Текст книги "Развод без правил (СИ)"

Автор книги: Вера Главная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Глава 42

Она схватила меня за руку, пытаясь вытолкнуть из палаты. Ее ногти впились мне в кожу. Я попыталась вырваться, но она вцепилась мертвой хваткой.

– Антонина! – голос Виктора прозвучал не громко, но в нем было столько ледяной ярости, что воздух в палате, казалось, замерз. – Убери от нее руки.

Бывшая жена замерла, глядя на него с недоумением

– Витя, ты не понимаешь, – затараторила, меняя тон на заискивающий. – Она же враг! Она чуть не угробила тебя! Я же о тебе забочусь, я же люблю...

– Вон, – отрезал он. Одно короткое слово, упавшее как гильотина.

– Что?.. – Антонина попятилась, отпуская мою руку. – Витя, ты бредишь. Это наркоз. Тебе нужен покой, родные люди рядом, а не эта...

Виктор попытался приподняться, но гримаса боли исказила его лицо. Он рухнул обратно на подушки, тяжело дыша. Аппараты взвыли.

– Ирина, – он не смотрел на бывшую жену. Он смотрел на меня. – Вызови охрану.

Я замерла. Он просил меня. Не ее. Он давал мне оружие.

– Ты слышала? – я выпрямилась, чувствуя, как ко мне возвращается злость. Злость не на себя, а на эту женщину, которая смела устраивать истерики над умирающим. Мой голос окреп, в нем появились металлические нотки профессионального юриста. – Покиньте палату, Антонина Петровна. Немедленно.

– Да как ты смеешь... – начала она, задыхаясь от возмущения.

– Смею, – перебил бывшую Виктор. Его голос был тихим, но каждое слово вбивалось как гвоздь. – Отныне, Тоня, все вопросы... Абсолютно все... Касающиеся меня, моих денег, моего сына и внука ты решаешь через моего официального представителя. Через Ирину Львовну.

В палате повисла звенящая тишина.

Антонина побледнела так, что слой тонального крема стал похож на маску. Она поняла. Ее не просто изгоняли из палаты. Ее вышвырнули из круга доверия. Полностью лишали доступа к ресурсам. Он перерезал пуповину, которая питала ее амбиции годами.

– Ты... ты не можешь... – прошептала она, переводя взгляд с него на меня. В ее глазах был ужас. Ей придется просить. У меня. У той, кого она называла «обслугой».

– Я все могу, – Виктор закрыл глаза, показывая, что аудиенция окончена. – У меня есть адвокат. Говори с ней. А сейчас – пошла вон.

Антонина еще секунду стояла, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Потом развернулась на каблуках и вылетела из палаты, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.

Я осталась стоять, ошеломленная. Внутри меня все трепетало. Он не просто защитил меня. Он возвысил меня, поставил меня выше семьи, выше прошлого, выше условностей. Он вручил мне власть над той, кто пытался меня уничтожить.

Я подошла к кровати и снова взяла его за руку. Теперь я держала ее уверенно – имела на это право. Доверенность мне выдали не на бумаге – ее подписали на крови.

– Ты сумасшедший, Аксенов, – прошептала я, чувствуя, как губы расплываются в нервной, но счастливой улыбке. – Ты же понимаешь, что она теперь меня со свету сживет?

Он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня с той самой невыносимой, самоуверенной иронией, за которую я его ненавидела. И которую любила теперь до безумия.

– Пусть попробует, – хрипло выдохнул он. – У меня хороший адвокат. А у тебя очень... очень злой клиент.

Дни в больнице слились в одну сплошную серую ленту, пропитанную запахом хлорки и моим собственным страхом. Но момент выхода врезался в память с четкостью судебного протокола.

Виктор отказался от кресла-каталки.

Конечно. Кто бы сомневался.

Он стоял у дверей клиники, бледный до синевы, с испариной на лбу, но прямой, как мачта корабля во время шторма. Его шатало. Я видела, как дрожат его руки, застегивая пуговицу пальто, скрывающего свежие бинты, но знала: попытайся я его поддержать, он оттолкнет. Гордыня – его вторая группа крови. Резус-положительная.

Мы сели в машину. Не в тот джип-убийцу, а в мягкий, пахнущий дорогой кожей седан. Я забилась в угол, опасаясь его задеть, причинить боль, но он сам придвинулся. Его рука, тяжелая и горячая, накрыла мою ладонь.

Жест человека, проверяющего, на месте ли его якорь.

Я не отдернула руку. Наоборот, вцепилась в нее в ответ, нарушая все правила личной безопасности, которые сама же и писала годами.

– Домой, – бросил он водителю.

Домой. Слово резануло слух. Раньше этот особняк ассоциировался у меня с тюрьмой. Местом, где стены дышали холодом, а «умный дом» следил за каждым вздохом.

Я ждала, что меня накроет паника, как только ворота сомкнутся за нашей спиной. Но когда машина въехала во двор, я почувствовала, как разжимается пружина внутри, скрученная до предела в том лесу.

Стены те же. Бетон, стекло, минимализм. Но теперь я знала: бетон может выдержать осаду, стекло – пуленепробиваемое, а человек, который построил эту крепость, поймал пулю, предназначенную мне.

Субъективная сторона преступления изменилась. Мотив переквалифицирован. Это больше не тюрьма. Это убежище.

Мы вошли в холл. Тишина. Никакой Антонины, никаких истерик. Только стерильная чистота и запах озона. Виктор тяжело опустился на диван в гостиной, прикрыв глаза. Я видела, как пульсирует жилка у него на виске. Ему было больно. Адски больно. Но он молчал.

– Тебе надо лечь, – мой голос звучал жалко, надтреснуто.

– Успею, – он открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был ясным, цепким. Никаких следов наркоза. – Нам надо поговорить, Ира. О юрисдикции.

Я напряглась. Рефлекс адвоката: жди подвоха. Сейчас он скажет, что шоу окончено, он уезжает в Лондон, на Мальдивы или в преисподнюю, а мне выпишет чек и отправит восвояси.

– Я не уезжаю, – произнес он, словно прочитав мои мысли. – Лондон подождет. Мои активы там работают автономно. А здесь... Здесь у меня появился незаконченный проект.

– Какой проект? – я сглотнула, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечетку.

– Ты.

Он потянулся к столику и взял папку, которую я раньше не заметила. Протянул мне. Я взяла ее осторожно, как будто она могла взорваться. Внутри лежал трудовой договор.

Я пробежала глазами по строкам. Должность: Руководитель юридического департамента холдинга Аксенова. Полномочия: неограниченные. Оклад... Я моргнула. Цифра была неприличной. Глинский со своими подачками выглядел на этом фоне мелким карманником.

– Это не «золотая клетка», Ирина, – тихо сказал Виктор, наблюдая за моей реакцией. – Это партнерство. Мне нужен не просто юрист. Мне нужен человек, который смог меня почти уничтожить. Твой мозг – опасное оружие. Я предпочитаю, чтобы он был наведен на моих врагов, а не на меня. И я готов за это платить. Рыночную цену. Плюс премия за... Лояльность.

Я смотрела на него и понимала: он снова играет. Но теперь с открытыми картами. Виктор не запирает меня в четырех стенах. Он дает мне власть, карьеру, о которой я мечтала, но на своих условиях. Это была сделка с дьяволом, но этот дьявол только что прошел через ад ради меня.

Глава 43

– Я согласна, – выдохнула, закрывая папку. – Но с одной поправкой. Никакого контроля над моей личной жизнью. Никаких жучков в телефоне. Никакой охраны в туалете.

Он усмехнулся. Уголки глаз собрались в морщинки. Он выглядел уставшим, но довольным.

– Договорились. Но сегодня у нас другое мероприятие. Собирайся. Мы едем ужинать.

– Ты сумасшедший! – я вскочила. – У тебя швы! Тебе нельзя вставать! Какой ресторан?!

– Тот, который я купил на этот вечер, чтобы там не было никого, кроме нас, – он с трудом поднялся, морщась от боли, но отмахнулся от моей протянутой руки. – Не спорь со мной, адвокат. Решение обжалованию не подлежит. Я хочу увидеть тебя не в больничном халате и не в грязи. Я хочу увидеть женщину, ради которой чуть не сдох.

Через час мы приехали в ресторан – старое, респектабельное место в центре, с тяжелыми бархатными портьерами и приглушенным светом.

Зал был пуст. Абсолютно пуст. Только один столик в центре, сервированный на двоих, и рояль в углу, за которым сидел пианист. Когда мы вошли, он начал играть. Мягкий, тягучий джаз. Тот самый, который мы слушали в его виниловой комнате.

Виктор переоделся в черный костюм, который сидел на нем безупречно, скрывая бинты. Я надела то единственное приличное платье, которое уцелело в гардеробе, купленном им же. Темно-синее, шелковое, струящееся по телу, как вторая кожа. Я чувствовала себя странно. Красивой. Желанной. И совершенно беззащитной перед его взглядом.

Мы ели молча. Изысканная еда, дорогое вино – но я не чувствовала вкуса. Я чувствовала только его присутствие. Он заполнял собой все пространство.

Когда заиграла медленная, хриплая композиция, Виктор встал и протянул мне руку. Я видела, каких усилий ему стоит держаться прямо.

– Потанцуй со мной, – прозвучала просьба, замаскированная под приказ.

– Витя, тебе больно... – начала я.

– Мне будет больнее, если ты откажешь.

Я подошла к нему. Он положил руки мне на талию – осторожно, но уверенно. Я обняла его на плечи, чувствуя под дорогой тканью пиджака жесткость мышц и тепло его тела. Мы двигались медленно, едва переступая ногами.

Он притянул меня ближе. Я почувствовала запах его парфюма – сандал, табак и что-то неуловимо резкое, мужское. Моя голова сама собой опустилась ему на плечо. Я слышала, как бьется его сердце.

Ровное. Сильное. Сердце, которое я чуть не остановила.

– Ты дрожишь, – прошептал он мне в макушку.

– Я боюсь, – призналась честно.

– Меня?

– Себя. Того, что я чувствую.

Он остановился. Поднял мою голову за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. В полумраке ресторана они казались черными провалами, в которых можно исчезнуть без следа.

– Не бойся, – его голос звучал тихим обволакивающим бархатом. – Я не причиню тебе вреда. Уничтожу любого, кто попытается. Даже если это буду я сам.

Он наклонился. Медленно, давая мне шанс отступить. Шанс подать ходатайство об отводе. Но я подалась вперед, навстречу неизбежному.

Его губы коснулись моих. Сначала нежно, почти невесомо, пробуя на вкус, спрашивая разрешения. Но когда я ответила, когда мои губы раскрылись, впуская его, нежность сменилась голодом.

Он превратился поцелуй-пожар. Поцелуй-клеймо. В нем скопилась вся не выплеснутая ярость, страх потери, страсть, которую мы подавляли неделями.

Земля ушла из-под ног. Если бы он не держал меня, я бы упала. Я вцепилась в его плечи, прижимаясь к нему всем телом, забыв про его рану, забыв про все на свете.

Мы вернулись в дом не как союзники. Мы вернулись как любовники, чья страсть закалилась в огне перестрелки. Подъем по лестнице показался мучительным и долгим – каждый шаг отдавался болью. Я видела это по тому, как белели его губы, но он не позволил мне помочь. Он хотел дойти сам. Довести меня сам.

Дверь спальни захлопнулась, отрезая остальной мир. Остались только мы. Полумрак, свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь жалюзи, и тишина, полная ожидания.

Я сама расстегнула его рубашку. Мои пальцы дрожали, пуговицы не поддавались, но я не спешила. Когда ткань упала на пол, я увидела повязку. Белую, чистую, закрывающую левую половину груди. Под ней скрывался шрам – цена моей жизни. Я коснулась бинта губами, чувствуя, как он резко втянул воздух.

– Осторожно... – прохрипел он.

– Я буду нежной, – пообещала, поднимая взгляд. – Ты будешь лежать. А я буду... Любить тебя.

Эта ночь не походила на пошлые романы. В ней было много боли – физической для него, душевной для меня. Но в ней сквозила такая пронзительная, обнаженная искренность, от которой хотелось плакать.

Когда он вошел в меня, я не чувствовала себя побежденной. Я чувствовала себя наполненной. Целой. Словно недостающий фрагмент картины встал на место с громким щелчком.

Его руки на моем теле больше не казались кандалами. Его шепот, срывающийся на стон, звучал лучшей музыкой, чем любой джаз. Я растворялась в нем, теряла границы своего «я», и, к своему ужасу и восторгу, понимала: мне это нравится.

Мне нравится быть слабой рядом с ним. Мне нравится не принимать решений. Мне нравится просто быть женщиной, которую хочет этот невероятный, жестокий и нежный мужчина.

Под утро, когда небо за окном начало сереть, я лежала у него на плече, слушая его дыхание. Он спал, тяжело и глубоко, рука собственнически лежала на моем бедре даже во сне. Я смотрела на его профиль – резкий, волевой, смягченный сном – и понимала, что проиграла суд. Окончательно и бесповоротно.

Я влюбилась. Не как разумная женщина в тридцать лет, а как девчонка. До одури. До потери пульса. Я любила его шрамы, его диктаторские замашки, его запах, его способность убить за меня и умереть за меня.

Глинский предлагал мне свободу. Виктор предложил мне себя. И оказалось, что свобода – это пустышка. Холодный сквозняк в пустой квартире. А здесь, под этой тяжелой рукой, в этом доме-крепости, я впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему свободной. Свободной от страха. Свободной от одиночества.

Я осторожно поцеловала его в плечо. Он не проснулся, только крепче прижал меня к себе. И я закрыла глаза, проваливаясь в сон с улыбкой на губах. Завтра будет новый день. Будут новые битвы, суды, работа в его империи, война с Антониной. Но это будет завтра. А сейчас я дома. И я счастлива.

Эпилог

Счастье – понятие юридически ничтожное. Его нельзя пришить к делу, нельзя заверить у нотариуса, и, как выяснилось, у него нет срока исковой давности.

Оно испарилось ровно через три месяца, оставив после себя лишь горький привкус желчи и унитаз, который стал моим единственным собеседником в шесть утра. Меня вывернуло наизнанку с такой силой, будто организм пытался исторгнуть из себя не завтрак, а саму душу.

Беременна.

Это слово пульсировало в висках набатом, заглушая шум воды. Я сидела на холодном кафеле ванной комнаты, сжимая в руке пластиковую палочку с двумя ярко-красными полосками.

Тест выдал не просто положительный результат. Он стал обвинительным приговором моей наивности.

Восемь недель.

Врач в частной клинике, куда я помчалась, едва уняв дрожь в руках, подтвердила срок с равнодушной улыбкой. Восемь недель. Математика не сходилась. Дебет с кредитом не плясал.

Я пила таблетки. Пила их с педантичностью маньяка, по будильнику, не пропуская ни дня. В этом заключалась моя единственная линия обороны, мой последний бастион контроля над собственным телом в этом доме, где даже температура воздуха регулировалась с планшета Виктора.

Внезапная догадка прошила мозг раскаленной иглой. Я вспомнила его взгляд. Тот самый, которым он провожал каждое мое утреннее действие. Как он заботливо подавал мне стакан воды и блистер. Как улыбался, когда я глотала крошечную пилюлю.

«Витамины, – говорил он, заказывая доставку лекарств из своей проверенной аптеки. – Здоровье – это актив, Ира».

Актив. Он управлял моим циклом так же, как управлял котировками акций. Организм не устроил мне сбой. Случилась спланированная диверсия. Прямой умысел.

Статья, черт бы ее побрал, мошенничество в особо крупных размерах, совершенное группой лиц по предварительному сговору – его и его чертовой одержимости контролем.

Я влетела в офис холдинга «Аксенов Групп» фурией, не замечая никого вокруг. Секретарша в приемной попыталась встать, что-то пролепетать про совещание, про инвесторов из Китая, но я прошла сквозь нее, как ледокол через тонкий лед.

Охрана дернулась, но узнав меня – теперь уже не просто любовницу босса, а начальника юридического департамента с правом подписи, – отступила.

Мой новый «Мерседес», купленный на деньги, выбитые с Глинского, стоял брошенный прямо у входа, перекрывая выезд.

Плевать. Пусть эвакуируют. Пусть хоть взорвут. У меня внутри тикал свой собственный часовой механизм, и до взрыва оставались секунды.

Я распахнула тяжелые дубовые двери конференц-зала с таким грохотом, что они ударились о стены.

Тишина наступила мгновенно. Дюжина мужчин в дорогих костюмах замерла, повернув головы в мою сторону. За длинным столом переговоров сидели акулы бизнеса, китайские партнеры, переводчики.

Во главе стола возвышался Виктор. Он что-то говорил, жестикулируя ручкой, но при моем появлении замолчал. Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнула искра узнавания.

Он знал. Он ждал этого момента. Он просчитал всё, кроме, пожалуй, степени моей ярости.

– Ирина Львовна? – его голос звучал ровным, бархатным елеем, с легкой ноткой удивления, от которой мне захотелось запустить в него степлером. – У нас закрытое совещание. Случилось что-то, требующее немедленного юридического вмешательства?

– Случилось! – рявкнула я, проходя через весь зал. Каблуки цокали по паркету, как удары молотка судьи. – Случилось преступление, Виктор Андреевич! Грубое нарушение прав человека! Вмешательство в личную жизнь и причинение вреда здоровью!

Китайцы переглянулись. Переводчик побледнел и начал что-то шептать им на ухо. Аксенов даже бровью не повел. Он откинулся в кресле, сложив руки на груди, и смотрел на меня с тем самым выражением, с которым смотрят на любимого, но капризного ребенка.

– Я так понимаю, речь идет о внутренней политике компании? – спросил он, и уголок его рта дернулся.

– Речь идет о таблетках! – я швырнула на полированную поверхность стола смятый лист заключения УЗИ и тот самый пластиковый тест. Он проскользил по столешнице и остановился прямо перед его носом. – Ты подменил их! Не смей отпираться! Я знаю, что это ты! Ты заказывал доставку! Ты контролировал аптечку! Что это было, Витя? Глюкоза? Мел? Пустышки?!

Кто-то из совета директоров закашлялся. Повисла звенящая пауза, в которой было слышно, как гудят серверы в соседней комнате. Я стояла над ним, дыша тяжело и прерывисто, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Меня трясло. Не от страха. От бессилия. От того, что он снова выиграл, даже не вступая в игру. Он лишил меня выбора. Он решил за меня самое главное.

Виктор медленно взял лист бумаги. Пробежал глазами по строкам. Его лицо изменилось. Ледяная маска делового человека треснула, и сквозь нее проступило что-то теплое, торжествующее, почти мальчишеское.

Он поднял на меня глаза, и в них плескалось такое неприкрытое счастье, что моя ярость споткнулась.

– Фолиевая кислота, – спокойно произнес он, словно мы обсуждали поставку цемента. – И комплекс витаминов для подготовки организма к беременности. Я консультировался с лучшими репродуктологами. Они сказали, что это полезно.

– Полезно?! – взвизгнула я, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. – Ты называешь обман пользой? Это мое тело, Аксенов! Мое! Ты не имел права! Это репродуктивное насилие! Я могу подать на тебя в суд! Я могу тебя уничтожить!

– Можешь, – согласился, поднимаясь с кресла. Он был огромным, подавляющим, заполняющим собой все пространство. – Но зачем? У нас есть результат. Восемь недель, Ирина. Сердце уже бьется. Ты слышала?

– Не заговаривай мне зубы! – я отступила на шаг, выставляя руку вперед. – Ты манипулятор! Ты тиран! Ты решил привязать меня окончательно? Думал, я сбегу? Думал, контракта и высокой зарплаты мало?

– Думал, что ты будешь тянуть, – он обошел стол и направился ко мне. Партнеры следили за этой сценой, как за захватывающим спектаклем. Им было плевать на график. Тут решалась судьба империи. – Ты бы искала оправдания. Карьера, возраст, нестабильная ситуация с Глинским... А я не хотел ждать. Мне скоро пятьдесят, Ира. Я хочу успеть научить сына драться. Или дочь – управлять всем этим бедламом.

– А меня ты спросил?! – мой голос сорвался на шепот.

Злость уходила, уступая место панике. Я беременна. От него. От человека, который подменил таблетки, чтобы получить наследника. Это было чудовищно. И это было так похоже на него.

Он подошел вплотную. Я чувствовала жар его тела, запах парфюма, который теперь вызывал не только желание, но и легкую тошноту – спасибо гормонам.

Он не коснулся меня. Виктор просто стоял рядом, стеной, отгораживающей меня от остального мира.

– Я знал, что ты будешь злиться, – тихо сказал он, глядя мне в глаза. – Я готов принять любой иск. Любую компенсацию. Но я не жалею. Ни на секунду. Этот ребенок – лучшее, что я сделал в жизни после того, как закрыл тебя собой от пули.

Его слова ударили под дых. Лес. Выстрел. Кровь на моих руках. Он уже однажды умер за меня. А теперь он дал мне новую жизнь.

Какой суд в мире сможет это взвесить? Какая статья кодекса опишет эту патологическую, удушающую, но абсолютную любовь?

– Ты невыносим, – выдохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Ты просто чудовище, Аксенов.

– Я знаю, – он улыбнулся, и эта улыбка сделала его моложе лет на десять. – Но у этого чудовища есть план по реабилитации.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака. Я напряглась.

Пистолет? Документы?

Нет. Он достал маленькую бархатную коробочку. Темно-синюю, как мои сны.

Китайцы зашептались громче. Кто-то даже достал телефон, чтобы снять происходящее. Я замерла, глядя на эту коробочку как на бомбу.

– Это... – начала я, но язык прилип к небу.

– Это не таблетки, – усмехнулся он. – Это предложение о слиянии. Бессрочном. Без права расторжения.

Виктор Андреевич Аксенов, владелец заводов, газет, пароходов и моего истерзанного сердца, опустился на одно колено. Прямо здесь, на паркете, перед советом директоров, игнорируя свой статус, гордость и больную грудь, которая, я знала, все еще ныла на погоду.

Он открыл коробочку. Бриллиант сверкнул так ярко, что мне показалось, он выжег мне сетчатку. Огромный камень, чистой воды, в классической оправе. Не пошлый, не кричащий – идеальный. Как и все, что он делал, когда не пытался меня убить или обмануть.

– Ирина Львовна Яровая, – произнес он громко, чтобы слышали все, включая переводчика, который теперь тараторил с пулеметной скоростью. – Ты выйдешь за меня? У нашего ребенка должен быть отец. И желательно, чтобы у этого отца были законные права на воспитание матери.

– Ты... – я задохнулась от возмущения и восторга одновременно. – Ты даже сейчас пытаешься оформить сделку!

– Профессиональная деформация, – он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах я видела не власть. Я видела мольбу. Он боялся. Великий и ужасный Аксенов боялся, что я скажу «нет».

В зале повисла тишина. Все ждали вердикта. Я посмотрела на его поседевшие виски, на шрам, скрытый под рубашкой, на эту руку, протягивающую мне кольцо.

Мой тиран. Мой спаситель. Мой обманщик. Отец моего ребенка.

Могла ли я отказать? Теоретически – да. Я могла развернуться, уйти, подать в суд, сделать аборт (нет, об этом я даже подумать не могла).

Но практически... Я любила его. Я любила его больную логику, его гиперконтроль, его способность решать проблемы, которые он сам же и создавал. Это была ловушка. Золотая клетка захлопнулась окончательно. Но, черт возьми, это была самая уютная клетка в мире.

– Ты подонок, Аксенов, – сказала я дрожащим голосом, протягивая ему руку. – Циничный, расчетливый подонок.

– Это «да»? – уточнил он, не вставая.

– Это «да», – выдохнула я, и по щекам потекли слезы. – Но учти: брачный контракт буду составлять я. И там будет пункт о том, что ты больше никогда, слышишь, никогда не лезешь в мои лекарства!

– Обещаю, – он надел кольцо мне на палец. Оно село идеально. Разумеется. Он знал мой размер. Он знал обо мне все.

Виктор поднялся и притянул меня к себе. Зал взорвался аплодисментами. Китайцы хлопали, улыбаясь во все тридцать два зуба. Совет директоров облегченно выдохнул – кризис миновал, акции не упадут. А я уткнулась лицом в его пиджак, вдыхая родной запах, и чувствовала, как его рука собственнически ложится мне на живот, накрывая еще невидимую, но уже существующую жизнь.

– Ты моя, – прошептал он мне в макушку. – Теперь навсегда. Без вариантов.

– Твоя, – признала я поражение, которое ощущалось как самая главная победа. – Но ты все равно будешь спать на диване сегодня.

– Как скажешь, любимая, – хмыкнул он, и я поняла, что ни на каком диване он спать не будет. И самое страшное – я сама этого не захочу. Потому что, несмотря на всю свою независимость, феминизм и юридическую грамотность, я хотела быть именно здесь. В его руках. Под его контролем. В его жизни. И это было преступно хорошо.

– Господа, – Виктор повернулся к залу, не разжимая объятий. – Совещание окончено. У меня... Семейные обстоятельства. Все свободны.

Он подхватил меня на руки, как пушинку, наплевав на советы врачей не поднимать тяжести, и понес к выходу. Я положила голову ему на плечо, глядя на сверкающий бриллиант на пальце, и подумала, что Глинский получил срок, а я получила пожизненное.

И, кажется, мне нравилась моя тюрьма. Особенно с учетом того, что начальник тюрьмы только что пообещал лично делать мне массаж ног следующие семь месяцев. И я прослежу, чтобы этот пункт был выполнен неукоснительно. Закон есть закон. Даже если этот закон – любовь.