Текст книги "Развод без правил (СИ)"

Автор книги: Вера Главная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 25

В комнате повисла звенящая тишина. Ковалев смотрел на меня, и впервые в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение. Или опаску. Он понял, что перед ним не «девочка Виктора», а профессионал, который знает, куда бить.

– Мы рассмотрим ваши доводы, – процедил он сквозь зубы, захлопывая свою папку. – Но знайте: Виктор Андреевич этого не простит. Вы объявили войну не тому человеку.

Когда мы вышли из переговорной, меня трясло. Высокое перенапряжение понемногу отпускало мышцы, оставляя после себя ватную слабость. Я прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь унять сердцебиение, которое колотилось где-то в горле.

– Ты была великолепна, – раздался над ухом голос Петра. Он стоял рядом, довольный, как кот, объевшийся сметаны. – Видела лицо Ковалева? Он не ожидал такого отпора.

– Это еще не победа, – выдохнула я еле слышно, закрывая глаза. Перед внутренним взором все еще стояло лицо адвоката, полное презрения. – Они быстро перегруппируются. Виктор теперь знает, что я не блефую. И он усилит давление.

– Пусть, – Глинский положил руку мне на плечо, и этот жест, призванный успокоить, показался мне тяжелым, как могильная плита. – Теперь ты под моей защитой. Я не дам тебя в обиду. Но ты должна понимать: Аксенов воспринимает иск, как личное оскорбление. Он считает тебя своей собственностью, которая взбунтовалась. Он будет мстить именно тебе, Ирина. Не фирме, не мне – тебе.

Глинский мастерски нажимал на нужные кнопки, раздувая угли моей ненависти. Каждое слово падало на благодатную почву моих страхов. Да, Виктор не умел прощать. Да, он считает меня вещью. И то, что сегодня его юристы пытались смешать меня с грязью, произошло по прямому приказу Аксенова. Это он хотел унизить меня публично. Это он диктовал те слова про «отвергнутую женщину».

– Я готова, – повторила, открывая глаза. В них не осталось слез, только сухой, колючий лед. – Я заставлю его пожалеть о том дне, когда он решил, что может купить меня.

Мы спустились в холл бизнес-центра. Огромное пространство атриума, отделанное мрамором и стеклом, было заполнено людьми. Офисный планктон спешил на обед, курьеры сновали с пакетами, жизнь кипела. Я шла рядом с Петром, чувствуя себя отстраненной от этой суеты, словно находилась в скафандре. Мой мир сузился до размеров юридической войны.

И вдруг я споткнулась. Просто забыла, как дышать.

У вращающихся дверей, в окружении плотного кольца охраны, стоял он. Виктор.

Время, казалось, свернулось в тугую спираль и замерло. Звуки исчезли, размытые в белый шум. Остался только он. Высокий, мощный, в идеально сидящем темно-сером пальто, которое делало его похожим на скалу. Аксенов не смотрел на часы, не говорил по телефону. Он смотрел на меня.

Между нами было метров двадцать, но этот взгляд преодолел расстояние мгновенно, как удар тока. Я не увидела в его глазах гнева или ярости проигравшего. Там царила тьма. Густая, тяжелая, собственническая тьма. Он смотрел так, словно я была не врагом, которого нужно уничтожить, а сбежавшим зверем, которого он загнал в угол и теперь решал, как именно наказать.

Беспощадный взгляд жег кожу, проникал под одежду, сдирал мою новую броню, оставляя голой и беззащитной. Я вспомнила его руки на своем теле, вспомнила поцелуй у бассейна, и меня накрыло волной стыда и паники. Он не отпускал меня. Даже здесь, в центре людного холла, под защитой Глинского, я чувствовала себя его пленницей.

– Не смотри на него, – резко прошипел Петр, хватая меня за локоть и увлекая в сторону, к лифтам парковки. – Он провоцирует тебя. Хочет, чтобы ты испугалась.

Но я не могла оторвать взгляд. Виктор не сделал ни шага навстречу. Он просто стоял и смотрел, испепеляя меня этим невыносимым, тяжелым вниманием. Его лицо оставалось бесстрастным, но в напряжении его челюстей, в том, как он сжимал кожаные перчатки в кулаке, читалась сдерживаемая буря. Он видел меня рядом с Петром, и я знала, что в его кодексе чести это приравнивается к предательству высшей меры.

– Идем! – Глинский силком потащил меня за собой, закрывая спиной от взгляда Аксенова.

Мы нырнули в боковой коридор, и только когда стена отрезала меня от фигуры Виктора, я смогла выдохнуть. Воздух с сипом вырвался из легких, колени подогнулись.

– Ты видела, как он смотрел? – процедил Петр, нажимая кнопку вызова лифта с такой силой, что пластик хрустнул. – Как на мясо. Или вещь, которую украли. Он болен, Ирина. Он одержим тобой.

– Я знаю, – прохрипела неожиданно севшим голосом, чувствуя, как внутри разливается холодная, липкая ненависть. Ненависть к нему, к его власти, к тому, что даже один его взгляд способен превратить меня в дрожащую тварь. – Он думает, что может меня запугать.

– Мы не дадим ему такого шанса, – Петр развернулся ко мне, исполнившись решительности. – С этого момента ты не делаешь ни шагу без охраны. Я удваиваю твою безопасность. Два бойца круглосуточно. Один у двери квартиры, второй с тобой в машине. Никаких прогулок в одиночестве, никаких походов в магазин.

– Я не хочу в новую клетку! – мгновенно вспыхнула возмущением. – Я сбежала от него не для того, чтобы ходить под конвоем у тебя!

– Это не клетка, Ирина, а бронежилет! – рявкнул он, впервые повысив голос. – Ты не понимаешь? После того, что ты сделала сегодня в переговорной, после выдвинутого иска Виктор не остановится. Он перейдет к силовым методам. Ты хочешь, чтобы тебя снова запихнули в машину и увезли в неизвестном направлении? Или, может быть, хочешь, чтобы тебя нашли в канаве как «предупреждение» мне?

Его слова хлестали правдой. Я вспомнила взрыв машины. Вспомнила кипяток в квартире. Глинский прав: Виктор способен на все. Моя свобода обходилась невероятно дорого, и платой за нее была постоянная оглядка.

– Хорошо, – сдалась я, опуская плечи. – Пусть будет охрана.

– Вот и умница, – голос Петра мгновенно смягчился, сделавшись вкрадчивым и заботливым. – Я делаю это ради тебя. Мы должны быть умнее. И жестче. Ты сегодня выиграла бой, но война только началась. Поверь, лучший способ защититься от такого зверя, как Аксенов – пристрелить его. Юридически, конечно.

Лифт тренькнул, открывая двери в темное чрево подземной парковки. Я шагнула внутрь, чувствуя себя солдатом, который добровольно надевает кандалы ради призрачной победы. Образ Виктора все еще стоял перед глазами.

Его взгляд обещал не просто месть. Он кричал о возвращении. И от этого обещания у меня стыла кровь в жилах. Он не отступится. Значит, я должна ударить так сильно, чтобы он не поднялся. Необходимо уничтожить его раньше, чем он снова доберется до меня.

Глава 26

Заседание по рассмотрению ходатайства об обеспечительных мерах назначили на следующее утро. Городской Арбитражный суд – место, где умирают надежды, – встретил меня гулким эхом шагов и равнодушием мраморных стен.

Я шла по коридору, чувствуя, как каждый удар каблука отдается в позвоночнике болезненной вибрацией. Рядом со мной, плечом к плечу, шагал юрист из команды Глинского, молодой, хищный, с папкой, набитой документами, которые я готовила всю ночь.

Но я его не замечала. Зрение сузилось до туннельного, в конце которого маячила массивная дверь зала заседаний. Я знала, кто ждет меня за ней. Чувствовала его присутствие кожей, как чувствуют приближение грозового фронта – по наэлектризованным волоскам на руках, по внезапной тяжести в затылке, по металлическому привкусу на языке.

Вдох. Выдох. Не падать.

Мы вошли в зал, и воздух мгновенно сделался вязким, словно его заменили глицерином. Виктор сидел там, за столом ответчика, монументальный и неподвижный, как скала, о которую разбиваются корабли. Темно-синий костюм, идеальная белизна рубашки, и этот невыносимый, тяжелый разворот плеч.

Он не обращал внимания на Ковалева, который суетливо перебирал бумаги. Виктор сосредоточился на входной двери. Ждал меня. Когда наши взгляды встретились, меня словно ударило током в солнечное сплетение. В его глазах я не заметила даже тени страха перед потерей активов. Аксенов излучал темную бездну спокойствия, от которой у меня подкосились ноги. Он смотрел на меня, а как на свою сбежавшую, нашкодившую собственность, которую рано или поздно вернут в стойло.

– Прошу всех встать, – бесстрастный голос секретаря прорезал тишину, спасая меня от этого гипнотического плена.

Судья, уставшая женщина с лицом, лишенным возраста и эмоций, начала заседание. Процесс постепенно набирал обороты, скрежетая шестеренками бюрократической машины.

Я слышала свой голос словно со стороны – сухой и четкий, профессионально модулированный. Я цитировала статьи АПК РФ, ссылалась на пункт 2 части 1 статьи 91, говорила о необходимости предотвращения причинения значительного ущерба заявителю.

Мои аргументы не вызывали сомнений. Я говорила о выводе активов, о фиктивных сделках, о рисках неисполнения будущего судебного акта. Каждое слово забивало гвоздь в крышку гроба его империи.

Но внутри меня бушевал пожар. Я чувствовала на себе взгляд Виктора каждую секунду. Он не слушал судью. Не обращал внимания на моего коллегу. Он изучал меня. Скользил взглядом по строгому костюму, по сжатым в кулак пальцам, по пульсирующей жилке на шее.

Заседание превратилось в пытку.

– Истец предоставил убедительные доказательства того, что непринятие этих мер может затруднить или сделать невозможным исполнение судебного акта, – чеканила я, стараясь не смотреть в его сторону. – Счета компании «ВА-Групп» используются для транзитных операций, имеющих признаки легализации средств, полученных преступным путем. Мы просим наложить арест на денежные средства в пределах цены иска.

Ковалев вскочил, брызжа слюной и возмущением, называя наши доводы голословными, абсурдными, построенными на домыслах. Он работал на публику, работал на судью. Но Виктор молчал. Он лишь слегка откинулся на спинку стула, и в уголке его рта залегла тень усмешки. Страшной, понимающей усмешки.

Он словно говорил мне без слов: «Ты думаешь, это игра? Думаешь, что ты управляешь ситуацией, девочка?».

Молчание Аксенова давило сильнее, чем любые крики. Оно проникало в поры, отравляя мою уверенность. Я вдруг почувствовала себя маленькой, голой и беззащитной перед этим монстром, несмотря на всю мощь юридической машины Глинского за моей спиной.

Суд удалился в совещательную комнату.

Тишина в зале стала оглушительной. Мой коллега что-то шептал мне, поздравляя с блестящим выступлением, но я не могла разобрать слов. Кровь шумела в ушах.

Я рискнула поднять глаза. Виктор все так же неотрывно смотрел на меня. Единственное, что себе позволил, – медленно, демонстративно поднять руку и перевести взгляд сначала на часы, а затем снова перевел на меня. Жест хозяина, который отмерил время прогулки своей собачонки.

Меня замутило. Я схватила сумочку, чувствуя острую необходимость глотнуть воздуха, иначе меня просто вырвет прямо на стол с гербом.

– Я выйду, – хрипло бросила коллеге. – Мне нужно попить воды.

Я вылетела в коридор, едва не сбив с ног пристава. Прохладный воздух холла немного остудил пылающие щеки, однако руки предательски дрожали. Я прислонилась лбом к холодному стеклу окна, глядя на серую улицу. Там, внизу, текла жизнь, в которой не было этих чудовищных игр и страха, не было Виктора. Почему я не могу быть там? Просто раствориться в толпе, исчезнуть.

Но я знала ответ. Я сама выбрала войну. Я сама нажала на спусковой крючок.

– Ты чересчур бледная, Ирина, – его голос прозвучал совсем рядом, низкий, бархатный, с нотками рокочущей угрозы. – Тебе не идет этот цвет. И этот костюм. Слишком жесткий. Ты прячешься в нем, как улитка в раковине.

Я резко развернулась, вжимаясь спиной в подоконник. Виктор стоял в двух шагах от меня.

Как он вышел так тихо? Где охрана?

Я огляделась в панике, но коридор неожиданно опустел. Охрана Глинского осталась у дверей зала, вероятно, решив, что внутри суда мне ничего не угрожало. Какая фатальная, идиотская ошибка.

Аксенов нависал надо мной, огромный, подавляющий, заполняющий собой все пространство. От него пахло дорогим табаком, сандалом и опасностью. Этот запах мгновенно перенес меня в особняк, в ту ночь, когда он сжег мою одежду.

– Не подходите, – прошипела я, выставляя перед собой руку в защитном жесте. – Я позову приставов. Я закричу.

– Кричи, – спокойно разрешил он, делая еще шаг. Теперь нас разделяло полметра. Я различила каждую морщинку у его глаз, в глаза бросился шрам над бровью. – Пусть все увидят, как истеричка-адвокат боится собственной тени. Ты ведь боишься, Ира?

– Вы – преступник, – голос предательски дрогнул. – Суд заморозит ваши счета. Ваша империя рухнет. Я уничтожу вас. Сотру в порошок за то, что вы сделали со мной. За клетку. За унижение.

– Ты уничтожаешь не меня, – он покачал головой, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на сожаление. Или брезгливость? – Ты уничтожаешь себя. Ты влезла в игру, правил которой не знаешь. Ты думаешь, Глинский – рыцарь в сияющих доспехах? Ты для него – наживка. Кусок мяса, который он бросил мне под ноги, чтобы посмотреть, как я буду рвать глотку.

– Не смейте так говорить о нем! – выкрикнула, чувствуя, как ярость вытесняет страх. – Петр спас меня! Он дал мне работу, дом, защиту! А вы? Вы сожгли мою машину! Вы заставили меня жить в страхе! Вы... Вы чудовище!

Виктор усмехнулся, но глаза его остались ледяными.

– Спас? – переспросил тихо. – Он подобрал тебя, потому что знал, где искать. Ты хоть на секунду включала свой хваленый аналитический мозг, Яровая? Откуда он взялся на той дороге? Вечером?

Его слова ударили в цель, царапнув по той самой мысли, которую я старательно душила в себе последние дни. Совпадение. Чертово счастливое совпадение. Я не хотела слушать. Я не могла позволить ему посеять зерно сомнения. Если поверю ему, то снова окажусь в ловушке, еще более страшной. Нет. Он врет. Манипулирует. Это его метод.

– Убирайтесь к черту, – прошептала, чувствуя, как к горлу подступает ком слез. – Я не верю ни единому вашему слову. Я вас ненавижу.

– Ненависть – хорошее чувство, – кивнул он, неожиданно сокращая дистанцию до минимума. Он навис надо мной, я чувствовала жар его тела. – Оно греет. Держит в тонусе. Но слепая ненависть убивает. Ты слепа, Ирина. Не видишь, кто настоящий враг. И когда ты поймешь... Будет поздно.

Он вдруг протянул руку. Я дернулась, ожидая удара или захвата, вжалась в стекло так, что затылку стало больно. Но он не коснулся меня. Всего лишь раскрыл ладонь. На широкой, мозолистой ладони лежал золотой гладкий прямоугольник. Тот самый айфон, который он подарил. Я с таким презрением оставила его на тумбочке.

– Возьми, – приказал он. Не попросил. Приказал.

– Мне не нужны ваши подарки, – выплюнула я. – У меня есть телефон.

– У тебя есть жучок, который Глинский прослушивает двадцать четыре часа в сутки, – жестко оборвал он меня. – Этот телефон чист. В нем только один номер. Мой. Когда твой «спаситель» покажет свое истинное лицо – а он покажет, поверь мне, – тебе понадобится связь. Настоящая связь.

– Я не возьму...

– Бери! – рявкнул так властно, что мои пальцы сами собой разжались.

Он вложил телефон мне в руку, и его пальцы, горячие и сухие, на секунду сжали мою ладонь. Этот контакт прошил меня насквозь, вызвав волну предательской дрожи внизу живота. Я ненавидела себя за эту реакцию. Ненавидела его за то, что он знал о ней.

– Спрячь, – Виктор отступил на шаг, освобождая мое личное пространство, но воздух все еще оставался наэлектризованным. – Глинский не должен его видеть. Если найдет – ты труп. Он не любит, когда его куклы имеют секреты.

Глава 27

В коридоре послышались шаги. Громкие, уверенные. Из-за угла вывернула группа людей, которую возглавлял начальник службы безопасности Глинского. Тот самый «второй номер», приставленный ко мне. Он увидел нас, и его лицо мгновенно сделалось каменным. Он ускорил шаг, рука дернулась к внутреннему карману пиджака.

– Все в порядке, Ирина Львовна? – крикнул он, буравя Виктора тяжелым взглядом.

Я замерла. Телефон жег ладонь, как раскаленный уголь. Если я сейчас отдам его охраннику... Если скажу, что Виктор мне угрожал... Это будет правильно, логично.

Но слова Виктора о жучке и странном появлении Петра на дороге змеей вползли в мозг: А что, если?..

Только на один процент, что, если он прав?

Инстинкт самосохранения, тот самый древний, животный инстинкт, который вытаскивал меня из всех передряг, вдруг заорал: «Спрячь!».

Я сунула руку в глубокий карман жакета, чувствуя холодный корпус айфона.

– Все в порядке, – ответила чужим голосом. – Мы просто обсуждали процессуальные моменты. Господин Аксенов уже уходит.

Виктор усмехнулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Он медленно окинул взглядом набежавшую охрану, словно волк, оценивающий стаю дворняг, и снова посмотрел на меня.

– До встречи, Ирина, – произнес он мягко. – Суд удовлетворит твое ходатайство. Наслаждайся победой. Пока можешь.

Аксенов развернулся и пошел прочь по коридору – прямой, несломленный, пугающий. Я смотрела ему в спину, и меня трясло. В кармане лежал телефон – бомба замедленного действия.

Я только что соврала людям Петра, взяла вещь у врага. И сделала первый шаг в сторону от черно-белой картины мира, которую нарисовала себе.

Двери зала заседаний открылись, оттуда высунулась голова секретаря:

– Оглашается результаты заседания!

Мне бы радоваться. Бежать вприпрыжку в зал заседаний и слушать, как замораживают миллионы Аксенова. Но я стояла, сжимая в кармане чужой телефон, и чувствовала, как ледяной холод страха сковывает сердце. Победа на вкус оказалась не сладкой. Она горчила пеплом и предчувствием беды.

Мне требовался воздух. И мне нужна была правда. Не та, которую красиво упаковал в глянцевую папку Петр Глинский, и не та, которую рычал мне в лицо Виктор.

Я хотела знать истина, голую и неприглядную, пусть даже она сдерет с меня кожу.

Выскользнув из здания суда, направилась к ближайшей аптеке, сославшись на мигрень и необходимость купить обезболивающее. Мой «цербер» – начальник охраны Глинского, квадратный человек с глазами снулой рыбы, – недовольно поморщился, но отпустил, оставшись ждать у входа в суд.

Я скрылась за ближайшим поворотом и нырнула в переулок, пальцы лихорадочно набирали номер. Наталья Фролова. Бывшая владелица агентства «Счастливый день». Женщина, которую Аксенов якобы ограбил и унизил. Она была ключевым звеном в цепочке обвинений. Если фундамент моего обвинения – ложь, то я не адвокат. Я – преступница, использующая правосудие как дубину в чужой драке.

Мы встретились в маленькой кофейне неподалеку. Наталья выглядела уставшей и измотанной. В уголках ее глаз залегла паутина тревоги. Руки, сжимающие чашку с остывшим чаем, мелко дрожали. Она смотрела на меня с опаской, как на предвестницу апокалипсиса. Я села напротив, чувствуя, как телефон Виктора во внутреннем кармане жакета прожигает подкладку, касаясь ребер.

– Наталья Владимировна, спасибо, что согласились, – начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, профессионально. – У меня мало времени, поэтому буду краткой. Я подала иск против Аксенова. Мы требуем признать сделку по продаже агентства недействительной. Я утверждаю, что он надавил на вас, заставил продать бизнес за копейки.

Фролова вздрогнула, чай плеснул на блюдце бурой лужицей. Ее глаза округлились, в них плеснулся неподдельный ужас.

– Вы... Что сделали? – ее голос сорвался на шепот. – Ирина, вы с ума сошли? Какой иск? Какое давление?

– Но ведь так и было! – я подалась вперед, вцепляясь взглядом в ее лицо. – Он пришел, вел себя по-хамски, не глядя подписал бумаги. Аксенов забрал ваше дело. Разве не так?

– Господи, Ирина Львовна, вы ничего не знаете... – она оглянулась по сторонам, словно ожидая, что из-за кадки с фикусом выпрыгнет спецназ. – Виктор Андреевич спас нас. Слышишь? Спас!

Мир качнулся. Тошнота, с которой я боролась все утро, подступила к самому горлу. Я замерла, боясь вдохнуть.

– О чем вы говорите? – прошептала я. – Я видела документы. Агентство приносило немалую прибыль. Он купил его, чтобы отмывать деньги.

– Прибыль? – Наталья горько усмехнулась, и эта усмешка превратила ее лицо в маску скорби. – Я оказалась на грани банкротства. Мне срочно потребовалась крупная сумма денег, и я сняла ее со счета агентства, не подумав о последствиях. Когда не сумела вернуть вовремя, то обратилась за помощью к Владу Макарову. Это мало кому известно, но он мой сводный брат. Вот только вместо помощи, Влад использовал счета агентства для темных схем. Когда я узнала, было поздно. Меня едва не убили за долги. Влад обратился к людям, которые не ходят в суды, они вывозят в лес.

Я чувствовала, как кровь отливает от лица. Каждое ее слово било молотом по моему стеклянному замку уверенности. Трещины бежали по стенам, осыпаясь под ноги острой крошкой.

– И Аксенов... – начала я, но голос пропал.

– Аксенов узнал об этом через Арину, его невестку. Он вмешался. Выкупил агентство вместе с долгами! – она зашептала яростно, наклонившись ко мне через стол. – Он заплатил в три раза больше рыночной стоимости, чтобы я закрыла свои долги, и тем самым обеспечил стабильное будущее для Арины с Кириллом. Виктор Андреевич буквально вытащил нас из петли. Его грубость на сделке? Да ему было противно! Противно возиться с дерьмом, в которое вляпался мой брат, но он сделал это ради внука. Ради Кирилла.

Я откинулась на спинку стула. В ушах звенело. Значит, все ложь. Каждая буква моего иска. Каждая пафосная фраза о «кабальной сделке». Я только что использовала закон, чтобы наказать человека за благородство. Пусть грубое и хамское, но благородство. Я почувствовала себя грязной. Словно меня вываляли в смоле.

– Но Глинский... – я уцепилась за последнюю соломинку. – Петр сказал, что там отмывали деньги через Аксенова. Он показал транзакции.

При упоминании фамилии Глинского лицо Натальи посерело. Она сжалась, словно ожидая удара. Ее страх сделался осязаемым.

– Петр Алексеевич? – переспросила она одними губами. – Ирина... Бегите. Если вы с ним связались, бегите, пока целы. Это Влад работал с людьми Глинского. Это через его каналы шли те деньги, из-за которых мы погорели. Аксенов прикрыл лавочку, когда купил фирму. Он перекрыл им кислород. Глинский потерял «прачечную». Вот почему он бесится. А не из-за конкуренции.

Пазл сложился. С щелчком, похожим на звук взводимого курка. Глинский не спаситель. Он – паук, чью паутину порвал Виктор. И теперь этот паук использовал меня, чтобы залатать дыры и уничтожить врага моими руками.

– Вы уверены? – спросила механически, хотя уже знала ответ. Внутри меня разверзлась ледяная пустыня.

– Влад сейчас скрывается где-то в Таиланде, боится нос высунуть, – прошептала Наталья, нервно теребя ручку сумки. – Глинский угрожал ему. Он страшный человек, Ирина. За маской джентльмена скрывается пустота. Он не прощает потери денег. Никогда.

Мы разошлись скомканно. Наталья убежала, постоянно оглядываясь, а я осталась сидеть за столиком, глядя на остывший кофе. Мне казалось, что я смотрю в черное зеркало собственной глупости.

Я вышла на улицу. Дождь усилился, превращая город в размытую акварель серых тонов. Холодные капли били по лицу, смешиваясь со слезами, которые я даже не заметила. Я стояла на тротуаре, и мимо проносились машины, обдавая меня брызгами грязи.

Но я этого не замечала. Я думала. Мозг, наконец-то освободившись от дурмана обиды и «заботы» Петра, заработал в привычном, жестком режиме.

Дорога. Та ночь.

Я вспомнила тот момент, когда бежала от особняка Виктора. Вечерние сумерки, холод, пустая трасса. Элитный закрытый поселок, где жил Аксенов, находился вдали от основных магистралей. Посторонние машины туда не заезжали. Туда едут либо домой, либо в гости.

Петр сказал, что «проезжал мимо». Случайно.

Я достала официальный телефон – тот, что купила на деньги Глинского. Открыла дорожные карты. Вбила запрос.

В реестре недвижимости, к которому у меня имелся доступ, я проверила собственность Глинского еще в первый день работы, чисто из профессионального любопытства. Он владел квартирой в Сити, домом на Рублевке, виллой в Сочи. Но в «Серебряном Бору», где стоял особняк Аксенова, у него не было собственности. Ни единого квадратного метра. Ни у него, ни у его аффилированных лиц.

Что он там делал?

Ответ ударил меня под дых. Петр не проезжал мимо. Он ждал. Знал, что я сбегу. Или следил за домом Виктора, ожидая любой возможности укусить. И тут появилась я. Подарок судьбы. Идиотка, бегущая босиком по асфальту прямо в пасть к волку.