, грязная, не имеющая ничего общего с судебными прениями и бумажной волокитой.
Колян дернулся и осел, выронив пистолет. Темное пятно расплылось на его куртке. Я задохнулась собственным криком, но он застрял в горле колючим комом.
Человек умер. Прямо на моих глазах. Без суда и следствия. Статья 37 – необходимая оборона? Или превышение?
Мозг, истерзанный страхом, продолжал по инерции подкидывать юридические формулировки, пытаясь упорядочить безумие, но они рассыпались в прах.
– Сука! – взвизгнул Глинский.
Я увидела его лицо совсем близко. Маска галантного джентльмена сползла, обнажив оскал загнанного зверя.
Он понял, что просчитался. Рассчитывал, что Виктор приедет один, ослепленный любовью и страхом.
Но Аксенов привез армию. Он играл по своим правилам, и он пришел уничтожать.
Петр метнулся ко мне. Я дернулась, пытаясь переместиться за ствол дерева, но веревки держали крепко. Он схватил меня за волосы, резко запрокидывая голову назад. Боль пронзила шею, перед глазами поплыли черные круги.
– Стой! – заорал он, перекрывая шум перестрелки. – Прекратить огонь! Или я разнесу ей башку!
Холодная сталь ствола уперлась мне в висок.
Его рука дрожала. Это было страшнее всего. Палец на спусковом крючке мог дернуться от любого резкого звука.
Я замерла, опасаясь вздохнуть. Кожей чувствовала, как колотится его сердце, прижатого к моему плечу. От Глинского разило потом и дорогим коньяком – запахом смерти.
Выстрелы стихли не сразу. Сначала замолчал правый фланг, потом левый. Тишина навалилась на поляну тяжелым, ватным одеялом.
– Выходи, Аксенов! – прохрипел Петр, сильнее вдавливая ствол мне в кожу. – Я знаю, что ты здесь! Покажись, или твоя подстилка сдохнет прямо сейчас!
Я скосила глаза. Из-за стены света, созданной фарами джипов, отделилась фигура. Высокая, мощная, знакомая до каждой черточки.
Виктор.
Он шел медленно, не пригибаясь, опустив пистолет дулом вниз. Ветер трепал полы его одежды, открывая идеально белую рубашку – отличную мишень в ночи.
– Не надо… – прошептала я одними губами. – Витя, не подходи…
Но он шел. Прямо на нас. Под пулю.
– Отпусти ее, Петр, – голос Виктора звучал пугающе спокойно.
В нем не слышалось ярости, не чувствовалось страха. Только ледяная, металлическая уверенность, от которой у меня по спине побежали мурашки. Так говорят не с врагом. Так говорят с покойником.
– Она здесь ни при чем. Это наши дела.
– Ни при чем?! – истерически хохотнул Глинский. Его рука дернулась, и нож – откуда у него взялся нож? – сверкнул в другой руке. – Она твоя слабость! Твоя ахиллесова пята! Ты стал мягким! Сентиментальным! Раньше ты бы сжег этот лес вместе со мной и заложниками, лишь бы добиться цели. А теперь ты прибежал спасать бабу!
Он резанул ножом по веревкам, стягивающим мои руки за стволом дерева. Я почувствовала, как натяжение исчезло, но свободы это не принесло. Петр рывком развернул меня спиной к себе, используя как живой щит.
Левой рукой он сдавил мне горло, перекрывая кислород, правой продолжал держать пистолет у моего виска. Теперь я стояла лицом к Виктору. Между ними, как живая мишень, разделяющая двух волков.
Мои руки, онемевшие, с синими рубцами от веревок, безвольно повисли вдоль тела. Я могла бы попытаться ударить его локтем. Могла бы царапаться. Но дуло у виска – веский аргумент против геройства. Статья 39 – крайняя необходимость.
Я должна выжить. Я должна замереть.
Виктор остановился в десяти шагах от нас. Свет фар бил ему в спину, превращая его силуэт в темный монолит. Я не видела его глаз, но я чувствовала взгляд. Тяжелый, сканирующий. Он смотрел не на пистолет. Он смотрел на меня. Проверял, цела ли я. И в этом взгляде было столько боли и нежности, что у меня защипало в глазах.
– Ты жалок, Петр, – произнес Аксенов, делая еще один маленький шаг вперед. – Прячешься за спиной женщины. Это твой уровень? Это уровень «бизнесмена», которым ты себя считаешь? Ты хотел войны со мной. Ты ее получил. Так имей смелость принять бой, а не скулить, прикрываясь юбкой.
– Не учи меня жизни! – взвизгнул Глинский. Он сильнее прижал меня к себе. Меня тошнило от его близости. – Ты разрушил все! Ты перекрыл мне кислород! Ты уничтожил мои планы! Я заберу у тебя то, что ты любишь. Это справедливо, Витя. Око за око.
Глава 38
– Люблю? – Виктор усмехнулся. Это была страшная усмешка. – Ты переоцениваешь значение эмоций в моем мире. Но ты прав в одном. Я не люблю, когда трогают мою собственность. А она – моя. И документы на нее у меня в порядке, в отличие от твоих фальшивок.
Я вздрогнула. Собственность. Он снова это сказал. Даже сейчас, на краю могилы, он оставался собой. Циничным, властным собственником.
Но почему-то сейчас это слово не ранило. Оно звучало как обещание защиты. Как стена, за которой можно спрятаться.
– Твоя охрана, – Глинский кивнул головой в сторону леса, где в темноте прятались бойцы Виктора. – Пусть уберут оружие. Пусть выйдут на свет. Иначе я вышибу ей мозги, и ты будешь собирать ее по кускам. Считаю до трех. Раз…
– Хорошо, – Виктор поднял свободную руку ладонью вперед. – Не истери.
Он не обернулся. Он просто слегка повернул голову и громко, четко скомандовал:
– Опустить стволы! Всем назад! К машинам!
– Нет! – мой крик прорвался сквозь спазм в горле. – Витя, нет! Он убьет тебя! Не слушай его! Стреляйте! Плевать на меня, стреляйте!
Глинский ударил меня рукояткой пистолета по скуле. Вспышка боли ослепила меня на секунду. Голова мотнулась, во рту появился металлический привкус крови.
– Заткнись, тварь! – прошипел он.
Виктор дернулся, словно удар пришелся по нему. Его поза изменилась. Из расслабленной она стала пружинистой, готовой к прыжку. Но он сдержался.
– Я сказал – назад! – рявкнул он своим людям. – Это мой приказ!
Я слышала шорох в кустах. Слышала лязг затворов. Его люди подчинялись. Они отступали и оставляли его одного.
Одного против психопата с заложником.
Мое сердце рухнуло куда-то в желудок. Он действительно разоружался ради меня. Человек, который никогда не уступал, который ломал конкурентов через колено, сейчас поднимал руки вверх.
– Видишь? – Виктор развел руками, демонстрируя пустые ладони. Пистолет он медленно, двумя пальцами, положил на землю и оттолкнул ногой. – Я безоружен. Мои люди ушли. Только ты и я, Петр. Как в старые добрые времена. Ты же этого хотел? Сатисфакции. Личной. Публичной.
Глинский тяжело дышал мне в ухо. Я чувствовала, как его мозг лихорадочно работает. Он не верил. Он искал подвох. Но соблазн был слишком велик. Унизить Аксенова. Убить его своими руками, глядя ему в глаза, когда он беспомощен. Эго Глинского было раздуто до небес, и Виктор мастерски бил именно в эту точку.
– Думаешь, я дурак? – просипел Петр, но хватка на моем горле чуть ослабла. – Думаешь, я выйду на честный бой? Я пристрелю тебя как собаку, Витя. Прямо отсюда.
– Так стреляй, – Виктор сделал еще шаг. Теперь нас разделяло метров пять. Я видела каждую морщинку у него на лбу, видела капли пота на висках. Он был живой. Теплый. Реальный. – Но тогда ты никогда не узнаешь, почему она выбрала меня. Почему все выбирают меня, а не тебя. Ты так и останешься вторым номером. Тенью. Неудачником, который может победить только с помощью бабы.
Это был удар ниже пояса. Психологическая пощечина. Глинский зарычал. Его самолюбие, уязвленное годами поражений, взбунтовалось.
– Я?! Второй номер?! – заорал он, брызгая слюной. Пистолет на секунду отошел от моего виска, указывая на Виктора. – Да я тебя сделал! Я забрал у тебя все! Ты стоишь передо мной на коленях, Аксенов! Ты умоляешь!
– Я не умоляю, – голос Виктора стал тише, глубже. – Я предлагаю сделку. Ты отпускаешь Ирину. Она уходит к машине. И мы остаемся вдвоем. У тебя ствол. У меня ничего. Ты можешь убить меня. Но ты сделаешь это как мужчина, а не как трусливый шакал. Докажи, что у тебя есть яйца, Петр.
Время застыло. Я слышала, как ветер шумит в вершинах сосен, как остывает двигатель разбитого джипа. Я видела борьбу на лице Глинского. Страх боролся с гордыней. Прагматизм убийцы – с жаждой признания.
– Отпустить? – переспросил он, и в его глазах блеснул безумный огонек. – А зачем мне ее отпускать? Пусть посмотрит. Пусть увидит, как издыхает ее герой.
Глинский убрал руку с моего горла. Я судорожно вздохнула, хватая ртом холодный воздух. Он все еще держал меня за локоть, но пистолет теперь смотрел точно в грудь Виктору.
– Твои люди ушли? Точно?
– Проверь, – Виктор стоял неподвижно, как скала. Мишень в свете фар.
Петр толкнул меня в сторону. Грубо, сильно. Я упала на колени в грязь, разодрав ладони о камни.
– Вставай к дереву! – рявкнул на меня Глинский, не сводя глаз с Аксенова. – И не дергайся, или я прострелю ему колени перед тем, как кончить. Будешь смотреть, как он ползает.
Я поползла назад, к спасительной тени сосны, не в силах оторвать взгляда от этой сцены. Двое мужчин посреди леса. Один вооружен и полон ненависти. Другой безоружен и полон ледяного спокойствия.
Виктор даже не посмотрел на меня, когда я отползла. Его внимание сфокусировалось на Глинском. Он гипнотизировал его, удерживал зрительный контакт, не давая нажать на спуск сразу. Он тянул время.
Зачем? Чего он ждал? Ведь его люди ушли. Он сам приказал им уйти.
– Ну что, Витя? – Глинский взвел курок. Щелчок прозвучал в тишине как удар хлыста. с Давай поговорим. О прошлом. О том, как ты сломал мне жизнь. Помнишь девяносто восьмой? Помнишь Лизу?
Лиза. Имя прозвучало чужеродно в этом лесу. Призрак из прошлого, о котором я ничего не знала. Но я видела, как дрогнули желваки на скулах Виктора. Попал. Глинский знал, куда бить.
Я сидела в грязи, прижимая руки к груди. Под пальцами, сквозь испачканную ткань жакета, я чувствовала твердый прямоугольник телефона. Он все еще жил там. Мой маленький секрет. Моя единственная карта, которую я так и не разыграла.
Но что я могла сделать? Позвонить в полицию? Они уже едут, но они не успеют. Бросить телефон в Глинского? Смешно.
Я оказалась вынужденным зрителем на казни. И от этого бессилия мне хотелось выть.
Ветер качнул ветви сосен, и тени на лице Глинского пришли в движение, превращая его в искаженную маску дьявола.
Я слышала каждое слово, произнесенное в этой проклятой тишине, и каждое из них падало в мое сознание, как камень в стоячую воду, поднимая со дна ил старых, гниющих обид.
– Лиза? – голос Виктора был ровным, но в нем прорезался металлический скрежет, от которого у меня внутри все сжалось. – Ты до сих пор живешь девяносто восьмым? Серьезно, Петр? Столько лет прошло, а ты все еще комплексуешь?
– Не смей произносить ее имя своим поганым ртом! – взвизгнул Глинский. Пистолет в его руке плясал, дуло чертило в воздухе восьмерки, то указывая на грудь Виктора, то смещаясь в мою сторону. – Она была моей! Моей невестой! Пока ты, грязный ублюдок, не влез в наши отношения. Ты всегда брал то, что плохо лежит. Или то, что блестит. Ты запудрил ей мозги, купил ее своими деньгами, напускным авторитетом!
Я вжалась спиной в шершавую кору, стараясь стать невидимой. Мой юридический мозг, работающий на аварийных оборотах, автоматически квалифицировал услышанное.
Мотив. Личная неприязнь. Ревность, культивируемая десятилетиями. Это делало Глинского не просто расчетливым убийцей, а фанатиком. А с фанатиками нельзя договориться. С ними не работают сделки со следствием.
– Она не вещь, Петр, – устало произнес Аксенов, делая микроскопический шаг вперед. Он словно не замечал направленного на него оружия. – Она выбрала меня. Сама. Потому что ты был истеричкой и психопатом уже тогда. Она боялась тебя. А я просто дал ей возможность уйти.
– Ты подставил меня! – перебил его Глинский, брызгая слюной. – Ты сдал меня ментам! Я три года гнил на зоне из-за твоих показаний! Ты, мой партнер, мой друг... ты просто слил меня, чтобы забрать бизнес и бабу!
– Ты сел, потому что воровал из общака и спалился на обналичке, – холодно отрезал Виктор. – Я просто не стал тебя покрывать. Не стал лжесвидетельствовать ради крысы. Это был твой выбор. Твоя глупость. И твоя тюрьма.
– Заткнись! – заорал Петр. Эхо его крика метнулось по лесу, отражаясь от стволов.
Глинский тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под дорогим кашемировым пальто. Он выглядел жалким в своей ярости, но от этого – вдвойне опасным. Крыса, загнанная в угол, кусает больнее всего.
Он перевел взгляд на меня. В его глазах больше не было того наигранного джентльменства, с которым он подсаживал меня в машину на трассе. Там царила только черная, липкая ненависть.
– Я долго ждал, Витя, – прошипел он, и улыбка, скривившая его губы, была похожа на оскал черепа. – Я следил. Я ждал, когда ты ошибешься. Когда позволишь себе слабость. Твой сынок, Сережа... Тьфу, размазня. Об него даже руки марать противно. Дерьмо, а не мужик. Да и не принято у нас детей трогать. Кодекс, мать его... Но вот она...
Он шагнул ко мне. Дуло пистолета уставилось мне прямо в переносицу. Я замерла. Время остановилось.
