Текст книги "И пришел слон (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Кунгурцева хлопнула меня по спине и – самая из нас сообразительная! – на цыпочках побежала к своему кабинету. Туда же рванули и мы с Леонидом, а секретарша просто вернулась за свой стол. Едва мы успели беззвучно закрыть дверь в кабинет заместителя ректора, как услышали отворение двери напротив.

– Не верю своему счастью! – прошептала Кунгурцева, сверкая глазами. – Кажется, он выгонит-таки эту пару!

– Похоже на то, – кивнул я. – В этот раз даже заступаться не буду. Чета Старцевых перешла все мыслимые и немыслимые берега.

– А какая была беседа, а? – восхищался Леонид. – Я буквально чувствовал, видел через дверь, как летят искры! Из этих искр обязан загореться пожар, не оплошайте завтра, Александр Николаевич.

– Вы полагаете?

– Ну разумеется! А самое главное, мы ведь ничего не сделали, жизнь сама распорядилась.

– И в какой момент вы поняли, кто является гражданином игрек?

– Моментально. Я ведь не дурак.

– Ох, Леонид…

– Что? Я – могила, не беспокойтесь!

– Да вы уже Анне Савельевне проболтались.

– Я тоже своего рода – могила. А что происходит? Мы женим Фёдора Игнатьевича?

– Угу… Опять какая-то разница в возрасте… Не пойму, почему сюжет постоянно так загибается. Как будто жизнь нам хочет что-то сказать. Впрочем, вон, у Дармидонта всё гармонично сложилось. Хоть за него порадоваться.

– А самое главное, – не мог никак успокоиться Леонид, – что госпожа икс выразила симпатию по отношению к Татьяне. Поверьте, Александр Николаевич, если женщина делает комплимент ребёнку мужчины – это уже фактически свадьба! Ну что это за скепсис у вас на лице? Убирайте немедленно! Всё складывается наилучшим…

Я стоял ближе всех к двери, и, как только у меня возникли подозрения, тут же её дёрнул на себя. Дверь открылась, и в кабинет упала секретарша. Стакан гулко покатился к ногам Анны Савельевны.

– Ой, – сказала секретарша. – Прошу прощения, я… шла за водой.

Глава 78
Странная игра Прощелыгина

К моему возвращению домой многое изменилось в лучшую сторону. Во-первых, на ужин приготовили говяжьи колбаски, которые я сильно ценил и чей запах узнал с порога. Во-вторых, Танька перестала на меня дуться, а в-третьих,

– Саша, очень хорошо, что ты пришёл, Акопова сошла с ума.

– Ну, идём, посмотрим. Она голая, надеюсь?

– Фр.

– Это, Татьяна Фёдоровна, не ответ.

– Почему тебя интересуют голые девушки, помимо меня?

– Вопрос некорректен, ты одетая.

– Ты ведь понимаешь, о чём я спрашиваю!

– Тань, я тебе так скажу: если мужчину не интересуют голые девушки, замуж за него выходить не надо точно. Фигня получится. Возвращаясь к началу беседы:…

– Да одетая она, одетая!

– Вот завели же манеру одетыми с ума сходить, ничего святого в людях. Об окружающих совершенно не думают. Пропащее ваше поколение.

Таня посмотрела на меня в каком-то даже изумлении, открыла рот, но тут же его закрыла и, покачав головой, открыла дверь в свою спальню.

Там в танькином халате сидела грустная-грустная Акопова, сделавшаяся полностью видимой, включая пару незначительных прыщиков на лбу. Вечно девушки комплексуют из-за всякой чепухи. Наивно полагают, будто парням есть дело до таких мелочей.

– Надежда Людвиговна, повторите, пожалуйста, Александру Николаевичу всё то, что говорили мне.

Акопова вздохнула, бросила на меня быстрый взгляд и заговорила:

– Что тут сказать… Я опозорена и не вижу иного выхода, кроме самоубийства, но, коль скоро у меня не хватит на то силы духа, есть лишь один путь, который мне под стать. Я уйду в проститутки, паду так низко, что ниже и быть не может, и, как знать, вдруг однажды с того дна, на котором окажусь, я сумею увидеть свет…

Танька, посмотрев на меня, развела руками. Я солидно откашлялся, пытаясь проявить понимание и солидарность.

– Так, а цель-то, позвольте спросить, какая вот этого всего? Увидеть свет?

– Угу, – грустно кивнула Акопова.

– Ну, самоубийство к свету вас точно не приблизит, а проституция… Можете считать меня старомодным, но я полагаю, что идти в проститутки, чтобы под конец жизни увидеть свет – это примерно то же самое, что мечтать разбогатеть, найдя в куче навоза саквояж с золотом. Я вовсе не утверждаю, что саквояж с золотом не может в результате каких-либо перипетий оказаться в навозной куче, но строить на этом допущении жизненную стратегию… Вы не рассматривали монастырь? Просто как вариант, более соответствующий поставленным целям.

– Кто же меня туда возьмёт… Такую…

– Во-первых, надо настоятельницу спрашивать, она и возьмёт, если можно будет. А во-вторых, «такую» – это какую?

– А вы разве не понимаете?..

– Нет, – хором ответили мы с Танюхой.

– Ну как же… Я пропустила уже два дня, и назад в академию мне хода нет. У меня нет одежды. И денег, что мне высылают родители, на новую не хватит. А если попросить их прислать больше, то придётся объясняться. Как я скажу моему отцу, что сожгла на себе всю одежду в академии⁈ Он отречётся от меня в ту же секунду. А то, что я провела ночь в доме преподавателя, в доме ректора⁈ Который видел меня в настолько неподобающем виде… Я бы уже прямо сейчас ушла в проститутки, но не знаю, как это делается, да и идти мне не в чем, эта одежда не моя. Моего здесь лишь пиджак и пальто… Наверное, проституцией заниматься лучше начинать летом…

– И то правда, – сказал я в глубокой задумчивости. – Ну, оставайтесь до лета, чего уж теперь…

– Можно ли! Я и без того злоупотребила вашим гостеприимством.

– Нет-нет-нет, никакого гостеприимства! Что мы, звери, что ли. За каждый день проживания вам будет записано в долг. А также за еду. Потом проценты пойдут. До конца дней станете рассчитываться с нами своими… Эм… Проститутскими заработками.

Тяжело сглотнув, Акопова шепнула:

– Спасибо вам, Александр Николаевич.

* * *

Очередной микроконсилиум состоялся у нас с Танькой ночью, под покровом одеяла. Я при свете лампы читал тяжёлую эротику, а Танька… Ну, собственно, тоже читала тяжёлую эротику. Но поскольку книгу держал я, главным ощущал себя.

– Саша, это какой-то сюрреализм.

– Ты тоже заметила? Да тут просто от одной силы трения уже должно было…

– Да я не об этом!

– А о чём же?

– Об Акоповой. Что она несёт⁈

– Ну, тут всё очень просто: она – юная дева, которая столкнулась с необычными обстоятельствами, запаниковала, закомплексовала, насочиняла себе всякой ерунды и теперь мучается, не зная, что с этой ерундой делать. К сожалению, ерунда подменяет собой реальную проблему. А именно – отсутствие одежды. Может, ей просто неудобно просить у нас денег. Ну и плюс – суровые родители, которые, видимо, не прощали ей ни одного неверного шага. В общем, на нас упала проблема, и мы будем её решать.

– А как?

– Не знаю. Пока в списке приоритетов у меня эта беда на третьем месте. Жизни Акоповой ничто не угрожает, она под присмотром. Завтра ещё Ульяну скажу, чтобы не пускал её заниматься проституцией. И с деканом её поговорить, чтобы… Не знаю… Академ, что ли, ей оформил. Кстати, где она учится, помимо меня? Спиритуалистка?

– С чего бы это?

– Ну, она говорила, что училась видеть души…

– Просто курс по выбору, наверное. Метаморф она.

– Да ну! И что, она при помощи магии метаморфизма не сумела изменить свою форму в том единственном месте, где это было нужно⁈

Танька долго на меня смотрела молча, я даже перевернуть страницу успел.

– Знаешь, Саша, это жестоко.

– М?

– Насмехаться над девушкой, которая просто хочет быть красивой.

– Да кто бы над ней насмехался. Я – так никогда. Вопрос мой был задан безо всякого глумливого подтекста. В смысле: если при помощи метаморфизма не можешь избавиться от прыщей, то зачем он вообще нужен…

– Видимо, для чего-то другого. Более… глобального и важного.

– Сама не знаешь – так и скажи.

– Фр! А первая какая?

– Ты моя первая и единственная.

– Во-первых, ты врёшь, а во-вторых, я не об этом. Ты сказал, что у тебя на первом месте сейчас другая проблема.

– Ну так отца твоего женить надо.

– Хах! – внезапно развеселилась Танька. – По-твоему, это так просто?

– Не знаю, посмотрим, после ужина яснее будет.

– Какого ужина?

– Завтра Диана Алексеевна придёт. Надо будет создать им какой-то романтический прецедент. Это я с Леонидом ещё проконсультируюсь.

– Саша, ты что, серьёзно⁈ Диана Ал… Она же неприлично, до безобразия молодая!

– Вот как заговорила… А ведь она постарше меня будет, и прилично.

– Всё относительно, знаешь ли! Как… Когда ты это придумал?

– Ну, мне было скучно сегодня…

– Как ты это устроил⁈

– Видишь ли, Татьяна, истинному демиургу нет нужны что-то устраивать. Он задаёт направление переменам при помощи одной лишь силы воли, помноженной на разум, после чего жизнь сама делает всё необходимое.

– Опять занимался магией Ананке?

– Звучит, надо признаться, как эвфемизм… Нет, не занимался. Как ни странно, даже не подумал об этом.

– Будь осторожен, Саша.

– Всегда.

Танька положила голову мне на грудь и минут пять молча читала. Потом спросила:

– Саш, зачем мы это делаем?

– Да мы не делаем, мы только читаем, как другие делают.

– Вот об этом я и спрашиваю. Это… невыносимо. Я сожгу эту книжку.

– Ни-ни-ни! Я должен узнать, поженятся они в конце или нет.

* * *

На следующий день в одиннадцать утра передо мной в моём кабинете появилась Диль. Со своим извечно каменным выражением лица она принялась за доклад.

– Акакий Прощелыгин за минувшие сутки дважды пытался пробраться в мертвецкую. Ночью ходил на кладбище. Там его чуть не поймал сторож, но Акакий при помощи своей магии заставил шевелиться кресты. Сторожу сделалось плохо, и Акакий вынужден был тащить его в больницу. После чего вернулся на кладбище, но из-за того, что земля была мёрзлой, не сумел вскрыть ни одной могилы.

– Сторож-то выжил?

– Да. Акакий на обратном пути удостоверился.

– Расстроился?

– Необычайно. Ночь провёл в общежитии без сна. А сегодня в шесть часов утра встречался с Феликсом Архиповичем.

– О как.

– Они говорили в ресторане «Барское плечо».

– Он разве не с десяти?

– Для Феликса Архиповича приоткрыли.

– Понимательно.

– Обсуждали всего лишь одну тему. Феликс Архипович ругался, а Акакий оправдывался в том, что до сих пор не приготовил зелья подчинения.

Я присвистнул. Зелье подчинения. Про эту штуку я читал ещё летом, и в общий курс зельеварения она, понятное дело, не входила. Вообще числилась в запрещённых. В силу этих причин в книге по общемагическим сведениям, которую я читал, не было даже приблизительного состава, лишь описание действия. А оно было простым, как дважды два – четыре. Опоённый сим зельем человек выполнял все команды заклинателя. Более того, когда зелье выходило из организма, человек с полной уверенностью объяснял все свои действия исключительно личными мотивами.

Дьявольская хитрость зелья в том и состояла, что заподозрить его применение было невозможно. Если одурманенный менталистом человек мог потом начать утверждать, что его загипнотизировали, и факт вмешательства обязательно был бы открыт судебными менталистами, то в случае с зельем человек брал на себя всё. Тут нужен был очень хороший адвокат или неравнодушный друг, чтобы заказать экспертизу. Но надо торопиться, потому что уже через двое суток никаких следов зелья в организме не остаётся.

– Это вам не «Кабачок», – пробормотал я. – Это гораздо хуже… И ведь каков жук, а! В первый раз Лаврентия подставить собирался в случае чего. Ведь раскопал, что у него мотивы есть. Во второй раз – на студента нашей академии вышел.

– Что будем делать, хозяин?

– Чем там у них разговор закончился?

– Феликс Архипович обещал прислать Акакию часть трупа сегодня.

– Святой человек, однако… Что делать, что делать… Знаешь, Диль, какой мне нравится поворот?

– Какой?

– Когда бывший враг становится союзником. А ещё знаешь, что я люблю?

– Что?

– Когда персонажа, уже списанного со счетов, возвращают оттуда, откуда, казалось бы, не вернуться…

– Хозяин, ты слишком сложно говоришь… Хочешь, я убью Феликса Архиповича и закопаю его на южном полюсе? К тому времени как тело найдут, тебя уже точно в живых не будет.

– Нельзя убивать людей, Диль.

– Почему?..

– Потому что тогда их не получится проучить. Они уже ничему не научатся. Мы не сможем над ними поглумиться. Это безнравственно.

* * *

Вечер Фёдор Игнатьевич начал с того, что восстановил против себя дочь.

– Не вздумай сегодня явиться за стол с книгой. За столом не читают.

– Папа, у меня, вообще-то, экзамен завтра!

– Это не экзамен, а исключительно твоя блажь. У всех нормальных людей экзамены в конце весны.

– Ах, вот как. Значит, я – ненормальная, да⁈

– Не надо переиначивать мои слова!

– А я ровно ничего и не переиначиваю! У всех нормальных – а я, следовательно, в их число не вхожу. А знаешь, что? Я этому только рада! Кто вообще мечтает стать нормальным человеком! Подумаешь – нормальность! Нашли, чем гордиться.

– Татьяна, я всего лишь прошу тебя вести сегодня прилично себя за столом. Ко мне придёт важный гость.

Тут Танька вспомнила, что я ей говорил накануне, и благоразумно прикусила язык. Было буквально видно, каких усилий ей стоило проглотить все рвущиеся наружу возражения.

– Хор-р-рошо, я буду паинькой, – пропела Танька таким голосом, что будь я её отцом – уже бы бронировал билеты в другое полушарие.

Но Фёдор Игнатьевич и бровью не повёл – учёный, тёртый калач, не первый день отцовую службу несёт. А тут и в дверь позвонили.

– Ох, так рано, ещё ведь даже… Нет-нет, Ульян, прошу, подайте в гостиную каких-нибудь напитков.

Озадаченный Ульян удалился исполнять приказание. А взволнованный Фёдор Игнатьевич отворил дверь. И замер.

– Bonsoir, monsieur! – Даринка исполнила нечто вроде реверанса, насколько это возможно в пальто, и, как так и надо, прошла в дом.

– Вы простите, что мы так поздно, просто на службе задержаться пришлось, – зачастила даринкина мама. – Как только она вам надоест – вы сразу же…

– Нет-нет, ну что вы, никакого беспокойства, – уныло сказал Фёдор Игнатьевич.

Ульян, мигом смекнувший, что напитков пока не надо, помог Даринке раздеться. Вышла Татьяна – поприветствовать девочку.

– А разве сегодня должны были? – пробормотал Фёдор Игнатьевич.

– Договаривались, – кивнул я.

– Как же я… запамятовал.

Запамятовали все. Даринкина матушка каждый раз тщательно уславливалась о следующем привозе дочери. Мне эти даты были до сиреневой звезды: когда привезут – тогда и хорошо. Татьяне тем более, она вечера проводила дома в любом случае. А Фёдор Игнатьевич при этих разговорах обычно и вовсе не присутствовал.

– А что мы сегодня будем есть? – с детской непосредственностью спросила Даринка.

– Что бог пошлёт, – зевнул я.

– Татьяна! – Фёдор Игнатьевич посмотрел на дочь, как на спасательный круг. – Ты же обучила ребёнка этикету?

– Н-не помню… Дариночка, мы с тобой этикет изучали? Как за столом себя вести?

– За столом кушать надо.

– Ясненько. Нет, папа, до этикета мы, кажется, не дошли.

– Горе мне, горе… Но может быть, вы хотя бы сейчас…

– Нет, папа, мы не будем сейчас абы как пытаться выучить застольный этикет за один час. Она только разволнуется и натворит дел. Ничего страшного, я думаю, твой важный гость знает, что в природе существуют дети.

– Должно быть, она подозревает, но… Но…

Вновь позвонили.

– Ульян! – подскочил Фёдор Игнатьевич. – Напитки! – и кинулся открывать.

Я смотрел на него с удовольствием. Складывалось впечатление, что и придумывать-то ничего не надо. Фёдор Игнатьевич вёл себя совершенно правильно, а именно – как мальчишка перед свиданием. Эх, где мои семнадцать лет…

Фёдор Игнатьевич открыл дверь и снова замер. Увиденное не стыковалось с его представлениями о прекрасном.

– Господин… Господин Жидкий?

– Добрый вечер, Фёдор Игнатьевич. Я за Александром Николаевичем.

– За… Александр Николаевич, а вы разве не ужинаете?

– Я постараюсь успеть, но могу задержаться. Да и к чему я вам? Меньше народу – больше романтики.

– Чего, простите, больше?

– Ничего, это я так, о своём. Поедемте, Фадей Фадеевич.

Ехали мы в экипаже господина Жидкого, с его личным кучером.

– Задали задачку, Александр Николаевич, – вздохнул по дороге прокурор. – И к чему такая срочность?

– Вынашиваю одну идейку… Впрочем, как и всегда.

– Зачем вам понадобился Бекетов? Он неуправляемый психопат.

– Честно сказать, сам не знаю. Но врождённое чувство ритма подсказывает мне, что всё будет хорошо и правильно, а главное – к месту.

– Вы очень странный человек, вы знаете?

– Наслышан. Да и знаком не первый день. Как ваше здоровье, кстати говоря?

– Благодарю-с, великолепно. К тому же, стал как будто бы другим человеком. Раньше меня постоянно всё раздражало, злило даже… А в последнее время – такая благость, спокойствие. Начал разговаривать с женой. Вернее, она со мной. Оказалась такая интересная женщина…

– В здоровом теле – здоровый дух?

– Верно, верно говорите.

В клинике мы поймали доктора буквально на пороге, он уходил. Но пришлось ему передумать, потому как удостоверение Фадея Фадеевича Жидкого являло собой силу великую.

Пока эти двое улаживали бумажную волокиту, я вместе с санитаром поднялся на нужный этаж. Санитар отпер палату, вошёл сам и сделал мне жест следовать за ним. Я последовал.

Лаврентий Бекетов, истинный первичный рерайтер теории ММЧ, сидел в больничной пижаме на койке и с тоской смотрел в зарешеченное окно. На подоконнике стоял скелет ёлки, с которого облетели все иголки. У меня защипало в глазах, и я поторопился сказать.

– Добрый вечер, господин Бекетов.

Лаврентий дёрнулся, посмотрел на меня. Рот приоткрылся – узнал.

– В-в-вы-ы-ы⁈ – сипло выдал он.

– Я, собственной персоной. А вы сию же минуту отправляетесь домой.

Глава 79
Кармический закон

Лаврентия, пребывающего в состоянии полнейшей прострации, мы довезли до дома. Отчасти из вежливости. Отчасти, чтобы понимал: я знаю, где он живёт. Лаврентий молчал всю дорогу, Жидкий даже начал переживать и испытывать нервное возбуждение. Я решил разбавить напряжённую тишину диалогом.

– Как ваше самочувствие, господин Бекетов? Вы по-прежнему психопат?

– С… – сказал Лаврентий и, чуток подумав, договорил: – Согласно врачебному заключению – уже нет.

– Это как так?

– Что же удивительного? – подключился к разговору Жидкий. – Психопатия лечится ментальной магией месяца за три-четыре.

Видимо, это он только что узнал от врача – очень уж уверенно говорил. Я почтил местную медицину молчанием. Всё же в каждом мироустройстве есть свои плюсы и свои минусы.

– Зачем вы меня забрали? – спросил Лаврентий.

– Возможность появилась.

– Зачем это вам?

– Мне часто задают этот вопрос. И редко понимают ответ. А ответ, между тем, простой, как палка о двух концах: я никому не хочу зла.

– А вот я – хочу, – сказал Жидкий. – В последнее время не так сильно, как раньше, и всё-таки. Я хорошо помню тот случай пару лет назад, господин Бекетов, и прекрасно понимаю, что ваше семейство пошло на соглашение с потерпевшими. Если бы не просьба человека, которому я обязан жизнью, я бы приложил все усилия, чтобы вы сгнили в том скорбном доме. Да-да, не прячьте взгляд, смотрите мне в глаза и вникайте. Я бы для вас уготовил иную судьбу. От которой вас избавил вот этот человек.

А господин Жидкий оказался тем ещё монстром. Могу лишь порадоваться, что больше он мне не враг.

– Чего вы хотите? – прошептал Лаврентий.

– Правильный вопрос, господин Бекетов. Радуете. Если бы начали распинаться, как вам жаль и как вы всё осознали, я был бы в вас разочарован. Что до ответа – лично я от вас не хочу ничего. Разговаривайте с Александром Николаевичем.

Будучи презентованным таким образом, я заговорил:

– Дело касается Феликса Архиповича…

– Он, полагаю, не станет и говорить со мной. Я отчислен из академии…

– Ну, что ж… Не надо было лезть в это дерьмо.

– По-вашему, если бы я тогда отказался вас подставить, он бы мне это так спустил?

– Если бы он вас из-за этого отчислил, вы могли бы прийти ко мне, и мы бы что-нибудь придумали. Но вы предпочли путь скверный и внешне простой. Опять. И поплатились. Когда вы уже начнёте извлекать уроки, господин Бекетов? Всё, что с вами происходит, вся эта грязь, боль, отчаяние и разочарование – всё это не рок, не судьба, не невезение какое-то. А закономерный итог тех путей, которые вы сами – сами! – выбирали.

– Какая теперь разница. Как будто бы можно что-то исправить…

– А вы попытайтесь. Попробуйте начать поступать правильно – и посмотрите, что получится.

Лошади остановились. Я посмотрел в окно. Дом Бекетовых впечатлял не так сильно, как цитадель Серебряковых, но всё же старался. Я с минуту не мог понять, что меня цепляет в экстерьере особняка, а потом как щёлкнуло.

– Взгляните, Лаврентий.

– Что? Это мой дом, я знаю его с детства.

– По-вашему, ничего не изменилось?

– Свет какой-то… не такой. Ярче и разноцветный. Наверное, у меня просто в голове мутится из-за вмешательства менталистов…

– Может, и мутится, однако свет действительно разноцветный. Пока вы отдыхали за казённый счёт, в городе кое-что изменилось. Вместо газа для освещения теперь используется магия. По уникальной технологии, которой нет даже в Москве. Первыми закономерно захотели установить себе новинку богатые люди, но уже скоро весь город станет освещён таким образом. Меньше тёмных углов, меньше преступности. Воздух чище… В какой-то мере.

– Превосходно.

Что-то в голосе Лаврентия, безжизненном и плоском, подсказало мне, что он говорит с ноткой искренности. Может, сыграло роль то, что он не отрывал взгляда от особняка, напоминающего жилище какой-нибудь голливудской звезды. Магический свет лился из всех окон, переливались многочисленные уличные фонари на участке.

– Ваши родители, приобретая светильники, вероятно, не задумывались, что если бы не вы, ничего этого бы не было.

– Что? Почему?

– Потому что всё это сделано мной. При помощи магии мельчайших частиц. Которую теоретически обосновали именно вы. Вы сделали хорошее дело, и – вот, спустя время, поглядите, в какую сказку превратился ваш дом. Об этом я и говорил. На каком бы дне жизни вы себя ни ощущали, всегда можно сделать что-то хорошее, улучшить чью-то жизнь. И вам же самому будет гораздо приятнее жить в мире, в котором добра чуточку больше, чем зла. Идите домой, порадуйте родителей.

Помедлив, Лаврентий молча вывалился из экипажа и побрёл к калитке дома. Я закрыл за ним дверцу.

– До дома добросите?

– Разумеется. Эй! Обратно к Соровским!

– Слушаюсь!

Кони исполнили разворот.

– Александр Николаевич, я, возможно, задремал… Я слышал, как вы говорили про магический свет, про кармические законы. Но я не слышал, чтобы вы говорили о том, как собираетесь использовать Бекетова. Вы ничего от него не потребовали!

– Ну… да.

– Почему? Встретитесь с ним позже?

– Наверно встречусь. Но это не принципиальный момент. Я, видите ли, Фадей Фадеевич, исключительно творческая личность, мне претит строгое планирование. Я верю в то, что жизнь сама сложится правильным образом, при условии, если поступать правильно.

– Звучит безумно…

– Ну… по правде говоря, я думаю, что Феликс Архипович скоро узнает о том, что я поспособствовал освобождению Лаврентия, занервничает и начнёт что-то исполнять. А когда нервный человек что-то исполняет, поймать его на этом – совсем простая затея.

– А вот это звучит практически здраво. Что ж, подождём, посмотрим. Правду сказать, я бы с огромным удовольствием прижал Феликса Архиповича к стенке…

– Неужели помимо меня у него есть перед вами какие-то прегрешения?

– Ну что вы! Официально, с точки зрения закона он чист, как первый снег. Но вы же понимаете… Чистых людей, занимающих высокие посты, не существует.

– Что ж, порадую: ваши мечты определённо сбудутся. В отличие от Лаврентия, который, кажется, что-то понял, господин Назимов уж точно не остановится. А значит, в самом ближайшем времени он разобьёт себе лоб.

Прощаясь со мной у дома, Жидкий пожал мне руку и укатил. Я проводил взглядом экипаж. Вернулся домой и сразу же, с порога понял: началось. В доме определённо находился новый человек. И находился он в цепких лапках Даринки.

– А вот это – это мой Блям! Его так зовут. А знаете, почему? Потому что вот: блям! Ха-ха-ха!

Чем этот Блям так привлекал Даринку, никто понять не мог. Над чем она так ухахатывалась, демонстрируя «блям», также являлось загадкой.

Я тихонько разделся в прихожей, повесил пальто и шарф на крючок, заглянул в столовую. Ужин только начинался, еда на тарелках лежала не тронутой. Танька сидела с прямой спиной, сложив руки на коленках, прям такая воспитанная-превоспитанная, даже без книжки. Зато Даринка оттягивалась за десятерых. Она практически залезла Диане Алексеевне на колени, демонстрируя достоинства своего Бляма. Диана Алексеевна постигала предложенную ей науку с величайшим интересом.

На Фёдора Игнатьевича смотреть было жалко. Он выглядел таким несчастным, как будто мечтал, чтобы пришёл Дармидонт, забрал Даринку и спрятал её в какой-нибудь ящичек. А ящичек задвинул под кровать.

– Добрый вечер и приятного аппетита, – сказал я, входя в столовую. – Прошу извинить за опоздание – был в психиатрической клинике, никак не мог уйти раньше.

– Добрый вечер, Александр Николаевич, – улыбнулась Диана Алексеевна. – Приятно увидеться с вами в неофициальной обстановке.

– Взаимно, взаимно. Дарина, ты уже демонстрировала Диане Алексеевне, как виртуозно владеешь французским?

– Non, monsieur. Je n’ai pas eu la bonne opportunité. Mais maintenant, grâce à toi…

– О Господи, это изумительно! – всплеснула руками Диана Алексеевна.

– Меня тётя Таня научила.

– Мне интересно, когда тётя Таня успевает спать…

– Я грамотно распределяю нагрузку в течение дня, – улыбнулась Танька.

Когда она отыгрывала благородную девицу, у неё даже голос менялся. И не скажешь, что это – та же фурия, которая в Бирюльке на некроманта наорала так, что он едва на месте не превратился в ценный материал для своих коллег.

– Татьяна… Н-да… – пробормотал Фёдор Игнатьевич, который чувствовал, что непозволительно долго пребывает в молчании.

– Вы знаете, Фёдор Игнатьевич, если бы у меня была такая дочь, я бы знала, что жизнь прожила не зря. Если бы вы видели, с чем мне приходилось работать на прошлом месте… Простите мне это «с чем», но назвать их представителями рода людского – язык не поворачивается. И самое, самое ужасное то, что они же потом буду жить среди нас! Будут занимать не последние места. Как подумаешь – страшно становится.

– Вот видите, какой хороший аргумент в пользу нашей академии… Она, знаете ли, с самого начала строилась по правилам воинского подразделения. Сначала была дисциплина, а уже потом, на её основании, возвели стены, фигурально выражаясь.

– Фёдор Игнатьевич, ну, теперь вы меня без ножа режете! У меня самой буквально слёзы наворачиваются, когда…

И тут сверху послышался грохот. Судя по звуку, рухнула кипа книг. Танька едва заметно дёрнулась, и я догадался, что, вероятно, Акопова, о которой все позабыли, перемещаясь по комнате, задела одну из книжных башен, возведённых перезаучившейся Татьяной.

– А, это падшая женщина, – сказала Даринка, как ни в чём не бывало.

– Ка… какая⁈ – изумилась Диана Алексеевна.

– Падшая. Её дядя Саша привёл. Я сначала не поняла, почему она падшая, а теперь, кажется, поняла: она неуклюжая и падает всегда. Вот, упала.

Фёдор Игнатьевич побледнел так, что мне за него сделалось страшно. Мы с Танькой вскочили одновременно и хором сказали:

– Прошу меня извинить!

Убегая, я услышал, как Фёдор Игнатьевич пытается оправдаться:

– Это… не совсем женщина. Видите ли, речь о нашей ученице, и я бы не назвал её падшей, просто положение, в котором она оказалась…

Ох, лучше бы уж молчал…

– Почему она вообще к ужину не спустилась⁈ – шепнул я на бегу.

– Да не захотела она сидеть рядом с приличными людьми!

– О, Господи! А Даринка откуда?..

– Зашла она к ней! Даринка ведь у меня обычно ночует, вот и пошла, как к себе домой, а там – Акопова! Вот и поговорили.

Мы ворвались в Танькину комнату, где мои подозрения превратились в уверенность. Акопова, трясясь от рыданий, ползала среди кучи учебников.

– Простите! – выдавила она, закрыв голову руками. – Простите меня!

– Надежда Людвиговна… – Тут даже я несколько растерялся. – Да что вы так переживаете… Это ведь, право, ерунда. Пойдёмте, поужинаем…

– Нет! – закричала она и поползла в дальний угол, бестолково суча ногами. – Нет, нет, нет! Я не могу, я не должна, я…

– Надеж…

Но тут кто-то коснулся моего плеча. Обернувшись, я увидел Диану Алексеевну. Не глядя на меня, она вошла в комнату и присела напротив Акоповой.

– Надюша, – тихо позвала она, – посмотри на меня, пожалуйста.

Акопова приподняла голову и чуть раздвинула руки. Как будто дикий зверёк выглянул из норки.

– Меня зовут Диана Алексеевна, я преподаватель из академии. Расскажи мне, что с тобой случилось, почему ты плачешь?

– Я… плохая…

– Ну что за глупости. Плохие люди в нашей академии не учатся.

– Вот я и не учусь… Не могу больше…

Диана Алексеевна, не оборачиваясь, махнула нам рукой, и мы с Танькой тихонько удалились, закрыв за собой дверь. Заговорили уже внизу, за столом.

– Всё куда хуже, чем я думал…

– Саша, у меня мороз по коже. Что с ней такое?

– Нервный срыв, полагаю. Там, может, проблем на два вагона больше, чем она рассказала. Навалилось всё разом…

– Если так, то ей помощь нужна, – внедрился в разговор Фёдор Игнатьевич. – И не наша с вами. При всём моём к вашим талантам, Александр Николаевич, уважении.

– Да это я уж и сам понял. Тут, боюсь, в ту же клинику ехать придётся, где я нынче побывал… Ну, или менталистов по знакомству просить. Эх, чёрт, единственный умелый менталист сейчас океаны бороздит… Стефания вряд ли с подобным справится.

– Вот и не нужно этих подвигов. Вы справедливо заметили, что есть специальная клиника…

– Папа, да нельзя ей в ту клинику!

– Почему же?

– Как ты не понимаешь! У неё жизнь рухнет совершенно. Сейчас ещё всё можно исправить, если уговорить её вернуться в академию. И родители не узнают, и вообще никто. Скажет, что приболела. А если – туда…

Танька содрогнулась.

– Ну, знаете… – Фёдор Игнатьевич покачал головой. – По мне так лучше показать некоторую слабость, нежели вовсе сгореть в этом всём…

– Да, папа⁈ – уставилась на него Таня. – Да⁈ Правда-правда⁈ То есть, когда тебе маги-целители хором твердят, что нужно отдохнуть и оставить дела – это действительно имеет какое-то значение⁈

Фёдор Игнатьевич съёжился, как всегда, когда Татьяна орала на него, будучи со всех сторон права, а не просто капризничала от скуки.

– Прошу прощения! – послышалось вдруг от входа.

Мы обернулись и замерли все. Там стояли Диана Алексеевна и Акопова. Последняя – с чуть припухшими от рыданий глазами, глядя себе под ноги.

– Ой, пад… – начала было Даринка.

Рот ей мягко, но сильно закрыла рука. Рука принадлежала Ульяну, невозмутимому, как робот-телохранитель.

– М-м-м! – возмутилась Даринка.