Текст книги "Архив потерянных детей"

Автор книги: Валерия Луиселли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Коробка III

§ ЧЕТЫРЕ ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ (7¾ × 5 дюймов)

«Заметки о прочитанном»

«Заметки о прослушанном»

«Заметки о переведенном»

«Заметки о времени»

§ ДЕВЯТЬ КНИГ

Эзра Паунд «Кантос»[59]59
  «Кантос» (англ. The Cantos) – незавершенная поэма, насчитывающая 117 кантос, иногда называемых песни (от итал. canto – песня), над которыми Паунд работал с 1915-го по примерно 1962 год; считается одной из важнейших модернистских поэм XX века.


[Закрыть]

Уильям Голдинг «Повелитель мух»

Джек Керуак «На дороге»

Джозеф Конрад «Сердце тьмы»

Джамбаттиста Вико «Новая наука»[60]60
  «Новая наука» («Основания новой науки об общей природе наций», 1725) – главный труд итальянского философа, основоположника философии истории и этнической психологии Джамбаттисты Вико (1668–1744). Хотя этот труд не повлиял на философию Просвещения, считается, что он дал начало философии истории.


[Закрыть]

Кормак Маккарти «Кровавый меридиан» + «Кони, кони» + «Содом и Гоморра»

Роберто Боланьо «2666»

Натали Леже «Неназванное для Барбары Лоден»

Господь Бог (?), Новая Оксфордская Библия с примечаниями

§ ПАПКА (ПАРТИТУРЫ)

Филип Гласс[61]61
  Филип Гласс (р. 1937) – современный американский композитор, авангардист, минималист. «Метаморфозы» – цикл из пяти частей для фортепиано, адаптация на основе музыки, написанной к сценической постановке повести Ф. Кафки «Превращение».


[Закрыть] «Метаморфозы»

Жорди Саваль «Кантиги Деве Марии» (Альфонсо Эль Сабио)

Без вести пропавшие

Приграничная область – место смутное и расплывчатое, порождение эмоционального осадка от противоестественной границы.

Приграничная область подвешена в состоянии нескончаемой трансформации.

Запрещенное и запретное, вот кто ее обитатели.

Глория Анзальдуа

 
Дай бог, чтоб в резервации ни разу не встретил ангелов ты на своем пути.
А повстречаешь, увлекут тотчас
в Сион, а может, в Оклахому иль еще куда-то,
Где ад не меньший нам приуготовлен ими.
 

Натали Диас

СКОРОСТЬ

Осветительные столбы на обочинах слабо мерцают, алюминиевые плафоны, белый неоновый свет. Позади нас встает солнце, выползая из-за бетонного щита на дальней от нас восточной оконечности внутриштатного шоссе 50. Мы углубляемся на запад через просторы Арканзаса, проволочной сетке заборов по обе стороны дороги не видно конца и края. По ту сторону – одинокие ранчо. И одинокие люди на этих ранчо, наверное. Люди, которые читают, спят, совокупляются, плачут, глядят в телевизор. Которые смотрят новости или реалити-шоу или, может быть, присматривают за чем-то важным, что происходит прямо сейчас в их жизнях: за прихворнувшим мальчиком, за умирающей матерью, за рожающей коровой или за несущимися курами. Я смотрю через ветровое стекло и предаюсь размышлениям.

Мы проезжаем мимо соевого поля, когда мой телефон вдруг подает голос. Наконец-то после долгого молчания мне перезванивает Мануэла. В последний раз я говорила с ней перед самым отъездом из города, почти три недели назад. Добрых новостей у нее нет. Судья отклонил ходатайство о предоставлении убежища, составленное адвокатом Мануэлы для ее девочек, после чего адвокат отказалась дальше вести дело. Мануэле сообщили, что ее девочек переведут из центра временного содержания в Нью-Мексико, где они находились в ожидании решения суда, в другой центр, в Аризоне, откуда их должны были депортировать. Но в день предполагаемого перевода в аризонский центр девочки исчезли.

Что значит исчезли? – спрашиваю я.

Сотрудник центра, позвонивший сообщить новость, говорит Мануэла, сказал, что девочек посадили на самолет рейсом в Мехико. Но в Мехико девочки так и не прибыли. Мануэлин брат специально поехал в столицу из Оахаки и прождал в аэропорту восемь часов, но девочки не появились.

Ничего не понимаю, говорю я. Так где они сейчас?

Она говорит, что не знает, говорит, все, с кем она разговаривала, твердят, что девочки, должно быть, все еще в центре. Все уговаривают ее подождать, запастись терпением. Но она думает, что ни в каком ее девочки не в центре. Говорит, уверена, что девочки сбежали, что, видимо, какая-то добрая душа в центре временного содержания помогла им исчезнуть и что обе они сейчас, наверное, уже на пути к ней.

Почему ты так решила? – спрашиваю я, гадая, уж не лишилась ли она рассудка.

Уж я-то свою кровь знаю, говорит она.

Говорит, что ждет звонка, ждет, что кто-нибудь позвонит ей с вестями о ее девочках. В конце концов, на них должны быть их платья, так что номер ее телефона при них, на обороте воротничков. Я больше не пытаю ее на этот счет, но спрашиваю:

Что собираешься делать дальше?

Искать их.

А я могу тебе чем-нибудь помочь?

Она на мгновение замолкает, потом говорит:

Сейчас ничем, но если будешь в Нью-Мексико или Аризоне, поможешь мне с поисками.

БДЕНИЕ

За несколько месяцев до нашего отъезда я не реже раза в неделю ходила на заседания в Иммиграционном суде Нью-Йорка и там познакомилась с католическим священником, отцом Хуаном Карлосом. Сама я, отучившись в англиканской школе-интернате для девочек, не слишком жаловала священников, монахинь и религию вообще. Но к этому священнику сразу же прониклась симпатией. Мы познакомились у входа в здание Иммиграционного суда. Я ждала в очереди, когда меня пропустят внутрь. Он стоял чуть поодаль в солнцезащитных очках на носу, хотя день только начинался и солнце еще не слепило, и раздавал листовки, улыбаясь всем и каждому.

Я тоже взяла листовку и прочитала текст. Если вам грозит депортация, говорилось там, приходите в храм в любой выходной день и оставьте заявку на помощь от церкви. А если у вас пропал кто-то из родных, проживавший без документов, звоните святому отцу в любое время суток по указанному ниже телефону экстренной связи. Я набрала этот номер на следующий день, сразу оговорилась, что срочного дела у меня нет, а просто я хочу подробнее узнать о том, что написано в листовке. Его объяснения смахивали на проповедь, и аллегорическое явно преобладало над практическим, но под конец разговора он пригласил меня поучаствовать в еженедельном бдении, которое проводит в ближайший четверг для нескольких желающих.

Бдение начиналось в шесть вечера перед одним зданием на Варик-стрит. Я пришла на пару минут позже назначенного. Отец Хуан Карлос и двенадцать участников уже были в сборе. Он поздоровался со мной, едва обозначив рукопожатие, и представил остальным. Я попросила разрешения делать запись на диктофон. Он не возражал, другие тоже покивали в знак согласия, а потом он заговорил торжественным тоном, но с искренней простотой, какую редко встретишь у привыкших вещать с кафедр. Многие не знают, сказал он, указывая на вывеску «Паспортное бюро» над главным входом, что в этом огромном здании, занимающем целый квартал, не только выдают паспорта, но и содержат людей, у которых паспортов нет. Что это центр временного содержания нелегальных иммигрантов, куда агенты иммиграционно-таможенной полиции запирают задержанных на улице или в ходе ночных облав по домам. Федеральная суточная квота для бездокументных людей, сказал он, составляет тридцать четыре тысячи, но день ото дня растет. Это означает, что как минимум тридцать четыре тысячи человек ежедневно оказываются в таких же, как этот, центрах временного содержания по всей стране. Людей хватают, продолжал отец Хуан Карлос, и на неопределенное время сажают под замок в эти центры. Некоторых позже депортируют в их страны. Многих переводят в федеральные тюрьмы, где на этих людях наживаются, заставляя их работать по шестнадцать часов в день, а платят меньше трех долларов. И многие попросту исчезают.

Сначала я приняла слова священника за какой-то антиутопический бред в духе Оруэлла. И только потом поняла, что заблуждаюсь на его счет. Мне потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, что у остальных участников бдения, в основном гондурасцев гарифуна[62]62
  Гарифуна – народ на Карибском побережье и островах Карибского моря, больше половины которого исповедует католицизм.


[Закрыть], кто-то из родных действительно был задержан в ходе рейда иммиграционно-таможенной полиции и в прямом смысле бесследно исчез. Под конец отец Хуан Карлос сказал, что сейчас мы дважды обойдем здание. И все, растянувшись вереницей, в полном молчании двинулись вокруг здания. Они пришли сюда потребовать назад своих пропавших, пришли в знак молчаливого протеста против молчания более объемлющего и глубокого. Я замыкала их маленькое шествие, держа диктофон над головой, чтобы записать это молчание.

Мы прошли полквартала на юг, целый квартал в западном направлении, потом целый квартал на север, квартал на восток и, пройдя полквартала на юг, вернулись в исходную точку. Потом повторили весь круг. Затем все так же цепочкой молча простояли несколько минут на тротуаре, пока священник не велел всем прижать ладони к бетонной стене здания. Я сунула диктофон в карман куртки и последовала примеру остальных. От шершавого бетона под моими ладонями тянуло холодом. Позади нас по Варик-стрит проносились машины. Отец Хуан Карлос вопросил голосом, более громким и суровым, чем прежде:

Кого мы потеряли?

И все двенадцать человек, один за одним, с силой вжимая ладони в ледяную стену, стоя в ряд на тротуаре спиной к оживленному движению улицы, начали громко называть имена своих пропавших:

Авилда.

Дигана.

Джессика.

Барана.

Сэм.

Лекси.

Когда называлось имя очередного пропавшего, остальные хором повторяли его. Каждое имя мы произносили четко и громко, изо всех сил стараясь, чтобы не дрожал голос и не содрогалось тело:

Кэм.

Брендон.

Аманда.

Бенджамин.

Гэри.

Уарича.

ВЫЧЕРКНУТЫЕ

Вайнона, Марианна, Ро, Ульм, Хамнок – я смотрю в карту дорог, прослеживая названия мест, которые мы сегодня будем проезжать. Мы в пути уже почти две недели, и мой муж считает, что мы двигаемся слишком медленно, останавливаемся слишком часто и слишком подолгу задерживаемся в городах. А мне доставляли удовольствие неспешный темп нашего путешествия, медленная езда по второстепенным дорогам через природные парки, долгие остановки в ресторанчиках и мотелях. Но я знаю, что он прав: времени у нас в запасе не так-то много, особенно у меня, и оно быстро утекает. К тому же я должна как можно скорее добраться в приграничную полосу – в штате Нью-Мексико или в Аризоне. И потому соглашаюсь, когда он предлагает удлинить на пару-тройку часов каждый перегон и реже делать остановки. Я размышляю о других семьях, как наша или совсем на нашу непохожих, которые тоже путешествуют в неизвестность, в будущее, предсказать которое невозможно, в лапы угроз и опасностей, которые в нем таятся. Что бы мы сделали, если бы вот так исчез кто-то из нас? Если не считать ужаса и страха, которыми нас накроет, какие практические шаги мы бы предприняли? Кому позвонили бы? Куда бы обратились?

Я оглядываюсь на наших детей, мирно почивающих на заднем сиденье. Слушаю их размеренное дыхание, а сама размышляю. Размышляю, смогли бы они выжить, попади они в руки какого-нибудь койота, и что с ними случится, доведись им самим, без взрослых, идти через пустыню. Смогут наши собственные дети выжить, окажись они одни, без нас?

ПАДЕНИЯ

В 1909 году Джеронимо погиб, упав с коня. Из всех рассказов мужа о легендарном предводителе воинов чирикауа-апачей эта подробность почему-то больше всего не дает покоя нашим детям и одновременно завораживает их. Особенно девочку. С тех пор как она впервые услышала эту печальную историю, она неизменно возвращается к ней – к месту и не к месту, ни с того ни с сего и без всякого повода, как будто это обычная затравка для обычного разговора.

Так, значит, Джеронимо свалился со своего коня и умер, да?

Или:

Нет, ты знаешь, как умер Джеронимо? Он упал со своего коня!

Или:

Жил себе Джеронимо и жил, даже не думал умирать, но однажды все-таки умер, потому что упал со своего коня.

Сейчас, пока мы мчим по Арканзасу к городу Литл-Рок, она просыпается и сообщает нам:

А мне приснился конь Джеронимо. Я скакала на нем так быстро, что чуть не свалилась.

Где мы сейчас едем? – спрашивает мальчик, он тоже проснулся с обычной для них странной синхронностью.

Через Арканзас.

Что интересного в Арканзасе?

И тут я осознаю, как скудны мои познания об Арканзасе. Я знаю поэта Фрэнка Стэнфорда, он выстрелил себе в сердце – трижды – в Фейетвилле, Арканзас, и замертво рухнул на землю. И самый жуткий вопрос не почему он это сделал, а как он ухитрился три раза кряду выстрелить в себя. Нет, эту историю я своей семье рассказывать не буду.

На ум приходит другая смерть, чуть более курьезная, чем трагическая, чешского писателя Богумила Грабала. Правда, Грабал умер не в Арканзасе, но по каким-то причинам пользовался особыми симпатиями экс-президента Клинтона в его бытность губернатором Арканзаса, так что какая-никакая связь все же есть. Когда-то давно я видела в каком-то баре в центре Праги фото, на котором Билл улыбается во всю свою полнощекую пунцово-пивную физиономию. Причем его добрая ряха прекрасно вписывалась в обстановку, хотя обычно фото знаменитостей в ресторанных интерьерах выглядят довольно нелепо. Клинтон же выглядел своим и запросто мог сойти за брата хозяина или завсегдатая заведения. Трудно представить, что лучащийся добродушием мужчина на том фото и стал тем, кто заложил первый кирпич в стену, разделившую Мексику и Соединенные Штаты, а потом прикидывался, что такого никогда не было. На том снимке Клинтон через стол пожимает руку Грабалу, чьи «Уроки танцев для пожилых и продолжающих» он, должно быть, читал и говорил, что ему нравится. Как раз эту книгу я читала во время той поездки в Прагу. Читала в состоянии тихого восхищения, подчеркивала и заучивала простые и странные строки, которые помню до сих пор:

«Сию же минуту, как я увидел вас, я разглядел, как вы сверхчувствительны».

«…Он был тот еще поганец».

«…Композитор… однажды даже сорвал с потолка люстру, вот как скорбел».

«…Исполинша, а не девушка, но какая красотка».

«Мир был пустынен, как звезда».

Но больше, чем книги Грабала, чем его грубоватый юмор, его человеческие трагикомедии в декамероновом духе и все прочее его творчество, меня всегда цепляла его смерть, можно сказать, неотступно преследовала. Умер он вот как: лежал в больнице и уже поправлялся после бронхита, но вздумал покормить голубей и вывалился из окна своей палаты.

Но жил-то Грабал ни разу не в Арканзасе, так что историю о нем я тоже оставлю при себе.

МЕЛОЧИ

В Литл-Роке мы видим машины, торговые центры, большие дома – места, где, предположительно, должно быть множество людей, но людей мы не видим, во всяком случае на улице. На окраине Литл-Рока нам попадается «Уолмарт». В ассортименте множество разнообразных товаров, что обычно для любого крупного супермаркета. Разве что здесь продаются диковинные штуки, их количество превосходит всякую норму, даже озадачивает, сказала бы я, и некоторых я отродясь не видывала, даже представить не могла, чтобы такое существовало. Например, какой-то мелочайзер. Что это за штука такая, этот мелочайзер? Что она делает? Как выглядит? Кому может понадобиться? Из картинки на коробке тоже мало что поймешь: так, выдвижные ящики с пружинными защелками, на роликовом ходу (с регулируемыми перегородками), сверху нескользящие полоски, ага, идет в комплекте со снабженной зажимами подставкой-держателем, для экономии места ставятся горкой один на другой. Мелочайзер «избавляет от необходимости рыться в салоне вашего фургона в поисках нужной вещи, поскольку все нужное всегда будет у вас под рукой». Показать бы этот мелочайзер кому-нибудь из блистательных нетривиальных умов, к тому же мало терпимых к тупости, – скажем, Энн Карсон, сестре Хуане Инес де ла Крус[63]63
  Хуана Инес де Асбахе-и-Рамирес де Сантильяна, более известная как сестра Хуана Инес де ла Крус (1651–1695), – мексиканская поэтесса, католическая монахиня, писательница, математик, философ, композитор, драматург.


[Закрыть] или Маргерит Юрсенар[64]64
  Маргерит Юрсенар (1903–1987) – французская писательница очень самобытного дарования, первая женщина, удостоенная членства Французской академии.


[Закрыть] – уж они бы сочинили чудесное стихотворение об олене, бредущем по снегу.

Еще мы понимаем, что тем и хорош «Уолмарт», что там много людей. Одна сценка с первого взгляда подкупает меня: старикан с внучкой выбирают авокадо, оценивая качество каждого плода по запаху. Старикан поучает девушку, что нюхать их надлежит «не все брюхо, а точнехонько пупок», и тут же проводит показательный сеанс авокадо-пупко-обнюхивания. Другая сценка вызывает мгновенную антипатию: женщина в кроксах бредет по проходу, подволакивая ноги, смущенно улыбается очереди, всем своим видом показывая, что растеряна, не знает, куда идти, и вообще немного не от мира сего, – и вдруг ловко втирается без очереди!

Мы закупаемся сапогами. Скидки на них – что-то невероятное. Все получают по паре сапог ковбойского рода-племени, недорогих, красивых и высоких. Мои, правда, не ковбойские. А самые настоящие шикарные панковские ботинки под кожу – за какие-то 15 долларов 99 центов, – и я не сходя с места надеваю их, еще не оплатив, к вящему негодованию детей: у них в голове не укладывается, что можно нацепить еще не оплаченную вещь.

Из магазина я выхожу, чувствуя себя в своей обновке настоящей космической леди, покорительницей космоса, чьи следы впечатываются в лунный гравий, когда она (я то есть) ступает «по миру, как звезда, пустынному», – уверена, Грабал удостоил бы таких слов эту циклопических размеров уолмартовскую парковку. Мальчик говорит, что коробки из-под сапог надо сложить в багажник, мало ли, вдруг пригодятся нам или пригодятся ему на когда-нибудь потом. Неужто я и правда заразила его своей архивной лихорадкой, удивляюсь я: страстью откладывать, собирать, архивировать, инвентаризировать, составлять списки, каталогизировать.

Для чего? – спрашиваю я.

На потом, говорит он.

Я уговариваю его, что у нас и так достаточно коробок, напоминаю, что одна коробка у него есть и он еще ничем не заполнил ее.

И кстати, почему ты ничего не кладешь в нее? – спрашиваю я, желая сменить тему.

Потому что, ма, она мне на потом, отвечает он.

Отвечает с апломбом истинного архивиста, хорошо знающего, что делает. Я обезоружена и улыбаюсь ему.

Под вечер мы подъезжаем к западной границе Арканзаса и в городке Де-Куин, всего в нескольких милях от границы с Оклахомой, находим вполне приличный мотель на улице с названием Джоплин-авеню. Наших детей будоражит сама идея назвать так улицу, в честь Дженис Джоплин. Девочка даже не просит рассказать очередную историю, а достает свой экземпляр «Книги без картинок» и заправски театральным тоном зачитывает из нее семейству, перелистывая страницы: «Это история о Дженис Джоплин, великой ведьме ночи…» Я и горжусь ею, и временами тревожусь за нее: ей всего пять, а она уже поклонница Джоплин, но больше, наверное, горжусь, чем тревожусь. На сегодня они с мальчиком освобождаются от повинности чистить перед сном зубы, но только на сегодня.

ДИКОВ ВИСКИ

Свет в комнате погашен, дети уже спят на своей кровати. А на нашей мы с мужем ссоримся. Все как всегда, обычный обмен любезностями: он со своей подушки шепотом мечет в меня желчными прилагательными, я выставляю им навстречу непробиваемый щит каменного молчания. Один энергичен, другой инертен, но оба мы настроены одинаково агрессивно. В браке существует всего два вида соглашений: те, на соблюдении которых настаивает один, и те, на разрыве которых настаивает другой.

И почему это рядом с любовью то и дело слышится некий ропот ненависти, причем все время? – как-то раз написала мне в имейле подруга, слегка перефразируя позаимствованную у кого-то фразу. Даже написала у кого, но я не помню, то ли у Элис Манро, то ли у Лидии Дэвис[65]65
  Обе писательницы известны мастерством короткого рассказа; обе – лауреаты Международной Букеровской премии (соответственно, в 2009 и 2013 годах). Элис Энн Манро (р. 1931) – канадская новеллистка, первой из писателей Канады удостоена Нобелевской премии по литературе (2013); в ее написанных бесхитростным языком рассказах порой открываются целые сюжетные бездны. Лидия Дэвис (р. 1947) – американская писательница, известная прежде всего как автор очень коротких рассказов, иногда всего на абзац, и переводчик французской литературы.


[Закрыть]. Он после нашей стычки заснул, а я не могу. Тягучая ярость вползает в мою грудную клетку, распускает лепестки, прожигая глубоко, но флегматично, как ослабевший огонек в камине. Брешь между его сном и моей бессонностью медленно нарастает. Помнится, Шарль Бодлер что-то такое говорил о том, что все люди подобны выздоравливающим в больничной палате и вечно желают поменяться кроватями. На какую кровать, где? Другая кровать в этой комнате теплая и приятная, согретая дыханием детей, но в ней мне нет места. Я закрываю глаза и заставляю себя думать о других местах и других кроватях.

Чем дальше, тем больше мое присутствие здесь, в нашей семейной поездке к будущему, которое почти наверняка не станет для нас общим, с нашими ночевками по мотелям, кажется мне призрачным, словно я не живу, а со стороны наблюдаю жизнь. Я знаю, что я здесь и с ними, но в то же время меня с ними нет. Я веду себя как загостившиеся гости, которые все время укладывают и переукладывают свои сумки, готовые завтра же уехать, но снова остаются; или как предки в бездарных романах в жанре магического реализма, которые умирают, но забывают покинуть этот мир.

Мне невыносимы горловые рулады в мерном дыхании мужа, ишь, как он спокоен в своих поганых безгрешных снах. Я выбираюсь из постели, оставляю записку «Скоро вернусь» – вдруг кто-то, проснувшись, хватится меня – и выхожу из комнаты. Мои сапоги-панки точно сами несут меня прочь, из одной безбожной тьмы в другую. Они придают мне вес, возвращают силу притяжения, какой я давненько не ощущала под ногами.

Одна из металлических пряжек с наружной стороны сапога хлопает об искусственную кожу ритмической дробью: хлоп шаг, топ каблук, топ носок – черт, похоже, я слишком растопалась. И дальше призраком крадусь по мотельному коридору, чувствуя себя юным наркоманом. Над дверью, которая ведет к стойке регистрации, помигивает неоновая трубка, за стойкой никого нет. Под мышкой у меня книга, может, я ее почитаю, если найдется бар или открытая кафешка.

Далеко идти не приходится. Примерно через милю вниз по шоссе я нахожу «Диков Виски-бар», название которого затрудняюсь понять: «Диков» – это притяжательное существительное или множественное число?[66]66
  В оригинале Dicks Whiskey Bar. Слово Dick может означать как имя, так и мужской половой орган. К этому и относится недоумение рассказчицы. Прим ред.


[Закрыть] Официанты в стилизованных костюмах первопоселенцев, умывальники в уборной стилизованы под старинные винные бочки. На заднем фоне играет «Полнолуние» Нила Янга в кавер-исполнении, похоже поставленное на повтор. Я нахожу у стойки свободный барный стул и взлезаю на сиденье. Не люблю я эти насесты и всегда чувствую себя на них слегка ущербной, потому что мои коротковатые ноги вечно не достают до пола, запуская костно-мышечное дежавю: мне снова четыре года, и я болтаю ногами на слишком высоком для меня стуле в ожидании своего стакана молока, а возможно, чуточки внимания посреди ежеутреннего аврала в доме, где обитает зычноголосая старшая сестрица, но уже знаю, что, даже если завизжу, меня все равно никто не станет слушать. Старшие сестра-братья никогда тебя не слушают, как, впрочем, и бармены. Но я чуть сдвигаюсь на стуле, и каблуки моих космических ботинок приходятся точнехонько на перекладину между ножек барного стула. И внезапно я ощущаю, что снова обрела опору, что присутствую в настоящем, что уже достаточно взрослая для такого заведения. Я опираю локти скрещенных рук на цинковую стойку и заказываю виски.

Чистый, пожалуйста.

Через два места от себя я замечаю мужчину, он тоже один, что-то черкает на полях газетной страницы. Ноги у него длинные и худые, ступнями он достает до пола. Баки четкой формы, хорошо выстрижены, лоб прорезает горькая складка, подбородок твердый, буйная курчавая шевелюра. Тот самый мужской типаж, говорю я себе, который играючи сразил бы меня наповал, будь я помоложе и понеопытнее. На нем белая видавшая виды майка и джинсы. И пока я изучаю его оголенные смуглые руки, бицепс с пунктиром заметных даже на темной коже густо-коричневых точечек-родинок, толстенную пульсирующую вену на шее и короткие завитки за ухом, я повторяю себе, нет, этот мужчина мне неинтересен, от слова совсем. Возле своего стакана – тоже чистый виски – он выложил четыре ручки, все одного цвета (вдобавок к той, которой что-то подчеркивает в так заинтересовавшей его газетной статье). Я опять повторяю себе, что он мне неинтересен, нет, слишком уж красив, причем красотой самого пошлого толка: даже придраться не к чему. И пока я скольжу взглядом с его бока вниз к бедрам, ловлю себя на совершенной неспособности устоять против соблазна заговорить с ним:

Нельзя ли воспользоваться одной из ваших ручек или вам нужны все пять?

А он, передавая мне ручку, улыбается застенчивой детской улыбкой, его пристальный взгляд светится неукротимостью и одновременно глубокой порядочностью – не той, что дают этикет и манеры, а более искреннего свойства, просто от внутреннего благородства. Я знаю, какая редкость такой взгляд для мужчины, столь щедро одаренного красотой. Записные красавцы так привычны к вниманию, что взирают на других мужчин, равно как и на женщин, с холодным самодовольством, продемонстрировать которое перед камерой так стараются актеры. Но этот не таков.

И вот мы с ним уже болтаем, поначалу со всеми остановками на готовых подсказках и банальностях.

Как нас занесло в эти края?

Он говорит, что остановился здесь по пути в городок под названием Поэтри[67]67
  Poetry (англ.) – поэзия.


[Закрыть], и, скорее всего, думаю я, он врет, хотя такое вранье обнаруживает в его натуре излишнюю сентиментальность. Не верится, чтобы существовал город с таким названием, но я воздерживаюсь от дальнейших вопросов. В ответ на его вранье я вешаю ему такую же расплывчатую, далековатую от правды лапшу – дескать, направляюсь в Апачерию.

Чем каждый из нас занимается?

Наши ответы уклончивы, окутаны чересчур плотным покровом таинственности, и это невольно раскрывает всю меру нашей незащищенности. Потом мы уже меньше таимся друг от друга. Я говорю, что занимаюсь журналистикой, в основном на радио, и что сейчас пробую себя в документальном радиоочерке о детях-беженцах, но мой ближайший план, как только я достигну Апачерии, заняться поисками двух девочек, пропавших в Нью-Мексико, а возможно, в Аризоне. Он говорит, что вообще-то по профессии фотограф, но сейчас переключился на живопись и едет в Поэтри, штат Техас, потому что ему заказали написать портреты городских старожилов.

Затем мы переходим на политику, и он объясняет мне значение термина «джерримендеринг»[68]68
  Джерримендеринг – махинации с избирательными округами; перекройка избирательных округов или создание дополнительных округов под «своих» избирателей для обеспечения победы той или иной партии на выборах.


[Закрыть], смысл которого мне по-прежнему неясен, хотя я вот уже сколько лет живу в Соединенных Штатах. Он изрисовывает бумажную салфетку множеством волнистых линий, которые в итоге напоминают очертаниями собаку. Я смеюсь, приговариваю, что его объяснения никудышны, потому что я так и не поняла, в чем суть дела, но складываю салфетку с этим джерри-как-его-там и засовываю себе в ботинок.

Медленно, хотя и не так чтобы очень, разговор заводит нас в области более темные, но, видимо, более правдивые. Он в плане обстоятельств – полная противоположность мне. Он ничем не связан; я в путах по рукам и ногам. У меня дети, он бездетный. У него в планах когда-нибудь завести детей, я уже решила, что больше никаких. Трудно понять, почему двух совершенно незнакомых людей вдруг охватывает желание исповедаться друг другу в неприкрашенной правде своих жизней. Хотя, наверное, это проще простого объяснить, потому что эти двое одиноких, сидящих в два часа ночи в баре, вероятно, стараются придумать себе четкий нарратив из потребности рассказать его самим себе, прежде чем вернуться куда-то, где они собираются провести эту ночь. Что у нас общего, так это одиночество, при абсолютной несовместимости жизненных обстоятельств, и еще – выкуренная на улице одна на двоих сигарета, потом внезапная общность наших губ, его дыхание в моем вырезе, мои пальцы под его ремнем, как раз с внутренней стороны. Сердце пускается вскачь, как не пускалось уже много лет. Нас захлестывает абсолютная физическая мощь желания. Он предлагает вернуться к нему в мотель, и мне этого тоже хочется.

Хочется, но меня не проведешь. С такими, как он, мужчинами я выступаю в роли одинокой охотницы, они же – в роли неизменно ускользающей добычи. И я уже слишком взрослая, но в то же время еще слишком молодая, чтобы гоняться за чем-то, что все равно ускользнет от меня.

Так что финал такой: по последней порции виски и торопливые каракули на салфетках – географические подробности и номер телефона, – каждый черкает на своей, потом обмениваемся. Мою он, скорее всего, выбросит уже завтра, привычно ревизуя содержимое карманов, чтобы не таскать с собой лишнего хлама; его салфетка нашла пристанище в моем ботинке памятью о пути, которым я не пошла.

ПИСТОЛЕТЫ И ПОЭЗИЯ

Следующим утром на автозаправке у выезда из Брокен-Боу мы покупаем кофе, молоко, печенье и местную газету под названием «Дейли газетт». Там статья «Младенцы, библейская казнь» о пограничном кризисе с детьми-иммигрантами, я ее прочитываю от начала до конца, поражаясь манихейской картине мира в голове у ее авторов: патриоты против нелегально проникающих в страну чужаков. Трудно примириться с самим фактом, что подобные взгляды на мир бытуют за пределами комиксов о супергероях. Некоторые места я вслух зачитываю семейству:

«Десятки тысяч детей устремляются в Соединенные Штаты из объятых хаосом государств Центральной Америки».

«…Эту массу чужих детей численностью от шестидесяти до девяноста тысяч человек, нелегально прибывших в Америку».

«Эти дети приносят с собой вирусы, с которыми мы здесь, в Соединенных Штатах, никогда не имели дела».

Я думаю о девочках Мануэлы и с трудом сдерживаю клокочущую в груди ярость. Хотя, думаю, так было всегда. Думаю, что удобный всем нарратив всегда выставляет страны, систематически притесняемые более могущественными соседями, ничейными землями, варварскими окраинами, чьи хаос, неустроенность и темный цвет кожи несут угрозу белому цивилизованному миру. Только такой нарратив и может оправдать десятилетия грязных войн, политики вмешательства и всеобщего заблуждения мировых экономических и военных держав относительно собственного морального и культурного превосходства. В подобных статейках меня всегда изумляет твердокаменная убежденность их авторов в том, что правильно или неправильно, что хорошо, а что плохо. Вернее, не изумляет, а, я сказала бы, слегка пугает. Все это не ново, хотя подозреваю, что просто привыкла иметь дело с ксенофобией в несколько более мягких, подслащенных формах. Даже не знаю, которые из них хуже.

В городке Босуэлл, штат Оклахома, перекусить, как оказывается, можно только в одном месте, называется оно «Дикси-кафе». Мальчик первым выпрыгивает из машины с поляроидом на изготовку. Я напоминаю ему, чтобы взял из багажника красную книжечку, она на самом верху в моей коробке, и большую карту дорог, которую я вчера вечером сунула в багажник, поскольку бардачок и так переполнен. Он подбегает к задку машины, быстро достает из багажника нужное и поджидает нас у входа в кафе, книжка и карта под мышкой, в правой руке поляроид. Он делает снимок, пока мы трое неспешно обуваем новокупленные уолмартовские сапоги и вытряхиваемся из машины.

В «Дикси-кафе» кроме нас единственные посетители – женщина с лицом и руками цвета вареной курицы, рядом с ней на высоком стульчике малыш лет двух с половиной, которому она скармливает картошку фри. Мы заказываем четыре гамбургера и четыре розовых лимонада, а пока ожидаем заказанное, разворачиваем на столе нашу карту. Мы водим пальцами по желтым и красным нитям автодорог, точно труппа заезжих цыган, читающих судьбу по линиям исполинской ладони. Мы смотрим в наше прошлое и в наше будущее: отъезд, перемены, долгая жизнь, короткая жизнь, потом вас ждут тяжелые испытания, здесь берешь южнее, вас одолеют тяжкие сомнения и колебания, а впереди развилка.

Лишь одно мы знаем достоверно: чтобы попасть в Нью-Мексико и в конечном счете в Аризону, можно ехать либо на запад через Оклахому, либо на юго-запад через Техас.

Ма, а Оклахома что, раньше тоже принадлежала Мексике? – спрашивает мальчик.

Нет, Оклахома нет, отвечаю я.

А Арканзас?

Нет.

А Аризона?

Да, говорю я, Аризона прежде входила в Мексику.

И что произошло потом? – допытывается мальчик.

Ее украли Соединенные Штаты, говорит мой муж.