Текст книги "Развод без правил (СИ)"

Автор книги: Вера Главная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Глава 14

Мои руки, еще мгновение назад ласкавшие его кожу, теперь казались чужими, оскверненными этим добровольным прикосновением к врагу. Я отшатнулась от него с такой силой, что едва не упала, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от осознания собственного предательства.

Ужас, настоящий, первобытный ужас перед самой собой затопил сознание, вытесняя остатки туманного возбуждения, которое только что дурманило мой мозг. Я смотрела на Виктора, который стоял совершенно спокойно, поправляя полотенце на бедрах, и видела в нем не мужчину, а безжалостный механизм по уничтожению моей личности.

Он разрушил мою жизнь, лишил дома и работы, а теперь он забрал самое ценное – мое право считать себя хозяйкой собственных чувств. Я чувствовала себя грязной, жалкой, раздавленной этим шелком, который он на меня надел, и этим поцелуем, которым он меня пометил.

– Не подходи ко мне! – закричала я, когда он сделал шаг вперед, пытаясь снова сократить дистанцию.

– Ты сама этого хотела, Ирина, – его голос был пугающе тихим, лишенным всяких эмоций, кроме легкого оттенка издевки. – Твое тело не лжет, в отличие от языка.

Я развернулась и бросилась бежать, не разбирая дороги, скользя босыми ногами по мокрому кафелю, не обращая внимания на резкую боль ожогов. Я бежала прочь от этого бассейна, от этого синего света, от этого человека, который за одну минуту превратил меня в ничтожество.

Полы платья путались в ногах, я спотыкалась, хваталась за холодные стены коридора, но не останавливалась, гонимая лишь одним желанием – скрыться. Мои рыдания эхом отдавались в пустых залах особняка, смешиваясь с шумом крови в ушах, который казался мне грохотом обрушивающегося здания.

Я добежала до своей комнаты, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, сползая на пол и обхватывая колени руками в попытке унять крупную, унизительную дрожь.

Каждый вдох давался с трудом, словно легкие были забиты пеплом.

Я сидела в темноте, слушая тишину этого дома-крепости, который теперь стал для меня не просто тюрьмой, а местом моего окончательного падения. Вкус его губ все еще преследовал меня, напоминая о том, как легко я сдалась, как быстро мои принципы рассыпались в прах под напором его грубой силы.

Я ненавидела его. Но еще сильнее я ненавидела себя за ту секунду слабости, когда позволила себе ответить на поцелуй. В этом стерильном мире Аксенова не было места для прощения или искупления, здесь главенствовала только его власть, требующая беспрекословного подчинения. А я только что подписала приговор своей свободе.

Я закрыла глаза, пытаясь стереть из памяти образ его обнаженного тела и тепло его рук, но знала, что этот след останется со мной навсегда, как несмываемое клеймо.

Ночь превратилась в бесконечный, тягучий кошмар, в котором стены спальни медленно сжимались, высасывая из комнаты остатки кислорода. Я металась по огромной кровати, чувствуя, как шелковая ночная рубашка липнет к телу. Каждый раз, когда я закрывала глаза, перед мысленным взором всплывало лицо Виктора, его мокрые ресницы и тот хищный блеск в глазах, который я по ошибке приняла за искренность.

Мои губы еще горели, словно по ним прошлись раскаленным клеймом, и я до боли растирала их тыльной стороной ладони, пытаясь стереть напоминание о позоре.

Как я могла? Как я, профессиональный адвокат, привыкшая видеть людей насквозь, позволила этому человеку взломать мою защиту одним касанием?

Меня тошнило от собственной слабости.

В этом холодном особняке каждый звук казался преувеличенным: гул кондиционера напоминал шум прибоя, а далекий скрип половиц заставлял сердце испуганно биться о ребра. Я не могла уснуть, проваливаясь лишь в тревожное забытье, где полыхала моя машина, а Виктор Аксенов стоял в центре пламени, улыбаясь своей ледяной, всезнающей улыбкой.

Я понимала, что эта «золотая клетка» – не просто дом, а психологическая ловушка, где каждое мое движение уже просчитано и внесено в его грандиозный план.

К утру я походила на тень самой себя: бледная кожа, темные круги под глазами и застывшая маска безразличия, за которой скрывался бушующий внутри шторм. Я заставила себя встать и надеть то самое синее платье, которое теперь казалось мне тюремной робой. Ноги в местах ожогов ныли, напоминая о реальности случившегося, и я мазала их кремом с таким остервенением, словно пыталась стереть саму память о вчерашнем дне.

Я должна была спуститься вниз и встретиться с ним лицом к лицу, чтобы показать: я не сломлена, я все еще существую как личность.

В столовой царило тягостное, почти осязаемое молчание.

Виктор уже сидел во главе стола, просматривая какие-то документы на планшете, с таким независимым видом, словно вчерашнего инцидента у бассейна вовсе не существовало. Он выглядел безупречно в своей белоснежной рубашке, свежий и собранный, что бесило меня еще сильнее – я-то провела ночь в аду, а он, кажется, даже не заметил борьбы, которую я вела сама с собой.

Перед ним стояла чашка черного кофе, и аромат свежемолотых зерен казался в этой атмосфере почти кощунственным. Я села на противоположный конец стола, стараясь не смотреть в его сторону, но чувствовала его взгляд кожей, словно он прикасался ко мне невидимыми пальцами.

– Доброе утро, Ирина. Как самочувствие? – спросил, не поднимая глаз от экрана.

– Лучше, чем ваша совесть, – отрезала я, глядя в тарелку с нетронутым омлетом.

Виктор медленно отложил планшет и посмотрел на меня. В его глазах промелькнуло то самое выражение абсолютного контроля, которое заставляло меня дрожать от ярости. Он не злился на грубость, а изучал ее, как изучают интересную реакцию подопытного животного. И это спокойствие казалось самым унизительным из всего, что он мог сделать.

Я видела, что он все понял – почувствовал мой отклик там, у воды, и теперь просто ждал, когда плод сам упадет ему в руки, когда моя гордость окончательно растворится в этой роскошной неволе. Его уверенность в собственной победе была настолько монолитной, что мне захотелось швырнуть в него эту фарфоровую чашку, лишь бы увидеть хоть какую-то живую эмоцию.

– Твоя ярость тебя изнуряет. Поешь. Тебе нужны силы, если ты собираешься продолжать эту войну, – произнес он ровным голосом.

– Я не воюю с вами, Виктор. Я просто пытаюсь сохранить остатки достоинства, – отодвинула тарелку и поднялась.

Завтрак закончился, не успев начаться. Я почти бегом покинула столовую, чувствуя, как его насмешливый взгляд провожает меня до дверей. Я не могла находиться рядом с ним, не могла дышать тем же воздухом, потому что в его присутствии я начинала сомневаться в собственной правоте.

Его молчаливое ожидание превратилось в изощренную пытку, цель которой – заставить меня первую сделать шаг навстречу. Я поклялась, что скорее сброшусь с балкона, чем позволю ему снова коснуться моих губ.

Глава 15

Я снова отправилась исследовать свою роскошную тюрьму, надеясь найти хоть малейшую лазейку, которую пропустила вчера. Я обходила комнату за комнатой, отмечая расположение камер и датчиков движения, пытаясь понять алгоритм работы охраны, незаметной, но вездесущей.

Каждый раз, когда я приближалась к выходу, из тени вырастала фигура в черном костюме, вежливо, но непреклонно преграждая путь. Реакции громил были отработаны до автоматизма: мягкий жест, холодный взгляд и абсолютная невозможность диалога – они служили продолжением воли Аксенова, сделавшись его глазами и ушами.

Я чувствовала себя призраком в этом музее дорогой мебели.

В одном из дальних коридоров второго этажа, за массивной дверью из темного дуба, я обнаружила комнату, которая разительно отличалась от остального дома. Стены здесь занимали полки с книгами, а воздух казался более плотным, пахнущим старой бумагой и чем-то неуловимо домашним. В центре стояло глубокое кожаное кресло, а рядом с ним – профессиональный проигрыватель и стеллажи, забитые виниловыми пластинками.

Я замерла на пороге, пораженная этим островком настоящей жизни в море стерильной роскоши, которую так старательно выстраивал Виктор.

Осторожно приблизившись к полкам, я провела кончиками пальцев по корешкам пластинок, и не смогла сдержать возгласа удивления: здесь были редчайшие издания джаза пятидесятых годов, классика, старый рок. Каждая обложка сохранилась в идеальном состоянии, любовно обернутая в защитную пленку, что выдавало в владельце не просто коллекционера, а человека, который действительно ценит и понимает музыку.

Я вытащила одну из пластинок – Майлз Дэвис, «Kind of Blue» – и прижала ее к груди. Неужели в ледяном сердце монстра есть место для искусства?

– Не думал, что ты любишь джаз, – раздался голос Виктора прямо за моей спиной.

Я вздрогнула и едва не выронила пластинку, резко оборачиваясь и чувствуя, как краска стыда заливает лицо – меня поймали на вторжении в его личное пространство. Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и в его позе не было привычной жесткости, только какая-то усталая задумчивость, которая сделала лицо старше и человечнее.

Свет из коридора падал на его волосы, серебря седину на висках, и в этот миг он показался мне не монстром, а мужчиной, который тоже ищет убежища от мира в этой тихой комнате. Моя ярость на мгновение утихла, сменившись неловким любопытством, которое я тут же попыталась подавить.

– Я просто... зашла случайно. У вас потрясающая коллекция, – выдавила слова, возвращая пластинку на полку.

– Не ставь ее туда. Если хочешь, послушай. Этот винил заслуживает того, чтобы звучать, а не пылиться, – он подошел ближе, и я невольно отступила, но он проигнорировал мой жест.

Виктор взял пластинку из моих рук, и на мгновение наши пальцы соприкоснулись. На этот раз я не отдернула руку, словно магия этого места наложила временное перемирие на нашу войну.

Он аккуратно достал диск, положил его на проигрыватель и опустил иглу – раздался тихий шорох, а затем прозвучали первые аккорды «So What», заполняя комнату и окутывая нас мягким, бархатным звуком.

Труба Дэвиса плакала и смеялась в этой тишине, разрывая стены особняка и унося нас куда-то далеко от контроля, охраны и взаимной ненависти. Мы стояли в полумраке библиотеки, разделенные лишь парой шагов и вечностью невысказанных претензий.

Музыка творила невозможное – она делала нас равными.

Виктор опустился в кресло и прикрыл глаза, поддаваясь ритму, и я впервые увидела его таким беззащитным, лишенным брони из власти и денег. Он начал говорить – не приказами, а тихим, раздумчивым тоном, рассказывая о том, как собирал эти записи по всему миру, как каждая пластинка напоминает ему о моментах, когда он был по-настоящему свободен.

Я слушала, затаив дыхание, пораженная глубиной его знаний и той страстью, с которой он говорил об искусстве. В этот момент передо мной открывался не Аксенов-тиран, а Аксенов-человек, чья душа была изранена не меньше моей, и это открытие пугало меня больше, чем его угрозы.

– Почему вы скрываете это? – спросила я, прислонившись к книжному шкафу. – Эту часть себя?

– В моем мире искренность – это слабость, Ирина. А я не могу позволить себе быть слабым, – он посмотрел с такой невыносимой грустью, что у меня перехватило дыхание.

Мы говорили долго, обсуждая исполнителей, стили, нюансы звучания, и я ловила себя на мысли, что мне легко с ним общаться, когда между нами стоит эта музыкальная стена. Виктор оказался умной, эрудированной личностью, обладающей тонким чувством юмора, которое раньше скрывалось за маской высокомерия.

Это был мирный момент, хрупкий, как стекло, и я понимала, что он может разбиться в любую секунду, но сейчас мне не хотелось бежать. Я видела в нем человека, и это делало мою борьбу против него в стократ сложнее, потому что врага ненавидеть легко, а понимать – почти невозможно.

Когда музыка смолкла, и игла проигрывателя зациклилась в финальной канавке, Виктор поднялся и подошел ко мне почти вплотную. На этот раз в его глазах не горел хищный блеск, но светилась тихая благодарность. Он не пытался меня поцеловать или доминировать, он просто стоял рядом, разделяя со мной этот момент интимной тишины, который ценился дороже любых слов.

Я чувствовала, как лед внутри меня начинает подтаивать. Осознание этого вызвало во мне панику. Я не могла позволить себе симпатию к своему похитителю. Не могла забыть о том, кто он и что сделал.

– Тебе пора отдыхать, Ирина. Завтра будет трудный день, – произнес он, слегка коснувшись моего плеча.

Я кивнула и поспешно вышла из комнаты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В коридоре снова горели холодные диоды, напоминая о реальности, и я поняла, что встреча в музыкальной комнате – лишь краткая передышка в нашей схватке.

Виктор Аксенов приоткрыл дверь в свою душу. Но я не знала, считать ли это актом доверия или самым изощренным способом окончательно лишить меня воли к сопротивлению.

Глава 16

Пустота этого дома-крепости обрушилась на меня, едва за мной закрылась дверь музыкальной комнаты. Мелодия джаза еще звучала в мыслях, но теперь казалась насмешкой, сладким ядом, которым он пытался усыпить мою бдительность.

Я шла по коридору, чувствуя, как внутри все сжимается от унизительного осознания: я позволила ему коснуться не только моих губ, но и того сокровенного, что всегда оберегала. Моя независимость и внутренний мир дали трещину под напором его фальшивого откровения у проигрывателя.

Мне нужно было выбраться из этого сладкого капкана.

Ворвавшись в свою комнату, я замерла, глядя на огромный экран телевизора, вмонтированный в стену. Единственное окно в мир, который Виктор так старательно пытался стереть из моей жизни. Золотой айфон с единственным номером в контактах лежал на тумбочке как напоминание о рабстве.

Я схватила пульт, дрожащими пальцами нажимая на кнопки, пока по экрану не поползли яркие картинки новостей и рекламы. Я ждала только одного – бегущей строки нашего агентства, которая крутилась на местном канале каждые пятнадцать минут.

Внутри все горело от нетерпения и страха.

Наконец, синий логотип мелькнул в углу экрана, и поползли заветные цифры телефонного номера. Я впилась в них взглядом, пока они не отпечатались в памяти.

Теперь мне требовался телефон. Настоящий телефон, а не этот цифровой поводок на тумбочке. Я вспомнила, что в гостевом кабинете на первом этаже видела стационарный аппарат – тяжелый, черный и надежный, как правосудие, которому я служила.

– Только бы он работал, – хрипло выдохнула я, выбегая в коридор.

Я кралась мимо камер, стараясь казаться спокойной, хотя сердце колотилось о ребра с такой силой, что, казалось, его стук слышен во всем особняке. Я соскальзывала в тени, прячась от воображаемых взглядов охраны, чувствуя себя шпионкой. Дверь кабинета поддалась с тихим скрипом. Внутри пахло старой кожей и дорогим табаком – запахом Виктора, который теперь преследовал меня повсюду. Я бросилась к столу, хватая трубку. Гудок. Длинный, чистый, спасительный гудок, обещающий свободу.

Мои пальцы лихорадочно набрали номер.

Трубку взяли после третьего гудка, и голос секретарши Светланы показался ангельским пением, хотя обычно ее манерность меня раздражала. Я задыхалась, слова путались, когда я потребовала соединить меня с Аркадием Григорьевичем, моим начальником. Я должна была объяснить, что со мной все в порядке, что я не бросала клиентов и скоро вернусь. Но в трубке повисла гнетущая тишина, от которой у меня похолодели кончики пальцев.

– Ирина Львовна? – голос Светланы сделался холодным, как лед. – Минутку, я переключу на шефа.

– Света, что происходит? Света! – разволновалась я, но ответом мне была лишь музыка ожидания.

Аркадий Григорьевич ответил не сразу. Его голос, обычно бодрый и властный, теперь звучал глухо, с каким-то странным оттенком жалости, от которого меня замутило. Он заговорил о «сложных обстоятельствах» и о том, что Аксенов лично ввел его в курс дела.

Я слушала, и мир вокруг меня рассыпался, превращаясь в серый пепел. Он сказал, что мое заявление об увольнении по собственному желанию уже подписано и все дела переданы Колесникову – моему самому беспринципному конкуренту в фирме.

– Какое заявление? Аркадий Григорьевич, я ничего не писала! Это ложь! – я кричала так, что сорвала голос.

– Ирина, успокойся. Курьер привез документы вчера вечером. Подпись твоя, экспертиза не понадобится. Аксенов сказал, что тебе нужен покой после... трагедии. Мы не можем рисковать репутацией фирмы из-за твоих личных проблем с такими людьми.

– Вы продали меня! – мой крик перешел в рыдания. – Вы просто испугались его и выкинули меня как мусор!

Трубка выпала из моих рук и с грохотом повисла на шнуре, раскачиваясь, как маятник в часах, отсчитывающих конец моей жизни. Увольнение. Моя карьера, статус – все, ради чего я не спала ночами и глотала пыль в архивах, было уничтожено одним росчерком пера, которое я даже не держала в руках.

Виктор не просто запер меня в доме, он стер меня из социума, лишил имени и будущего. Я сползла по стене на пол, обхватив голову руками, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.

Меня больше не существовало.

Я не слышала, как он вошел. Виктор стоял в дверях, его массивная фигура закрывала свет, превращая в монстра из самых жутких кошмаров. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде не было ни капли раскаяния, только ледяное спокойствие хищника, который успешно загнал жертву в угол.

Он подошел медленно. Тяжелые шаги по паркету звучали как удары молота, забивающего гвозди в мой гроб. Каждая деталь его безупречного вида вызывала у меня приступ физической боли.

– Тебе не следовало никуда звонить, Ирина, – гулкую тишину нарушил пугающий равнодушный голос.

– Ты... ты чудовище! – я вскочила, бросаясь на него с кулаками, вкладывая в удары всю свою боль и ярость. – Ты подделал мою подпись! Ты уничтожил мою работу! Как ты посмел решать за меня?

Виктор легко перехватил мои запястья, сжимая их со стальной силой, которой я не могла противостоять. Он притянул меня к себе так близко, что я чувствовала жар его тела и запах парфюма, который теперь казался мне запахом смерти. Его глаза потемнели, в них вспыхнуло то самое опасное пламя, которое я видела у бассейна.

– Твоя работа угрожала безопасности, – отчеканил, глядя мне прямо в глаза. – Теперь тебе больше не нужно пресмыкаться перед этими мелкими людишками за гроши. Ты под моей защитой, и это – твоя новая реальность. Смирись с этим.

– Защитой? Ты сломал мне жизнь! – я пыталась вырваться, но он держал крепко, не собираясь выпускать из рук. – Я ненавижу тебя! Слышишь? Я буду ненавидеть тебя до конца своих дней за то, что ты сделал!

Виктор резко отпустил меня, и я покачнулась, едва не упав. Он сделал шаг назад, поправляя манжеты рубашки с таким видом, будто мы только что обсуждали погоду. Его высокомерие заполняло комнату, лишая меня воздуха. Он считал, что купил меня вместе с этим синим платьем и этим домом, и что мое мнение не имеет никакого значения в его грандиозном плане по моему «спасению».

– Со временем ты поймешь, что я прав, – бросил он, направляясь к выходу. – Ужин через час. Надень что-нибудь подобающее.

– Я не приду! Я умру здесь с голоду, но не сяду с тобой за один стол! – крикнула ему в спину, задыхаясь от слез и унижения.

– Придешь, Ирина. У тебя нет другого выбора. Теперь я – твой единственный выбор.

Глава 17

Дверь захлопнулась, и я осталась одна в тишине кабинета, среди запаха кожи и табака. Я смотрела на свои покрасневшие запястья, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно надломилось.

Еще пару дней назад я была адвокатом Яровой, женщиной, которая знала законы и умела бороться. Теперь я стала тенью в шелковом платье, запертой в золотой клетке человеком, который считал свою волю единственным законом во вселенной. Отчаяние затопило меня, и я закричала, вкладывая в этот крик всю свою разрушенную жизнь.

Эхо моего крика еще долго металось между холодными стенами кабинета, прежде чем раствориться в равнодушном гуле вентиляции. Я стояла, обхватив себя руками, чувствуя, как под пальцами дрожит тонкий шелк.

Каждое слово Аркадия Григорьевича, каждый предательский вздох в телефонной трубке выжгли во мне пустоту, которую ничем не заполнить. Моя жизнь, которую я выстроила по кирпичику, превратилось в груду строительного мусора под тяжелым ботинком Виктора Аксенова. Я больше не была субъектом права, я стала объектом владения, вещью, которую аккуратно упаковали в красивую обертку и поставили на полку.

Внутри все выгорело дотла.

Я рванула к двери, не заботясь о том, насколько жалко выгляжу в своей попытке сбежать от реальности. Коридоры особняка казались бесконечными, стерильно чистыми и лишенными жизни. Я не видела охраны, но кожей чувствовала их присутствие, их невидимые взгляды, фиксирующие каждый мой судорожный шаг. Горло сдавило спазмом, легкие горели, требуя кислорода, которого в этом герметичном мире просто не существовало.

– Откройте! Мне нужно выйти! – я ударила ладонью по массивной входной двери, но та даже не дрогнула.

Из тени холла бесшумно выступил охранник – кажется, его звали Андрей, но для меня он был лишь безликим продолжением воли Аксенова. Его лицо не выражало ничего, кроме скуки и профессиональной готовности пресечь любую мою истерику. Он не коснулся меня, но его само присутствие преграждало путь надежнее любого замка, заставляя меня чувствовать себя пойманным зверем.

– Виктор Андреевич не велел выпускать вас, Ирина Львовна, – его голос был лишен интонаций, как у робота.

– Я не прошу разрешения! Мне нечем дышать! – мой голос сорвался на визг, и я сама испугалась этой чужой, дикой нотки в голосовых связках.

– В чем дело? – низкий бархатный голос Виктора раздался сверху, заставляя меня вздрогнуть и обернуться.

Аксенов медленно спускался по лестнице, застегивая на ходу запонку на левом манжете, и в каждом его движении сквозила такая убийственная уверенность, что мне захотелось выть. Он не выглядел рассерженным или встревоженным моим бунтом; он выглядел как хозяин, решивший уделить минутку капризному питомцу.

– Я хочу выйти на улицу. Прямо сейчас. Или я разобью здесь все, до чего дотянусь! – посмотрела на него снизу вверх, и мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Виктор остановился на последней ступеньке, сокращая дистанцию до опасного предела, и я ощутила его тяжелый, властный аромат, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с поражением.

Он долго изучал мои глаза, словно проверяя глубину моего отчаяния, и, очевидно, увиденное его удовлетворило. Аксенов едва заметно кивнул охраннику, и тот, повинуясь безмолвному приказу, отошел в сторону, освобождая проход к свободе, которая была лишь иллюзией.

– Хорошо, Ирина. Иди, подыши. Но только в пределах периметра. Андрей проводит тебя, – его голос звучал обманчиво мягко, но в нем слышался лязг стальных цепей.

– Я не собака, чтобы меня выгуливали на поводке! – бросила ему в лицо, но он лишь усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любых криков.

– Именно поэтому я не надеваю на тебя ошейник. Пока что. Иди.

Тяжелая дверь наконец открылась, и в лицо ударил холодный осенний воздух, пропитанный запахом прелой листвы и влажной земли. Я выскочила на крыльцо, жадно глотая кислород, который казался мне самым ценным даром во вселенной, и почти бегом бросилась по гравийной дорожке вглубь сада.

Андрей следовал за мной на расстоянии пяти шагов – ненавязчиво, но неотвратимо, как тень, от которой невозможно избавиться, даже если солнце зайдет навсегда.

Сад выглядел так же безупречным и мертвым, как и сам дом.

Ровно подстриженные кусты, идеальные газоны, на которых не заметить ни единой лишней травинки, и дорожки, посыпанные мелким камнем, который противно хрустел под моими домашними тапочками.

Я шла, не разбирая дороги, чувствуя, как холод пробирается под тонкий шелк платья, но физический дискомфорт хоть немного отвлекал от того ада, который творился в моей душе. Меня уничтожили как профессионала, растоптали как женщину, и сейчас только этот ледяной ветер возвращал ощущение реальности.

Неожиданно тишину сада разорвал визг автомобильных покрышек и яростный гул мотора, доносящийся со стороны главных ворот.

Я замерла, глядя, как красный внедорожник тормозит прямо у кованых створок, едва не снеся одну из них, а из него, словно фурия, вылетает женщина в дорогом меховом жилете. Она заверещала так пронзительно, что даже птицы в саду замолчали, напуганные этой концентрацией злобы и истерики. Женщину я узнала мгновенно – это лицо со следами недавней пластики и глазами, полными яда, видела в залах суда слишком часто, чтобы ошибиться.

Антонина Петровна Маслова. Бывшая жена моего тюремщика.

– Открывай, ты, кусок идиота! – орала она на охранника, колотя кулаками по железным прутьям ворот. – Я знаю, что он там! Виктор! Выходи, сволочь! Я знаю, что ты прячешься от меня!

Охранники у ворот замялись, не зная, как реагировать на женщину, которая выглядела как безумная попрошайка в дизайнерских шмотках. Лицо покраснело от крика, в нем сквозило столько неприкрытого, грязного отчаяния, что мне на секунду стало ее жалко. Но жалость тут же сменилась ледяным ужасом, когда блуждающий взгляд незваной гостьи зацепился за мою фигуру посреди сада.

– А это еще кто? – ее визг сорвался на хриплый шепот, который я расслышала даже на расстоянии.

Она впилась в меня глазами, в которых медленно проворачивались шестеренки узнавания. Антонина подошла к решетке вплотную, вцепляясь в нее пальцами с хищным маникюром. Ее губы искривились в змеиной улыбке, от которой по моему позвоночнику поползли ледяные мурашки. Она узнала меня, адвоката, которая защищала Арину Маслову и помешала ее сыну забрать ребенка. Адвоката, который теперь стояла в саду ее бывшего мужа в домашнем платье.

– О-о-о, какие люди! – взвизгнула она, и в этом звуке было столько торжествующей ненависти, что я невольно сделала шаг назад. – Адвокат Яровая! Неподкупная защитница угнетенных! Так вот где ты теперь отрабатываешь свои гонорары, дрянь?

– Антонина Петровна, уйдите. Вам здесь не рады, – я постаралась, чтобы мой голос звучал твердо, но он предательски дрогнул.

– Не рады? Мне?! – она снова забилась в истерике, тряся ворота так, что те задрожали. – Ты, дешевая шлюха, думаешь, что если залезла к нему в постель, то стала здесь кем-то? Ты для него – подстилка на неделю, вещь, которую он выкинет в тот же мусорный бак, где нашел!