Текст книги "Архив потерянных детей"

Автор книги: Валерия Луиселли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Карты и коробки

САРГАССОВО МОРЕ

Вся эта страна, сказал папа, одно колоссальное кладбище, но только немногих людей хоронят чин по чину, в приличных могилах, потому что жизни большинства людей ничего не значат. Жизни большинства за просто так вычеркивают, и они пропадают в мусорном омуте, который мы называем историей, сказал он.

Па иногда говорил такие вот странные вещи и, когда говорил так, обычно смотрел в окно или куда-то вбок. И никогда прямо на нас. К примеру, когда мы еще жили в нашей старой квартире и он выходил из себя из-за чего-то, что мы с тобой натворили, а может, не сделали, он все время уставлялся, нет, не на нас, а на книжную полку и говорил всякие слова, типа «ответственность», «привилегия», «этические стандарты», «обязательства перед обществом». А сейчас он толковал об этом его «омуте истории» и «вычеркнутых жизнях» и смотрел через лобовое стекло на извилистую дорогу впереди нас, пока мы поднимались через узкий горный перевал, и вокруг не росло никакой зелени вообще, ни деревьев, ни кустарников, ничего живого, а одни только зазубренные скалы и распиленные пополам стволы деревьев, как будто древние боги разгневались и порубили эту часть мира своими огромными топорами.

Ты, глядя в окно, спросила даже, что здесь произошло, хотя раньше у тебя не было привычки обращать внимание на пейзажи вокруг.

Папа сказал: геноцид, исход, диаспора, этническая чистка, вот что здесь произошло.

Ма объяснила, что тут, видимо, недавно случился лесной пожар.

Мы уже были в Нью-Мексико, наконец-то приехали на земли чирикауа-апачей. Кстати сказать, «апачи» – неправильное слово. Оно означало «враг», и им апачей называли их враги. А сами апачи называли себя «нде», что означало просто «народ». Это все рассказывал нам па, пока мы ползли и ползли через тот глухой горный перевал, забирались все выше и выше и все вокруг было серое и мертвое. А всех остальных, говорил па, они называли н’даа, что означало «враг» и «чужой», но также означало «глаз». Всех белых американцев они называли белоглазыми, сказал он, хотя мы и так это знали. Ма спросила его почему, а он сказал, что не знает. Тогда ма спросила, если глаз, враг и чужой обозначались одним и тем же словом «н’даа», откуда он знает, что американцев называли белоглазыми, а не беловрагами? Па немного подумал, но промолчал. А ма, наверное, хотела заполнить молчание и сказала нам, что мексиканцы обычно называли белых американцев уэрос, и это могло означать или «пустой» или «бесцветный» (сейчас они по-прежнему называют их гуэрос, «белокожий, белокурый»). А мексиканские индейцы, как мамина бабушка и ее предки, обычно называли американцев боррадос, что означало «стертые люди». Я ее слушал и все старался понять, кто на самом деле были больше боррадос, больше стертыми: апачи, о которых вечно рассказывал па, но которых мы нигде не могли увидеть, или мексиканцы, а может, белоглазые? И что вообще означало быть боррадо, и кто кого откуда вычеркнул.

КАРТЫ

Ма все время смотрела в свою огромную карту, а па все время смотрел вперед на дорогу. Он сказал, посмотрите вон туда, видите эти странные горы, мы к ним сейчас подъезжаем, и это в них некоторые из последних чирикауа-апачей часто скрывались в самые жаркие месяцы лета, потому что, оставайся они на плоских пустынных равнинах, которые юго-западнее, они бы умерли от перегрева. А если бы их не убили жара, хвори и жажда, то наверняка поубивали бы белоглазые. Иногда я совсем переставал понимать, рассказывал ли па просто истории или же исторические истории. Но затем, мы все еще петляли по дороге через горы, он вдруг сдернул с головы свою шляпу и зашвырнул на заднее сиденье, даже не посмотрев, куда она приземлится, и это навело меня на мысль, что он рассказывал нам реальные истории, а не истории-выдумки. Шляпа приземлилась почти мне на колени, я даже протянул руку и потрогал ее кончиками пальцев, но надеть не осмелился.

Он рассказывал нам, как разные группы апачей, например во главе с Мангасом Колорадасом и его сыном Мангусом и Джеронимо, а они все входили в боевой отряд мимбреньо-апачей, сражались против самых жестоких белоглазых и наихудших накаийи, ну, тех, что приходят-и-уходят, это они так называли мексиканцев. Они объединялись с Викторио и Наной и с Лозен, которые входили в боевой отряд апачей, воевавших в Охо-Кальенте, и больше воевали против мексиканской армии, а потом объединились с другим нашим любимым апачи, с вождем Кочисом, который был непобедим. Те три отряда стали чирикауа и поставили над собой предводителем Кочиса. Все это звучит немного путано, как оно и есть, это все сложно, но если ты внимательно слушаешь, а может, даже рисуешь карту, то ты сумеешь все понять.

АКУСТЕМОЛОГИЯ

Па закончил рассказ, и тогда я все-таки надел его шляпу и прошептал тебе, как будто я был старый добрый индеец-ковбой: привет, Мемфис, представь, что мы с тобой потерялись здесь, вот в этих горах. И ты спросила, только ты и я, одни? И я ответил: да, только мы с тобой в одиночку, как думаешь, мы бы объединились с апачами, сражались бы с белоглазыми? Но мама услышала меня, и прежде чем ты успела ответить, она повернулась к нам со своего кресла и велела мне дать слово, что если мы когда-нибудь потеряемся, то я буду знать, как снова найти их. Я и сказал: да, ма, конечно. Она спросила, знаю ли я наизусть телефоны ее и папин, и я сказал: да, 555-836-6314 и 555-734-3258. Тогда она спросила, а что, если вы окажетесь на открытой местности или в пустыне и телефона попросить будет не у кого? Я ответил, что тогда мы поищем ее и папу в сердце гор Чирикауа, в том месте, где эхо такое четкое, что, даже если прошепчешь, твой голос возвращается к тебе точь-в-точь таким же, совсем как твое отражение, которое смотрит на тебя, когда стоишь перед идеально ровным чистым зеркалом. Тут вмешался папа, спросил, ты имеешь в виду Каньон Эха? И я ужасно обрадовался, что он меня слушает и хочет помочь отбиться от сложных вопросов ма, они у нее вечно с подковыркой, как на тестах. Я сказал: ага, точно, если мы потеряемся, пойдем искать вас в Каньоне Эха. Ответ неверный, заявила ма, точно и вправду меня тестировала. Если вы потеряетесь где-нибудь на местности под открытым небом, вы должны искать дорогу, и чем больше дорога, тем лучше, и ждать у дороги, пока кто-нибудь проедет, ясно? И мы оба сказали: да, ма, окей, ясно. Но потом я прошептал тебе, и она уже не слышала меня, я сказал, но сначала мы все равно пойдем в Каньон Эха, ладно? И ты закивала, а потом прошептала в ответ, но только, чур, всю остальную игру я буду Лозен.

ПРЕДЧУВСТВИЕ

После маминого теста я еще некоторое время размышлял, а если реально, сможем мы с тобой без никого найти дорогу в этот Каньон Эха? Я думал, вот была бы у нас собака, если бы только у нас была собака, никакого риска потеряться вовсе бы не было. Ну, или хотя бы меньше риска. Папа однажды рассказал нам историю, реальную, о ней даже по радио рассказывали и в газетах писали, о маленькой девочке, ей было то ли три, то ли четыре года, и она жила в Сибири и однажды ушла из дома с собакой в лес искать своего отца. Ее отец был пожарный и еще раньше в тот день пошел в лес, потому что там распространялся лесной пожар. Девочка с собакой исчезли в лесу, но, вместо того чтобы найти его, сами потерялись. Их не было много дней, и спасательные команды искали их по всему лесу.

На девятый день с тех пор, как они пропали, собака вернулась домой, но одна, без девочки. Сначала все очень затревожились и даже рассердились, что собака вернулась, виляет хвостом и лает. Они-то решили, что собака бросила девочку одну, может быть, уже мертвую, а сама эгоистически вернулась за едой. И они знали, что если девочка еще оставалась жива, то теперь без собаки точно погибнет. Но через несколько часов уже в доме собака начала лаять на входную дверь и лаяла без передышки. Тогда они выпустили собаку на улицу, подумали, наверное, ей надо сделать кака, но собака помчалась от дверей дома к деревьям, где начинался лес, а потом обратно к дому, и так туда-сюда много раз подряд. Наконец кто-то сообразил, что собака что-то хочет сказать, не зря же она носится туда-сюда и заходится лаем как полоумная, и тогда родители девочки и спасательный отряд пошли за собакой.

Она повела их в лес, и они шли много часов подряд через речки, то вверх по холмам, то вниз с холмов, пока на утро одиннадцатого дня с пропажи они наконец не нашли девочку. Она пряталась в высокой траве, которая называется тундра, а может быть, тайга или просто трава, и собака показала им дорогу к ней. Девочка выжила благодаря своей собаке, потому что собака охраняла ее и согревала по ночам, и они ели ягоды и пили воду из ручьев, и их не съели ни волки, ни медведи, в чем им очень повезло, потому что в Сибири водятся тысячи волков и медведей. И теперь пес привел взрослых туда, где оставил девочку. Когда я вспоминаю эту историю, то чуть не плачу. Но все-таки не плачу, хотя все время думаю, каково было бы мне вот так проснуться однажды утром после стольких дней в одиночку с собакой и вдруг обнаружить, что я остался совсем один, а моя собака убежала.

А ты тем временем рисовала на стекле слюнями, такая у тебя завелась мерзкая привычка с тех пор, как папа рассказал нам про целительницу-ведьму по имени Салива, которая была другом Джеронимо и лечила больных плевками своей целебной слюны. Я тебя спросил: а ты бы что сделала, если бы мы жили у леса, и у нас была бы собака, и мы бы с тобой однажды пошли в лес и вдруг потерялись там только с собакой и без никого больше? А ты сказала только, я встану рядом с тобой и постараюсь, чтобы собака меня не лизнула.

МУЗЫКАЛЬНЫЕ АВТОМАТЫ И ГРОБЫ

Потом мы наконец-то остановились и сытно позавтракали в придорожном ресторане, и там стоял музыкальный автомат. И было бы это очень классно, если бы не старик в кабинке перед нами, он был в галстуке, а на галстуке изображался Иисус Христос, прибитый гвоздями к кресту, а поверх галстука еще висела серебряная цепь, тоже с крестом, правда, без гвоздей и без Иисуса. Я немного нервничал, думал, боялся, ты снова ляпнешь про Иисусе, бляха-муха, Христе, ведь ты уже выяснила, что каждый раз, как ты это выдаешь, па с ма смеются. К счастью, ты ничего такого не ляпнула, наверное, это я так думаю, немножко боялась того старика. Я тоже его побаивался и сфоткал, даже не посмотрел в объектив, а просто положил аппарат на стол и в уме высчитал, какую выдержку поставить. Он вообще не заметил, как щелкнул затвор, потому что без остановки болтал с официанткой, с нами, вообще с любым, кто слушал его. Он заказал блинчики и норовил втянуть па и ма в разговоры о спасении души, а потом рассказал нам с тобой две шутки, одну за другой, обе отвратные, насчет индейцев, мексиканцев, азиатов, и коричневых, и чернокожих, и вообще всех, кто не такие, как он. Я еще удивился, он что, не заметил, что мы тоже не такие, как он? Наверное, был подслеповатый. А вообще, да, у него на носу сидели очки с толстенными стеклами. Или, не знаю, может, и заметил и потому пошутил с нами свои уродские шутки. Хорошо, ему принесли завтрак, он сразу и заткнулся. Отрезал огромный кус масла и вилкой размазал по блинам и пристал к нам, типа, откуда мы. Ма ему наврала с три короба, что мы французы и приехали из Парижа.

Когда мы вернулись в машину, ты выдала абсолютно лучшую из этих твоих шуток про тук-тук, кто там, и па ее не понял, потому что она была наполовину по-испански, зато ма поняла, и я тоже, потому что я тоже понимаю по-испански:

Тук-тук!

Кто там?

Пэрис![87]87
  Так по-испански произносится Париж.


[Закрыть]

Какой такой Пэрис?

Па-ре-се ке ба а йовер![88]88
  Кажется, сейчас будет дождь! (исп.)


[Закрыть]

Мы с ма так хохотали, что ты захотела еще раз блеснуть и рассказала свою вторую по остроумности шутку, вот какую:

Что тук-тук шутка говорит другой шутке?

И мы спросили: что?

И ты ответила: тук-тук.

И мы такие: кто там?

А ты говоришь: тук-тук!

Тогда мы снова: кто там?

А ты снова свое: тук-тук!

Наверное, мы с ма целую минуту не въезжали, а потом до нас дошло, и засмеялись самым настоящим веселым смехом, а ты смотрела в окно и улыбалась, и вид у тебя был ужасно гордый собой, и ты собралась было засунуть в рот большой палец, но в этот раз передумала.

ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ПУНКТ

В тот день после завтрака мы ужасно долго ехали без остановки, я думал, что сдохну. Но я так радовался, что мы уехали из того городишки, где куча кошек и этот старикашка с крестом на галстуке, что даже не ныл, ни одного разочка. В машине ма читала на своем телефоне новости и какие-то зачитывала вслух для па, там говорилось о потерянных детях, что они благополучно вернулись в свои страны и в аэропортах им подарили воздушные шарики. Голос у ма звучал сердито, когда она читала про шарики, а почему, я не понял. Она-то тоже покупала нам с тобой воздушные шарики. Мы шли вниз по улице до магазина, и каждый получал по шарику, настоящему, наполненному гелием, и ма писала на них маркером наши имена. Когда мы шли домой, я держал свой шарик за нитку и всегда играл в игру, хотя не уверен, считается ли это за игру, я прикидывался, что это не я держу шарик, а, наоборот, шарик держит меня. Может, это и не настоящая игра, а просто у меня было такое чувство. Потом проходило несколько дней, и, как мы ни старались спасти наши шарики, они все равно начинали сдуваться и слонялись по дому сами по себе, совсем как мамина мама, ты ее не помнишь, потому что еще совсем крошка была, а она только раз погостила у нас в Нью-Йорке, а потом умерла. Но пока не умерла, она тоже обычно слонялась по дому из комнаты в комнату, и жаловалась, и вздыхала, и стонала, но чаще всего молчала и вроде как делалась все меньше и меньше. И шарики, которые нам покупала ма, тоже летали все ниже и ниже, точно как она, и все ближе к полу, пока в какой-нибудь день мы не находили их под стулом или где-нибудь в углу, и наши имена на них были совсем сморщенные и малюсенькие.

Потом мы наконец-то остановились в городе купить еду, потому что в эту ночь, а может, и в следующую мы собирались ночевать в Бурро-Маунтинс[89]89
  Биг-Бурро-Маунтинс – горный массив в штате Нью-Мексико протяженностью 56 км, пролегает с северо-запада на юго-восток, максимальная высота – 2449 м.


[Закрыть], в одном доме, ма его нашла в интернете и сняла для нас в аренду. Город, где мы остановились для покупок, назывался Силвер-Сити[90]90
  Силвер-Сити – административный центр округа в штате Нью-Мексико, основанный в 1870 году после открытия месторождений серебра.


[Закрыть], и па сказал тебе, что он построен из настоящего серебра, только серебро специально спрятали под слоями краски, чтобы враги не пришли и не поутаскивали город по частям. Ты прямо загорелась этим серебром, и, пока мы шли по улицам, а потом в супермаркете туда-сюда вдоль рядов, тебе везде мерещилось спрятанное серебро, даже во всех банках с консервированными бобами, и в бутылке «Виндекса» для чистки стекол, и даже в коробке с фрут лупсами[91]91
  «Фрут Лупс» (англ. Froot Loops) – торговая марка подслащенных хлопьев для завтрака в форме разноцветных кружочков со вкусом фруктов; отсюда и название loops («петельки»), а froot – это намеренно измененное слово fruit.


[Закрыть], которые ты упорно называла фрутилупис, как их называет ма, но я подозревал, что ты только притворяешься, что разглядела в них намеки на серебро, потому что хотела, чтобы ма с па купили их тебе, и это указывало, что ты сообразительнее, чем они думали.

Потом мы поехали дальше и скоро добрались до Бурро-Маунтинс, еще был день и светло – для разнообразия, – и это меня радовало, потому что обычно мы доезжали до места ночевки совсем под вечер или вообще затемно, и нас с тобой тут же отправляли в постели, из-за чего я подозревал, что па с ма хотят побыстрее от нас отделаться, а не побыть с нами. В этот раз мы приехали на место в разгар дня. Двое очень старых стариков, женщина и мужчина, оба в ковбойских шляпах, провели нас в маленький пыльный домик, думаю, он был из глины. Они показали нам две спальни, малюсенький туалет между ними, потом еще кухню, гостиную и обеденный стол. Они двигались страшно медленно и страшно подробно все объясняли, их воркотня нас с тобой совсем достала. Они передали па с ма ключи, долго рассказывали, что как работает и чего нельзя делать, и показали, где лежат карты с маршрутами и туристические палки, если мы пойдем в горы, а потом спросили, нужно ли нам еще что-нибудь и остались ли у нас какие-нибудь вопросы, и ма, к счастью, сказала, что нет, и тогда они наконец убрались.

Па с ма выбрали себе спальню, и мы с тобой стали жаловаться, почему у них у каждого по кровати в их спальне, а нам с тобой опять ютиться на одной, но они наругались на нас, и мы больше не жаловались. И все равно очень радовались, что для разнообразия остановились не в мотеле, не в какой-то захудалой гостинице и не в этих «кроватях плюс завтраках». Мы помогли им распаковать часть вещей, а они дали нам воды и снеков, а себе открыли пиво и сели на веранду с видом на горный хребет. Мы с тобой немного поизучали дом, но он был такой маленький, что изучать-то в нем было почти нечего. На кухне за холодильником мы с тобой нашли пару мухобоек и вынесли их на веранду показать па с ма. Мы предложили им, что перебьем всех мух, пускай они не беспокоятся, и сказали, что возьмем всего по центику за муху, и они согласились. Охотиться на мух оказалось труднее, чем мы думали, они там тучами летали. Стоило нам прибить одну, как на ее место откуда ни возьмись слеталось по десятку новых. Совсем как в видеоигре винтажной.

Па и ма сказали, что им нужно вздремнуть, и ушли в дом, а мы с тобой тем временем собирали вокруг дома камни и голыши и брались за них очень осторожно, вдруг под каким-нибудь сидит скорпион, и нам даже хотелось, чтобы там сидел скорпион, и в то же время не хотелось обнаружить никакого скорпиона. Все камни и все голыши мы складывали в ведро, которое нашли сбоку от дома возле мусорных баков, а потом разложили их по столу. Когда мы выложили на столе все камни и голыши, ты на них посмотрела и сказала, что они совсем как черепахи в Саргассовом море, о которых я тебе рассказывал. Я спросил почему, потому как не догонял, о чем ты, а ты сказала, потому что, потому что посмотри, как все эти черепахи тут плавают, и ты была права, голыши, если смотреть сверху, очень походили на черепашьи панцири.

Потом нам эта игра надоела, к тому же мы с тобой проголодались, и мы пошли на кухню и там нашли помидоры и соль, и я научил тебя, как правильно откусывать от помидора и каждый раз перед тем солить, и тебе очень даже понравилось, хотя ты всегда терпеть не могла эти помидоры.

АРХИВ

Немного позже ты по ошибке убила вместо мухи стрекозу и разревелась прямо в три ручья слез. Я старался убедить тебя, что ничего ты ее не убила, а она сама умерла ровно в тот момент, когда ты ее поймала в пустую банку, и, наверное, так оно и было, потому что стрекоза просто застыла в банке и все равно оставалась очень прекрасной, даже притом что была совершенно мертвая, и ее крылышки были расправлены, и казалось, что она летит не двигаясь. И было непохоже, чтобы она поранилась. Все части ее тела сохранились, ни одна не оторвалась или что-нибудь в этом роде. Но ты все равно продолжала реветь, как рева-корова. И чтобы унять тебя, потому что па с ма все еще спали в доме, а я знал, что если они услышат тебя и проснутся, то во всем обвинят меня, и я сказал тебе, слушай, ты давай потише, и сказал, знаешь что, давай мы ее похороним, и тогда я покажу тебе настоящий апачский ритуал, и тогда ее душа сможет оставить тело и улететь на небо, хотя я знаю, что это полная чушь, но все равно у меня внутри было чувство, что это хорошая мысль и даже верная, пускай я ее только что придумал. И мы с тобой взяли с кухни ложки и стакан воды, чтобы смачивать землю, если понадобится, и пошли в тенистое место перед домом у огромного красного валуна и опустились на коленки.

Земля оказалась тверже, чем я думал, и еще все эти длинные корни вились в песке, и даже когда мы лили воду, земля мягче не делалась, и мы били по ней и вкапывались так сильно, что ложки чуть не пополам погнулись, и ты давай во все горло смеяться и говорить, они похожи на знаки вопроса, которые ты училась писать в школе, пока мы еще ходили с тобой в школу. Но в конце концов мы отрыли большую ямку и достаточно глубокую, чтобы похоронить стрекозу, эти погнутые ложки и даже цент, ты его бросила в ямку на счастье, потому что ты такая же суеверная, как ма. И тут мне пришлось на ходу выдумывать ритуал, потому что, пока мы копали, я его еще не придумал.

Я сказал тебе, иди собери округлых камушков, а я схожу в дом и стяну у па из куртки сигарету и спички. Так мы и сделали и потом снова встретились у маленькой могилки, и ты стала выкладывать вокруг нее камушки. У тебя получалось хорошо, но я все равно просил тебя еще постараться, чтобы было еще покрасивее, и, когда ты закончила, мы уселись перед могилкой с ногами крест-накрест, и я зажег сигарету и выдул на могилку немного дыма и даже умудрился не закашляться, а затем затушил сигарету сапогом, растер ее по земле, как делали па и ма. Чтобы завершить ритуал, я бросил на могилку пригоршню земли и попробовал спеть старинную песню, которую однажды проигрывал па, по-моему, она была апачская, в ней пелось «лу-о-лей але лойя, хэй-о лу-о-лей але», а ты нет чтобы себя вести серьезно, ритуал все-таки, только хихикала. И тогда мы решили спеть что-нибудь, что оба знаем, «Разбойника» например, и мы с тобой пропели «с клинком и пистолетом на боку, плыл на шхуне вокруг рога Мексики, был убит, но все еще живой, и всегда я буду здесь, и буду здесь, и буду здесь»[92]92
  Дети поют строки не по порядку, и вместо «рога Мексики» правильнее round the Horn to Mexico – «вокруг мыса Горн к Мексике» (англ. horn – рог).


[Закрыть]. Но половину слов мы не помнили и вместо них просто мычали «хм-м-м-м» и тогда решили спеть единственную песню на смерть, которую знаем наизусть, на испанском. Мама научила нас, когда мы были еще маленькие, и она называлась La cama de piedra[93]93
  «Каменное ложе» (исп.).


[Закрыть]. Ты наконец-то посерьезнела, и мы встали, как солдаты, и запели: De piedra ha de ser la cama, de piedra la cabecera, la mujer que a mí me quiera, me ha de querer de a de veras, ay ay, ¿Corazón por qué no amas?[94]94
  «Из камня должно быть ложе, из камня изголовье, женщина, которая меня любит, должна любить меня по-настоящему, увы, увы, сердце, почему ты не любишь?» (исп.)


[Закрыть] Мы пели все громче и громче, пока не дошли до последнего куплета, который спели так громко и так красиво, что мне даже почудилось, будто горы встали и стоя нас слушают: Por caja quiero un sarape, por cruz mis dobles cananas, y escriban sobre mi tumba, mi último adiós con mil balas, ay ay, ¿Corazón por qué no amas?[95]95
  «Вместо гроба заверните меня в серапе, вместо креста – патронташ крест-накрест сложите и на могиле моей напишите мое последнее “прощай” тысячью пуль, увы, увы, сердце, почему ты не любишь?» (исп.) Серапе – длинный одеялоподобный плащ-накидка у мексиканцев.


[Закрыть] Когда мы допели, ты сказала: может, нам надо бы поубивать побольше насекомых и похоронить их, и тогда у нас получится целое кладбище.

ОБРАЗЦЫ ЗВУКОВ

Вечером па приготовил обед, и ты уснула головой на столе еще до того, как мы даже доели. После обеда он отнес тебя в нашу кровать, потом сказал, что пойдет на вечернюю прогулку, и ушел вместе со своей записывающей аппаратурой. Я помог ма убрать со стола и даже пообещал вымыть посуду. Она сказала мне спасибо и что сама будет на веранде, если вдруг мне что понадобится.

Когда я закончил с посудой, я пошел к ней на веранду, она там вслух читала из своей красной книжки и записывала на диктофон. Над ней вокруг лампочки вилась туча мошкары, а ма, как меня увидела, сразу выключила диктофон, и вид у нее стал немного смущенный, как будто я застукал ее за чем-то неприличном.

Чем ты тут занимаешься, ма? – спросил я. Просто читаю и некоторые отрывки записываю на диктофон, ответила она. Я спросил ее зачем. Зачем? – повторила она и, прежде чем ответила мне, немного подумала. Затем, полагаю, что это помогает мне обдумывать и представлять себе, как все было. Но зачем ты вслух читаешь это на диктофон? – спросил я. Она ответила, что это помогает ей лучше концентрироваться, а я изобразил лицом вопросительный знак. Тогда она сказала, подойди сядь вот сюда и попробуй сам. Она указала на стул рядом с собой, где сегодня днем сидел па. Я сел, она дала мне книжку и открыла на нужной странице. Потом снова включила диктофон и поднесла его поближе к моему рту. И сказала, давай, читай этот отрывок, а я тебя буду записывать. Ну я и начал читать:

(ЭЛЕГИЯ ШЕСТАЯ)

Двор-отстойник, где дети забрались на первый поезд, как и темные джунгли, которые потом проезжали, теперь остались далеко позади. На том первом поезде они пересекли темные влажные джунгли юга, направляясь в сторону гор. Им пришлось спрыгнуть с поезда в какой-то крохотной деревушке и потом забраться на следующий, который проходил там всего несколькими часами позже. На этой новой гондоле, которая оказалась получше предыдущей, не такой мрачной, выкрашенной в кирпично-красный цвет, они подымались теперь к заснеженным пикам пролегавших на северо-востоке гор.

Поезд поднимался вверх и вверх, высоко над облаками, казалось, почти летел по воздуху, над густым молочно-белесым одеялом из облаков, тянувшихся вдаль к восточному морю. Поезд вез их вверх по серпантину горной дороги над глубокими ущельями и мимо плантаций, старательно возделанных многими-многими человеческими руками среди этих угрюмых, враждебных человеку скалистых хребтов.

Вдали от городов и пропускных пунктов, вдали от угроз, исходивших от людей, от всего живого и неживого, но почему-то приблизившись к смерти, дети впервые за много лун могли спать, не вздрагивая поминутно от ночных кошмаров. Они все крепко спали и не услышали и не увидели, как одна женщина, как и они спящая, покатилась с бока крыши и сорвалась с их гондолы. Проснувшаяся, она покатилась вниз по крутому, в острых зазубринах скал склону, она распорола себе живот о сломанную ветвь дерева и продолжала падать, пока ее тело, избитое о камни и уже безжизненное, не ухнуло во внезапную пустоту. Первым живым существом, кто заметил ее следующим утром, оказался дикобраз, колючки топорщатся дыбом, брюхо раздуто кислицей и лиственниц нежным побегом. Он понюхал ее ногу, ту, с которой соскочила туфля, а потом, не соблазнившийся ею, пошел кружить поблизости, вынюхивая дорогу к куче подсыхавших тополиных сережек.

Что женщины больше нет на гондоле, заметила только одна из девочек, младшая. Поднялось солнце, и поезд проезжал какой-то городишко, прилепившийся к западной оконечности горного массива, когда к рельсам откуда ни возьмись вышла кучка женщин, сильных, дородных, с длинными холеными волосами и в юбках до пят. Поезд как раз немного замедлил ход, как всегда, когда проезжал более или менее населенные местности. Ехавшие на гондоле поначалу испугались, но прежде чем спохватились что-нибудь сказать или сделать, женщины начали снизу бросать им фрукты, бутылки воды и пакеты с едой. То были добрые фрукты: яблоки, бананы, груши, маленькие папайи и апельсины, которые ехавшие на гондоле мгновенно очищали от шкурок и глотали чуть ли не целиком, и только младшая девочка прятала их под свою юбку. Она хотела разбудить ту женщину и поделиться с ней доброй вестью, что им перепала дармовая еда. Но той женщины, похоже, на поезде уже не было. Девочка гадала, куда она могла деться, и подумала, что, наверное, пока все они спали, та спрыгнула с гондолы на станции, чтобы соединиться со своей семьей в одном из подернутых дымкой городишек, которые они проезжали. Женщина была добра к ней. Однажды ночью, когда девочку трясло от подхваченной в джунглях лихорадки, и она кричала, и рыдала, и молила о глотке воды, женщина отдала ей последние капли из своей фляги.

Девочка снова вспомнила ту женщину в один из следующих дней поутру, когда поезд проезжал через другой городишко в нижних долинах. Высоченные горы остались позади и едва виднелись на восточном горизонте, и дети снова увидели кучку людей, стоявших немного поодаль от рельсов. И они снова рассыпались вдоль края гондолы – с протянутыми руками, готовые ловить прилетающую снизу еду, – но вместо еды люди у рельсов швыряли в них камнями и осыпали проклятиями. Шепотом, как будто она молилась какому-нибудь падшему ангелу, девочка проговорила: твое счастье, дорогая летающая тетя, что ты пропустила эту часть поездки, потому что нас чуть не пришибли камнями, и как бы я хотела, чтобы ты взяла меня с собой, где бы ты ни была сейчас, и доброй тебе удачи.

Между тем зверюга, фырча дымами, пронизывала одно за другим черные жерла туннелей, еще в давние времена прорубленные через развороченные динамитом пласты породы, залегавшей в черном сердца горного массива. В туннелях дети играли в игру: задерживали дыхание, пока поезд прорывался сквозь темноту, и позволяли себе вздохнуть, только когда их гондола выныривала из-под свода очередного туннеля на божий свет и долина снова распахивалась перед их взорами бездонным ослепительным цветком.

КАРТЫ + GPS

Мы тоже в это играем! – сказал я ма. Она кивнула и выключила диктофон.

Мы обычно играли в эту игру в машине, когда ехали по горным дорогам и на них попадались туннели. Пока машина ехала через туннель, мы все задерживали дыхание, вздохнуть разрешалось, только когда мы выезжали из другого конца туннеля. Чаще всего выигрывал я. А ты, Мемфис, ты всегда, каждый раз мухлевала, даже если туннель попадался короткий и мухлевать-то даже смысла не имело.

А мы можем еще немного почитать? – спросил я у ма. Она сказала: нет, на сегодня хватит. Завтра мы встанем очень рано и спустимся вниз вдоль высохшего ручья, а может, и еще дальше, в долину, так что сейчас лучше нам пойти спать. Она дала мне ключи от машины и попросила положить книжку обратно в ее коробку, коробку номер V, что я и сделал. А потом мы с ней пошли в домик. Она оставила ключи на холодильнике, где всегда их оставляет, и налила мне стакан молока. Потом мы пошли в ванную и вместе чистили зубы и в зеркале строили друг дружке смешные рожицы, а потом разошлись по своим комнатам и пожелали друг дружке спокойной ночи, спокойной ночи. Ты разлеглась на всю кровать, заняла все место, и я сдвинул тебя как можно подальше на твою сторону. Но как только я лег и погасил свет, ты снова придвинулась почти туда же, где лежала, и закинула руку мне на спину.

РАЗВОРОТА НЕТ

Эхо я слыхал и раньше, но чтобы такое, как мы услышали на следующей день, когда углубились в Бурро-Маунтинс, – никогда в жизни. Вблизи от того места, где мы жили, еще там, в городе, была улица с крутым наклоном, она спускалась к большой бурой реке, и над улицей был туннель, потому что поверх той улицы и поверх того туннеля проходила поперек еще одна улица. Как все расположено в городе, объяснять очень трудно, потому что все там располагается поверх всего и не поймешь, что на чем. По выходным, когда погода бывала хорошая, мы обычно катались на велосипедах; от нашей квартиры в доме на Эджком-авеню мы ехали вниз с холма, пока не доезжали до той крутой улицы и проезжали через туннель под другой улицей, которая вела к велосипедной дорожке, которая шла вдоль реки, и все мы четверо ехали каждый на своем велосипеде за исключением тебя, Мемфис. Ты сидела позади па на его велосипеде в детском кресле. И все время, как только мы доезжали до туннеля, я задерживал дыхание, потому что, как я знал, это на удачу и потому еще, что в туннеле воняло мокрой собачьей шерстью, старым размякшим картоном и мочой. Потому-то я в туннеле молчал и затаивал дыхание. Но всегда, прямо каждый раз, стоило нам въехать в туннель, па громко выкрикивал слово «эхо!», а следом ма, мне так кажется, чтобы посмеяться над ним, тоже выкрикивала «эхо», а следом ты копировала их и тоже кричала «эхо», и мне очень нравились эти три коротких эха и как они отскакивали от стенок туннеля, пока мы его проезжали, а когда доезжали до другого конца, я наконец разрешал себе вздохнуть и тоже выкрикивал «эхо», правда, никакого эха уже не слышалось, потому что было слишком поздно.