Текст книги "И пришел слон (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Поскольку жила она в общежитии, никто её не потерял, и мы не стали беспокоить её родителей всякой ерундой. Проспала Стефания и нашу увлекательную настолку, и как мы с Диль ходили лупить Кешу, но не отлупили. И ужин.

Только после ужина, когда мы с Танькой привычно обитали в библиотеке, читая каждый о своём, она внезапно нарисовалась в дверном проёме.

– З… здравствуйте. А что я здесь делаю? – пролепетал растрёпанный одуванчик.

– О господи, она живая! – подпрыгнула Танька. – То есть… Я хотела… Не берите в голову, Стефания Порфирьевна, садитесь.

– Я… Да.

– Вы что-нибудь помните? – подключился к разговору я.

– Ох-хо… – Стефания, сидя в кресле, обхватила лицо ладонями. – Такой сумбур… Мы лечили кого-то жидкого?

– Да. И вылечили. Вашими стараниями. Тань.

– Что?

– Ну…

– Что – «ну»?

– Ну, Тань…

– Ой, тьфу, да что ж это в самом деле!

Танька быстрыми злыми шагами вышла из библиотеки. Стефания проводила её задумчивым взглядом.

– Мне кажется, я, как менталист, сделалась сильнее. Мне кажется, я основной экзамен теперь на раз-два-три сдам. Я ощущаю себя всемогущим божеством! Но очень усталым. Нет, нехорошо это – равнять себя с божеством.

– Вы, наверное, голодны? – предположил я.

– Н-не знаю. Наверное. Пить хочется!

– Пить – это я сейчас принесу. Насчёт ужина посмотрю тоже.

– Не стоит беспокойства, я пойду в общежитие…

– Сейчас первый час ночи.

– Сколько⁈ Я проспала, должно быть, час…

– Эм… Вы сутки проспали.

– Ой… Ой-ой…

Тут вошла Танька и не то бросила, не то положила к ногам Стефании тапочки.

– Спасибо…

– Обуйте, прошу.

– Да…

– Стефания Порфирьевна, это очень важно, я вас прошу, обуйте тапки.

– Ох… Ну, хорошо, вот, надела.

– Прекрасно, а теперь идёмте, я накормлю вас ужином, вы не можете быть не голодны.

Стефания долго стеснялась, но мы её убедили, что коль скоро она уже проспала сутки в спальне Татьяны, то от ещё одной ночи никто не расстроится. Впрочем, закономерно спать Стефания уже не могла. Она погуляла по дому, осматриваясь, потом пришла к нам в библиотеку. Читать при постороннем человеке, не заинтересованном в таком виде досуга, было неудобно. Танька предложила сочинить настолку. Мы взяли карандаши, бумагу и, устроившись на полу, до утра разрабатывали правила и делали список инвентаря.

– Очень интересно выходит! – сказала, прощаясь, Стефания. – А почему «Отлупить Кешу»? Это собирательный образ такой?

– Очень собирательный, – кивнул я. – Надеюсь, соберём – и получится образ.

– Александр Николаевич, я немного привыкла к вашему юмору, но всё же он меня ставит в тупик. Я пойду, спасибо вам большое за приют…

– Может быть, уже позавтракаете?

– Ну… Можно и позавтракать.

После завтрака, дико смутившись от присутствия за столом целого ректора, о котором Стефания как-то не подумала до сих пор, она уже категорически засобиралась. Одевшись и попрощавшись со всеми, открыла дверь и ойкнула.

– Это же вы! Вы – Жидкий!

– Я… Жидкий, – промямлил настырный прокурор. – Не имею чести.

– Это я, я вас лечила! Я помогала. Менталист Стефания Вознесенская! Как это чудесно, что вы живы и уже ходите! Теперь я совершенно счастлива. Прошу меня извинить, я побегу.

Стефания убежала. Я с тоской посмотрел за спину Жидкому и никого там не увидел.

– А что же вы без конвоя? Или теперь ощущаете в себе силы скрутить меня самостоятельно?

Тут рядом со мной ненавязчиво встал наш новый слуга с лицом и комплекцией вышибалы. Жидкий вздрогнул и попятился на пару шажочков.

– Я… не арестовывать. Я пришёл сказать спасибо.

– Ну, не скажу, что не за что. Так что, наверное, пожалуйста. Операция была из тех, что предпочёл бы не повторять. Я, собственно, предпочёл бы и вовсе никогда операций не делать, ибо не врач и к лекарскому делу не способен. Но обстоятельства постоянно складываются так…

– Да, у вас всегда складываются обстоятельства. Я… понимаю. И насчёт постановления об аресте…

– Да не торгую я фальшивыми бриллиантами!

– Алмазами-с.

– И этими тоже.

– Знаю. Я поговорил с той девушкой, которая написала заявление. Хорошо так поговорил… Делу хода не будет, Александр Николаевич.

– Девушка – из мещанского сословия, полагаю?

– Н-да-с. Вы её знаете?

– Ну, одна из трёх возможных… Неужели она выглядит так, будто могла бы купить алмаз таких размеров?

– Вот об этом я и подумал, когда очнулся в больнице. Как будто щёлкнуло что-то. Потому её и вызвал. Дела, повторюсь, не будет, но я зашёл предупредить, что у вас есть крайне могущественный враг.

– И зовут его Феликсом Архиповичем…

– Н-да-с. Я не буду говорить прямо. Однако вы, верно, уже поняли, кто надоумил мещаночку писать заявление. Он затаил на вас зло. Будьте осторожны, Александр Николаевич, враг этот просто так не отстанет. Но, полагаю, вы можете считать меня своим другом.

И Жидкий протянул мне руку.

Глава 73
Война Дармидонта

Госпожа Серебрякова выслушала меня внимательнейшим образом, ни разу не прервав, однако когда я закончил, её первым вопросом был такой:

– Недоумеваю, отчего вы решили обратиться с этим ко мне.

Мы сидели в хорошо мне знакомой гостиной дома Серебряковых и пили чай, поданный вышколенной прислугой. Пряников не подали. Видимо, я слишком внезапно нагрянул, а может, просто запарили всех эти пряники, и кухарке дали команду тормознуть.

Суховатая холодность голоса женщины меня не смутила. Я глотнул чая, чтобы подбодрить утомившиеся голосовые связки, и ответил:

– Если бы Вадим Игоревич был здесь, я бы обратился к нему.

– Да, но его здесь нет.

– В том и загвоздка. Если я обращусь к кому-то другому, то потом, когда Вадим Игоревич вернётся и будет грустно смотреть мне в глаза, спрашивая: «Почему не я, Александр Николаевич? Чем я вас так обидел?» – мне нечего будет ему ответить, если я предварительно не поговорю с вами.

– Вы полагаете, что ваше предложение настолько соблазнительно, что мой сын просто обязан им заинтересоваться?

– Разумеется, иначе я и сам не стал бы ради всего этого подниматься из кресла. Кресло – вершина человеческой мысли, главное изобретение. Вы только посмотрите на дикую природу. Разве какой-либо зверь создаёт специальные приспособления для сидения? Нет, только для лежания. Мы первыми нашли компромисс между работой и отдыхом. И я, как патриот своей расы… Впрочем, я, кажется, увлёкся, да и биология – не моя специальность.

– Насколько я знаю, газетное дело – также не ваша специальность.

– Не моя. Именно поэтому я ручаюсь за человека, который в этом разбирается.

– Ну, допустим. Каков ваш интерес?

– Никакого.

– Что за глупости. Вы должны каким-то образом получить прибыль от этого прожекта.

– Я уже неоднократно говорил разным людям, что мой приоритет – это благоденствие всех окружающих меня людей. Человек не может быть счастлив, когда вокруг него страдают люди. Поэтому, ежели сие в его силах, он должен способствовать уменьшению в мире зла и умножению добра. Чтобы в получившейся благополучной обстановке спокойно сидеть в кресле с книжкой.

– Ну, в таком случае, почему бы вам самому не заняться этой газетой? Насколько я понимаю, в средствах вы не стеснены.

– И да, и нет… Деньги, видите ли, госпожа Серебрякова, очень уж странный предмет. Я имею стабильный доход со своего источника, однако по моим прикидкам газета может потребовать больших вливаний, особенно на старте. Придётся ждать и копить, а прожект сей для меня не приоритетен, может затянуться. Есть состояние, которым обладает Татьяна, но тут уже дело принципа, мне не хочется распоряжаться её деньгами, тем более пока мы ещё не женаты.

– Тогда к кому же ещё, кроме нас, считаете вы возможным обратиться?

Вопрос этот госпожа Серебрякова задала с усмешечкой, так как, по её мнению, знала ответ: ни к кому, нет у меня больше друзей с деньгами, которые могли бы вписаться в такую авантюру. Но я, глазом не моргнув, ответил:

– К Кириллу Аляльеву.

– Аляльеву⁈ – дёрнулась женщина. – С чего вы, прошу прощения, взяли, что он вас хотя бы выслушает?

– Да мы с ним в одном клубе…

– Это ещё ничего не означает, с Феликсом Архиповичем вы тоже в одном клубе, однако попробуйте обратиться к нему.

– Вот уж точно не стану. Внушать этому человеку мысль завладеть печатным органом – не в моих интересах совершенно. А с господином Аляльевым у нас прекрасно налажен контакт, он сейчас одним нашим совместным делом занимается, которое обещает солидные дивиденды в не столь отдалённой перспективе.

Госпоже Серебряковой потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы не показать, как её эта новость ужалила.

– Аляльевы! – выплюнула она сухими губами. – Выскочки! Как можно с ними иметь дело?

– Глава семейства был со мною вежлив и показался человеком честным. Предложение исходило от него, я счёл его разумным…

– Помяните моё слово, Александр Николаевич, вы будете разочарованы.

– Думаете, Аляльев меня надует?..

– Нет! Что за вульгаризмы, фи… Я не предполагаю, что такое возможно. Однако связавшись с Аляльевым, вы связались с дельцом, человеком, который видит во всём только прибыль и ничего кроме. Это – не тот путь, которым должна идти Россия, это путь западных держав, обделённых духом. Побеждая на короткой дистанции, вы неизбежно проигрываете на длинной. Российская империя создана для того, чтобы пребывать в веках недосягаемым идеалом для всех остальных.

– Полностью с вами согласен, но что поделать, лучше уж пусть Аляльев с моей подачи делает то, что упрочит величие…

– Нет, нет и нет, я это приму как оскорбление.

– Помилосердствуйте, и в мыслях…

– Я берусь за вашу газету.

– Вы… Действительно?

– Я не бросаю слов на ветер, молодой человек! Пришлите ко мне этого, вашего…

* * *

Тем же вечером я стоял в квартире у Кеши, привинчивающего дверцу к шкафу.

– Хозяин сказал: или плати, или чини, – пыхтел он, налегая на отвёртку. – А откуда ж у меня деньги? Вот, вынужден…

– Ты сейчас ещё и стенку у него выломаешь, вон, трещит уже.

– Не должен…

– И привинтил криво.

– Вы знаете, Александр Николаевич, критика мне сейчас совершенно никак не поможет! Знаете, как сделать – так покажите.

Я показал. Положил на дно шкафа купюру, на мой взгляд, наилучшим образом подходящую к ситуации.

– Я так не могу, – буркнул Кеша.

– Вот как. Значит, писать про меня всяческие пакости в газете – это ты можешь, а взять от меня деньги тебе не позволяет совесть?

– И я не вижу тут никакого противоречия. В классах я, знаете ли, сидел рядом с круглым отличником, которого ненавидел и бил портфелем по голове. У него все списывали, а я – нет, получая неуды. Потому что человек должен хоть бы стараться быть последовательным, вот.

– Любопытная мысль. Костюм приличный у тебя есть?

– Вот, что на мне.

– Н-да… Ну, ладно, сойдёт. Вот адрес.

– Что за адрес?

– Приедешь туда завтра к двум часам дня. Вопрос практически решён, так что тебе придётся очень сильно постараться, чтобы всё сломать.

– Какой вопрос? Что решено?

– В Белодолске появится новая газета. Ты будешь её главным редактором. Персонал наберёшь по своему усмотрению. Курс – на культуру. Сейчас у нас – что? Жёлтый листок «Последних известий», «Академический вестник», ещё какие-то незначительные издания. Интеллигенции нечего почитать! Серьёзные газеты выписываются из Москвы. Доколе мы будем смотреть в рот столичным⁈ Хватит! Докажем, что может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов сибирская земля рожать. Лично я бы хотел, сев в кресло и взяв газету, читать сдержанные и интересные обзоры на литературные новинки, рассуждения о месте отечественной литературы на мировой литературной карте. Хотел бы про спектакли узнавать, про художественные выставки и музейные экспозиции. Немножко новостей, не без этого. Но – хороших, правильных, без вот этого вот сенсационного ажиотажа. Газета для уважающих себя людей.

Чем больше я говорил, тем ярче разгорались глаза Кеши.

– Да, да! – воскликнул он, когда я замолчал. – Я даже придумал название!

– Какое же?

– «Лезвие слова»!

– Как по мне, не очень кореллирует с концепцией, но – хозяин барин. Жги, благословляю. Мне бесплатный экземпляр каждого выпуска.

Кеша, пребывая в восторженном состоянии духа, чрезмерно размахался руками, заехал локтем по двери, и та вновь грохнулась на пол, выворотив куски древесного «мяса» из боковой стенки.

– Плевать! – объяснил двери Кеша. – Долой эту дыру!

И, схватив деньги, выбежал из дыры прочь. Я тоже поспешил удалиться. А то ещё заставят шкаф чинить. А мне лень…

* * *

Пока внешние мои дела шли всё лучше и лучше, несмотря на отсутствие какого бы то ни было моего энтузиазма по этому поводу, внутренние дела давали трещину. Нет, речь не о моих отношениях с Танькой, и не о Фёдоре Игнатьевиче, который в последнее время наоборот как-то воспрял духом и расправил плечи. Речь о Дармидонте, которого старость побеждала всё очевидней.

Ульяна он принял в штыки. Нет, открыто никаких столкновений не происходило, но подковёрные игры начались буквально с первого дня. Дармидонт рвался всё делать раньше Ульяна: ронял и бил посуду, проливал суп, путался и неправильно отвечал визитёрам. Потом смотрел на Ульяна с выражением лица типа «При мне такой фигни не было».

Ульян, как и ожидалось, сносил всё это стоически. Он искренне пытался подружиться с Дармидонтом, но сделать это было так же сложно, как завести доверительные отношения с чёрной водой, поблескивающей в глубине колодца. Крикнешь в колодец – и слышится отклик. Кинешь что-нибудь – и рябь по воде. Казалось бы, есть контакт. А толку?..

Вот и Дармидонт всегда чётко отвечал на вопросы, всё показывал, был сама вежливость и предупредительность. Пока не пропадал с глаз Ульяна. И уже там, пропавши, начинал творить тако-о-ое…

Чаша терпения Ульяна переполнилась, когда рано утром, после того, как все ушли в академию, Дармидонт запер его в подвале. Ульян пошёл туда, чтобы принести кухарке картошки для изготовления обеда. А Дармидонт, якобы, увидев открытую дверь, запер её. Потом – якобы по забывчивости – решил, что сегодня услуги кухарки не понадобятся и спровадил её, недоумевающую, домой. Сам же взял Библию и уселся в своей комнате читать про слонов. Стуков и криков он – якобы же! – не слышал из-за старческой тугоухости.

В подвале ожидаемо было прохладно и грустно. Сложно сказать, в каком состоянии дожил бы Ульян до вечера. Сложно сказать, какие планы были у Дармидонта. Я полагаю, самые скверные. В памяти у меня до сих пор сохранился осадочек от второй ночи в этом мире, когда Дармидонт зашёл «поправить мне подушку».

Чтение спасло ситуацию в этот раз, как неоднократно уже делало на моей памяти. Мне после занятия сделалось скучно, и я послал Диль домой за свежестыренной книгой. Танька эту книгу сама читала, уже, кажется, во второй раз, а мне из вредности не давала. На самом деле, не из вредности, конечно. Я понимал, что книга эта – сильно-сильно восемнадцать-плюс. Такой уж у Татьяны пошёл перекос с недавних пор.

Перекос был оправдан в моих глазах полностью. В окружающем мире уроков полового воспитания не существовало, и Танька, хотя и понимала, что после свадьбы в нашей жизни кое-что изменится, не была к этому достаточно готова, а потому старалась себя настраивать психологически. В силу этого со мной книгами не делилась – они были для неё чересчур интимными пособиями.

В свою очередь, я тоже считал необходимым психологически подготовиться к той роли, исполнения которой подготовленная Танька будет от меня ждать. Хотя бы для того, чтоб не заржать в самый неподходящий момент. В общем, я послал Диль домой за этой самой книгой.

Диль прилетела, нашла книгу, на несколько секунд замерла, прислушиваясь. Потом спустилась в гостиную и оценила обстановку. Сама она никаких решений принимать не стала, но, вернувшись в мой кабинет, вскользь заметила, что Ульян заперт в подвале, а Дармидонт его показательно игнорирует, шепча под нос что-то о необходимости послать всех в ад, изувечив ногами и копытами.

– Может, они в прятки играют? – предположил я.

– В таком случае Ульян проиграл, – безапелляционно заявила Диль.

Я с грустью посмотрел на книжку, на кофейник, на диванчик, вздохнул и стал надевать пальто. В таких деликатных ситуациях лучше было разбираться самому, а не поручать фамильярке. Мало ли, что она там не так поняла.

Но, как выяснилось полчаса спустя, поняла она всё так. Войдя, я услышал сиплые уже крики с проклятиями и глухие удары. Поторопился выпустить Ульяна, который, игнорируя меня, помчался в гостиную.

Я думал, он Дармидонта прибьёт на месте, но вид этого божьего одуванчика с ангельски невинным взглядом разгневанного Ульяна обезоружил моментально.

– Что-то случилось? – едва слышно прошелестел Дармидонт и поднял книгу перед собой так, чтоб видно было, что это – Библия.

Ульян только буркнул чего-то и ушёл решать вопросы. Требовалось привести назад кухарку и распорядиться насчёт ужина.

Я же подошёл к Дармидонту и сказал:

– Что ты такое творишь, дорогой мой человек?

– Не понимаю вас, – буркнул Дармидонт, глядя в сторону.

– Да всё ты понимаешь. Ульяна едва не загубил.

– Никого я не губил.

– Зачем подвал закрыл?

– Открыто было. Непорядок.

– А покричать, спросить, есть там кто или нет – путь слабаков?

– Кричал.

И тут я понял, что нет у меня рычагов давления. Дармидонт пребывал в таком возрасте, когда его уже ни увольнением, ни тюрьмой, ни каторгой не напугаешь. Как в известном стишке: «Дедушка старый, ему всё равно».

Фёдору Игнатьевичу я ничего не рассказал, но вот с Танькой вечером поделился. Она была возмущена.

– Саша, это ужасно!

– Полностью согласен.

– Нельзя красть чужие книги!

– Вот именно. Ай-яй-яй.

– Ты… Да это же другое! Я про наши с тобой отношения!

– В них я стараюсь быть честным. Видишь: украл – признался.

– Невероятно!

– Слушай, да не надо так нервничать. Всё будет хорошо.

– Это ты так говоришь! А я переживаю. Мы слишком давно и близко друг друга знаем.

– Это ведь плюс, разве нет?

– Н-нет. Лучше, когда пылает дикая страсть, бросающая в объятия друг друга практически незнакомых людей.

– Угу. И оставляющая их с нежелательной беременностью, полнейшей психологической несовместимостью, букетом венерических заболеваний и прочими радостями жизни. Тань, для всего есть своё место. То, о чём ты говоришь, уместно в книгах, в фантазиях. А мы с тобой не интрижку на одну ночь планируем, а долгие и продуктивные деструктивные отношения.

– Может, ты и прав, – почему-то не расфыркалась, а задумалась Танька. – Я тут подумала… Наверное, нам лучше купить дом. Мне как-то неловко будет… Делать вот это вот всё, когда через комнату спит папа.

– Да разве ж он уснёт.

– Саша!

– М?

– Фр! А с Ульяном – это вообще какой-то кошмар. Так не может дальше продолжаться.

– Не может. А что поделать?

– Дармидонт ревнует… Он всю жизнь служил в этом доме. Я его… понимаю.

– Ну чего ты хлюпаешь?

– Мы купим дом и уедем… Мне кажется, как будто мы всех их оставим умирать.

– Умирать все будут, рано или поздно. А если в свете этого ещё и не жить – тогда вообще грустно.

– Такая глупая мысль… Сейчас будешь надо мной смеяться.

– Я люблю смеяться. Рассказывай.

– Ну… Вот бы у папы кто-нибудь появился. Я всю жизнь этого боялась и не хотела, а теперь вот… Ради очистки собственной совести. Какая же я гадкая…

– Что предлагаешь?

– Ну… Ты как-то говорил про Янину Лобзиковну.

– Да это просто как вариант. Видишь ли, от них какие-то хотя бы шаги навстречу друг другу нужны.

– Давай пригласим её к нам на ужин.

– Под каким таким соусом?

– Не знаю… я подумаю.

Пока Танька думала, я тоже подумал. Решение, мной принятое, было странным и смелым, однако я его реализовал уже на следующий день. Когда все были готовы к ужину и уже двигались в направлении столовой, в дверь нерешительно позвонили. Ульян выскочил из столовой, но я остановил его взмахом руки.

Предчувствие меня не обмануло – со стороны комнаты Дармидонта послышались шаркающие шаги. Вскоре появился и он сам. На секунду замер, с удивлением и подозрением глядя на всех домочадцев и главного конкурента, выстроившихся вдоль прохода коридорчиком, но решил, что задавать вопросы хозяевам не полагается по статусу, а спрашивать с Ульяна – ниже его достоинства. Дошаркал до двери и открыл.

– Здравствуйте, – прошелестел его голос. – Вам назначено?

– Да-да-да, – вмешался я. – Дама будет ужинать с нами. И ты, Дармидонт, тоже присоединяйся.

Моя секретарша подняла дрожащую руку и перекрестила Дармидонта, который стоял, будто окаменевший, глядел на неё и о чём-то думал.

Глава 74
Лапсердак

Декан спиритического факультета с треском вылетел на мороз. Буквально. После того, как прошла нашумевшая проверка, пришлось распрощаться со многими преподавателями по причинам несоответствия занимаемым должностям. О некоторых сожалели. Но таких, как декан спиритуалистов, не любил никто. Мерзкие люди окружают себя такими же мерзавцами, либо абсолютными бездарями, которые не могут составить конкуренции.

Такой бездарью был заведующий спиритической кафедрой. Тот самый, что осенью приходил к нам домой ставить защиту от духа и наколхозил такого, что Диль рычала от негодования. Он, однако, оказался посильнее непосредственного начальника и пережил проверку. В свою очередь, Фёдор Игнатьевич, не моргнув глазом, назначил его деканом факультета. Когда я поинтересовался, хорошо ли он подумал, господин ректор с невозмутимым выражением лица ответил:

– Разумеется. Георгий Фокиевич глуп и безынициативен, но, к счастью, ещё и труслив. Наилучшие качества для приемлемого руководителя. Трусость заставит его держаться за место изо всех сил, глупость не позволит усомниться в собственном превосходстве, а безынициативность удержит от опрометчивых решений.

– Интересные у вас взгляды на управление, должен заметить.

– Александр Николаевич… Ну, мы же с вами взрослые люди. Мы прекрасно понимаем, что у руля должен стоять либо сверхчеловек, уходящий ногами в раскалённое ядро Земли, а головой пронизывающий небеса и глазами зрящий Бога, подобно нашему государю императору, да продлятся вечность его дни на троне; либо серая невзрачная моль вроде меня. Георгий Фокиевич – как раз такая моль.

– Вы очень самокритичны. Не надо так.

– А что вы можете мне возразить? Я не строю иллюзий, Александр Николаевич. Избавление от иллюзий – первый шаг к счастью и к полноценной жизни, я его сделал давным-давно. Сравнить меня хотя бы даже с вами. Вы сделали свои первые шаги в жизни полгода назад, и ныне уже один из самых интересных людей в Белодолске, на вас посматривают даже из Москвы. А мне пятьдесят два года… хотя по ощущениям – шестьдесят два. И чего я добился? Если бы не тот клад, найденный Татьяной, я бы, вероятно, умер, оставив ей одни лишь долги.

– Нельзя же всё измерять в одних лишь деньгах.

– В чём же мне ещё измерить свою жизнь? Налейте кофе, будьте добры. Это чай, Александр Николаевич!

– Знаю, знаю. Вот ваш чай.

– Александр…

– Хватит кофе дуть литрами. В пятьдесят два-то года. Другим оставьте, у кого сердца покрепче.

– Ваша искренняя забота звучит для меня как злая отповедь.

– Знаю, самого бесит, однако по-другому не сказать. Что же до вашего вопроса – многое есть в жизни, помимо денег. Впечатления. Отношения. Достижения.

– Впечатлений никаких нет, я всю жизнь работал и работал. Будучи посредственностью, должен был всего добиваться тяжким трудом, и вот-с, упёрся в свой потолок. Отношения? Что в них, право слово… А достижения… С собой их на тот свет не унесёшь. Жизнь прошла. Что остаётся? Остаётся лишь делать то, что умею.

– Да фу же на вас, Фёдор Игнатьевич! Вам просто нужно отдохнуть.

– Да-да, вы правы.

– Я имею в виду, хорошо отдохнуть.

– Не спорю, не спорю…

– Вот как господин Старцев отдохнул. Каким орлом вернулся, а!

А господин Старцев сидел тихо. Гроза проверки пронеслась над головой его супруги, Арины Нафанаиловны, в девичестве Помпеевой, ныне Старцевой, поскольку она была всего лишь секретарём, и магические силы в список её обязательных компетенций вовсе не входили. Спиритический декан, вылетев из штата, перестал быть напарником Семёна Дмитриевича по борьбе с Фёдором Игнатьевичем. Без напарника устраивать переворот было трудно, вот Старцев и затаился. Бюрократствовал, преподавал и злобно зыркал по сторонам исподлобья, ожидая, когда оно придёт – его мгновение.

А Фёдор Игнатьевич блаженствовал. Когда на нашу академию пролился дождь из преподавателей конкурирующего заведения, желающих сменить место работы, Фёдор Игнатьевич уже знал о подвижках в министерстве и брал не абы кого. Брал, во-первых, магов достаточно сильных, а во-вторых, таких специальностей, с которых текущие преподаватели рисковали вылететь в первую очередь. И теперь, когда всё закончилось, штат был идеально укомплектован, ни отнять, ни прибавить. Структура жужжала и функционировала, накачивая студентов знаниями и умениями, которые обещали сделать их людьми в этом бурлящем водовороте под названием жизнь.

И вот, после того, как безоговорочная победа свершилась, Фёдор Игнатьевич выдохнул, приуныл и пришёл ко мне в кабинет накачиваться халявным кофием. Но не получил он сего. А получил вовсе даже наоборот – чаю. Чем сейчас и был активно недоволен.

Скрипнула дверь, и в кабинет вошла моя секретарша. Как всегда, безмолвная, она держала в руке некую сложенную в несколько раз бумажку. Грешным делом я понадеялся, что это заявление об уходе.

Моя шалость, к слову сказать, удалась. Несмотря на вопиющую белизну ниток, которыми я шил тот званый ужин, два одиночества нашли друг друга. Между Дармидонтом и безымянной секретаршей завязался некий полубеззвучный диалог. А потом Дармидонт стал внезапно уходить. Раз-два среди недели. Раньше он такого себе не позволял, ходить ему было некуда, незачем, да и тяжело. А тут вспомнил, что есть у него шуба с барского плеча (отец Фёдора Игнатьевича когда-то пожаловал), что существует мир за пределами калитки дома.

Я попросил Диль ненавязчиво пошпионить, и она доложила, что счастливые влюблённые ходили в музей современного искусства, в кафе и на набережную. То есть, проводили время насыщеннее и интереснее, чем мы с Танюхой. Меня это немного уязвило, Таньку – нет.

– Ты что? – выпучила она на меня в ночи свои чуть светящиеся глаза. – Ты хочешь сказать, что когда поженимся, мы будем целыми днями ездить везде и всюду, посещать всякого рода приёмы и вести насыщенную светскую жизнь?

– Ну, нет, мы запрёмся у себя дома и будем там сидеть, никому не открывая и притворяясь, будто нас нет дома, а в качестве развлечений станем читать друг другу книги и играть в настолки.

– Слава Богу, а то ты меня даже напугал. Но можно ещё звать в гости, например, Натали, Стефанию. Или Стёпу… Для тех настолок, где интереснее много участников.

Я с минуту помолчал, потом тихонечко, робко так вставил:

– Тань, я думал, что это был сарказм с моей стороны.

– Где?

– Эм… Ну… Нигде.

– Хм. Ты странный. Мне нравится.

И уснула.

С некоторых пор она вернула себе эту счастливую способность вырубаться моментально.

И вот теперь влюблённая секретарша идёт к моему столу, держа в подрагивающей руке записку.

– Благодарю вас, – сказал я. – Можете приступать к исполнению своих непосредственных обязанностей.

Секретарша перекрестила меня, села в кресло и достала вязание. Фёдор Игнатьевич грустно на неё посмотрел. В его глазах она была чёрной дырой, куда без всякого смысла и даже без малейшей фантазии улетали бюджетные деньги, пусть и мизерные.

Я развернул бумажку и вздрогнул.

– Что случилось? – тут же среагировал Фёдор Игнатьевич. – Что там? Александр Николаевич, не томите меня! С какими ещё ужасами нам придётся столкнуться⁈

– Да успокойтесь вы, ничего пока… Просто впервые тут сталкиваюсь с таким ужасным почерком. В моём родном… Ну, в моей родной Бирюльке, конечно, бывало и не такое, однако в благородных стенах сих я привык иметь дело с письменами студентов, которые сызмальства обучены писать красиво.

– Ф-ф-фух, Александр Николаевич, как же вы меня перепугали!

– Отдыхать, Фёдор Игнатьевич. Отдыхать нужно.

– Да, я уже почти закончил Анну Савельевну посвящать в суть работы. Вот, надеюсь, к концу лета…

Фёдор Игнатьевич уже бормотал, не особо нуждаясь в слушателе, поэтому я сконцентрировался на записке. Она была недлинной. Прыгающие строчки пляшущими буквами сообщали: «Александр Николаевич! Я нуждаюсь в вашей помощи в ваших же интересах. Приходите нынче ночью в подвал некромантам. Умоляю! Вопрос жизни и смерти».

– Где вы это нашли? – спросил я секретаршу.

Та отложила вязание и перекрестила меня.

– А, ну да. Как я мог не догадаться…

Тут в дверь без стука ворвался как всегда бодрый и самую малость чем-то возмущённый Леонид.

– Вообразите! Вы уже слышали, Соровский? По академии летает какой-то лапсердак! Ох… Фёдор Игнатьевич? Прошу прощения, я не знал, что у вас…

– Ничего-ничего, я уже ухожу, – подхватился Фёдор Игнатьевич. – Вы, молодой человек, не смущайтесь, ну что же вы так. Вы мне, можно сказать, жизнь спасли.

– Да ну, что вы, какое спасение! Я буквально просто мимо проходил. А вам, Фёдор Игнатьевич, попросту нужно отдыхать.

– Нет, ну это уже невыносимо! – возопил господин ректор и вырвался из кабинета.

Леонид проводил его озадаченным взором.

– Чего это он так отреагировал?

– Он устал от того, что все ему советуют отдохнуть.

– Дело понятное.

– Что там за лапсердак? Слово какое-то…

– Сам лично не видел, однако ходят слухи. Очевидцами были крайне мною уважаемые люди. В числе их – несравненная Анна Савельевна, кою этот лапсердак зацепил рукавом.

Из чего я сделал вывод, что лапсердак – это какая-то одежда. Ну, это пока, это временно. Теперь, когда это слово попалось ко мне в цепкие лапы, его ждёт невероятная судьба. Не надо меня благодарить, словечко. Я пришёл, чтобы дать тебе бессмертие, ибо такова моя воля.

– Ну, у нас же тут магическая академия, – пожал я плечами. – Тут постоянно что-то летает, оживает, бегает, хрюкает…

– Верно, верно. Лапсердак я использовал для того, чтобы иметь предлог, в то время как истинная цель моего визита покоится у вас под полотенцем.

– Да-да, угощайтесь, прошу. Даже составлю вам компанию. А пока я разливаю кофе, прочтите, пожалуйста, эту записку.

Возможно, такой мой поступок был некрасив, однако об анонимности автор не просил, пришла записка каким-то странным, едва ли не неприличным образом. А я к тому же находился в крайне сложном положении. Я имел врага – Феликса Архиповича – от которого можно было ждать любой каверзы.

– Плохо дело, – сказал Леонид. – За всем этим может стоять Феликс Архипович.

– Полагаете, он будет меня поджидать в обители некромантов? Тюкнет по темечку, скажет, что так и было, а некроманты только порадуются свежей плоти?

– Слишком примитивно. Я склонен считать, что там вас будет ждать обнажённая барышня.

– Так-так.

– Которая притворится влюблённой в вас по самые корни волос.