Текст книги "Архив потерянных детей"

Автор книги: Валерия Луиселли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

ОБЩАЯ ДЕКЛАРАЦИЯ

Если нам с тобой везло, они выключали аудиосистему в машине и что-нибудь рассказывали сами, разные случаи или истории. Мамины рассказы всегда были про потерянных детей, совсем как эти их любимые новости по радио. Нам истории ма нравились, но почему-то вызывали тревогу, или нам становилось не по себе. Папины рассказы всегда были про старый добрый американский Юго-Запад, еще когда он весь принадлежал Мексике. Все эти земли раньше были Мексикой, любила повторять ма, когда па начинал рассказывать, при этом ма широким жестом обводила все пространство вокруг машины. Па рассказывал нам о синих мундирах, о батальоне Святого Патрика[85]85
  Батальон Святого Патрика – подразделение мексиканской армии, сформированное преимущественно из ирландцев-католиков, дезертировавших из армии США во время американо-мексиканской войны. Большинство бойцов батальона были убиты в ходе столкновений с американской армией, остальных повесили как дезертиров. В Мексике и Ирландии бойцов батальона почитают как национальных героев, в США их существование отрицается как таковое.


[Закрыть] и о Панчо Вилье[86]86
  Хосе Доротео Аранго Арамбула (1878–1932), более известный как Франсиско Вилья или Панчо Вилья, – один из революционных генералов и лидеров крестьянских повстанцев во время мексиканской революции 1910–1917 годов. Убит 20 июля 1923 года, когда уже отошел от революционной борьбы. По мнению ряда историков, убийство было подготовлено с согласия президента Мексики Альваро Обрегона; за убийство никто не понес наказания.


[Закрыть]. Но больше всего мы с тобой любили истории про апачи Джеронимо. Пускай я знал, что все папины истории всего лишь уловки и он рассказывает их, только чтобы отвлечь наше внимание, все равно, как только он заговаривал о Джеронимо, я сразу покупался, и ты тоже, и мы с тобой забывали, что сидим в машине, что хочется в туалет, и о времени тоже, и о том, сколько нам еще ехать. И когда мы забывали о времени, оно шло гораздо быстрее, и мы с тобой делались счастливее, хотя это ничем не объяснишь.

Когда па рассказывал нам свои истории, ты каждый раз засыпала. Я-то обычно нет, но мог нарочно закрыть глаза и притвориться, что тоже сплю. А они, когда думали, что мы спим, или ругались между собой, или подолгу молчали, а иногда па включал ролики из своей коллекции, которые все время по дороге записывал и которые хотел обсудить с ма. Па составлял коллекцию чего-то там, что называл коллекцией звуков эха. А если тебе любопытно, что такое коллекция эха, то это вот что. Коллекция эха состоит из звуков, только они больше не звучат, а кто-то нашел их отголоски, ну, или из звуков, которые насовсем исчезнут, если кто-нибудь не заловит их, и не запишет, и не соберет из них коллекцию, кто-нибудь вроде па, кто собирает звуки. Так что это типа как коллекция или музей звуков, которые больше не существуют, но которые люди все равно смогут услышать благодаря таким, как па, кто составляет из этих звуков коллекцию.

Иногда па записывал для своей коллекции всего лишь как дует ветер, как стучит дождь или как проезжают машины, и это была самая большая нуднятина. В другие разы он собирал в свою коллекцию разговоры с людьми, интервью, просто рассказы, рассказы из истории или просто голоса. А однажды даже записал наши с тобой голоса, когда мы разговаривали на заднем сиденье машины, а потом дал послушать запись ма, когда думал, что мы с тобой спим и ничего не слышим. Было очень непривычно слушать, как вокруг нас звучат наши собственные голоса, вроде бы мы там с ними, а вроде бы не там и не с ними. Мне почудилось даже, что мы с тобой исчезли, я подумал, а что, если мы на самом деле не сидим сзади в машине вместе с ними, а нас нет и они нас только вспоминают?

ОДИНОЧЕСТВО НА ДВОИХ

Каждый раз мы требовали у па еще новых историй про апачей. Моя любимая, хотя она больше всего расстраивает и сердит меня, – это история про то, как сдавались последние из чирикауа-апачей. Они шли днями напролет, как нам рассказывал па: мужчины, женщины, девочки, мальчики, один вслед другому, с печальными лицами, без вещей, без слов, вообще без всего. Шли в затылок, строем, как арестанты, как те потерянные дети, которых мы видели в Розуэлле.

Последние апачи прошли от Каньона Скелета на север до самых гор. Их гнали белоглазые, генерал и его солдаты. И все время считали своих военных пленников по головам, каждый раз пересчитывали, вдруг кто-нибудь из них ненароком сбежит. Они считали: Джеронимо раз, и с ним еще двадцать семь. Они шли через каньон медленно-медленно под жгучим солнцем, говорил па. Он хотя и не говорил, но я про себя все время думал, что пленники, наверное, сильно боялись и что много каких сердитых слов рвались с их языков, но они хранили молчание.

Ма тоже почти все время хранила молчание, пока па рассказывал свои истории, а думала, наверное, о своей истории про потерянных детей и представляла себе, как их сажают в тот самолет в Розуэлле, а может быть, просто слушала па и ни о чем не думала.

Па рассказывал, как Джеронимо и его отряд стали последними на всем континенте, кто сдался белоглазым. Пятнадцать мужчин, девять женщин, трое детей и сам Джеронимо. Они были последние свободные люди среди индейцев, говорил па и сказал, что мы всегда должны это помнить. До того как сдаться, они скитались по высоким горам, которые называются Сьерра-Мадре, они вырывались из резерваций, совершали набеги на поселения, поубивали много подлых синих мундиров и много подлых мексиканских солдат.

Ты слушала и смотрела в окно. Я слушал и держался за спинку папиного водительского кресла и иногда придвигался поближе к нему. Он держал руль обеими руками и смотрел всегда только на дорогу перед машиной. До того как Джеронимо упал с коня и умер, рассказывал па, его последними словами были: «Я не должен был сдаваться. Я должен был воевать до последнего, пока не останусь последним из живых». Так рассказывал нам па. Думаю, это правда, Джеронимо так и сказал, хотя па добавил, что на самом деле никто этого знать не мог, потому что не осталось никаких записей и ничего другого, что могло бы подтвердить это. Па сказал, что, когда Джеронимо сдался, генерал и его солдаты двинулись по безбожной пустыне в Каньоне Скелета и погнали перед собой Джеронимо с его отрядом, точно на корабль черный баранов блеющих тащили. И через два дня, сказал па, они достигли Боуи, и там их запихали в вагон поезда и услали на восток, в дальнюю даль от всех и вся. Я спросил у па, что было потом, и при этом думал об отряде Джеронимо, но также думал о маминых потерянных детях, ведь те тоже ехали на поездах, не зная, куда и зачем и что с ними будет дальше.

Иногда во время рассказов па я рисовал карту его исторического рассказа пальцем на спинке его водительского кресла, и на моей карте бывало полно стрел, стрелы указывали во все стороны, их выстреливали, стрелы рассекали воздух, пущенные на скаку, стрелы перелетали через реки, половина стрел исчезала, точно призраки, стрелы пускали из темных горных пещер, а некоторые стрелы, обмазанные ядом рогатого гремучника, указывали в небо, и никто не видел моих нарисованных пальцем карт, только мы с тобой.

Нарисованные пальцем карты я изобрел и усовершенствовал еще задолго до нашей поездки. Во втором классе, когда я сидел за партой над упражнением по парам чисел или на чистописании, мне нравилось воображать себе места, где сейчас могут быть мои ма с па, потому что мне было одиноко и я скучал по ним, но, вообще-то, я не очень уверен почему. Когда я заканчивал упражнение с числами или дописывал строчку с A или H, я иногда соскальзывал карандашным грифелем с тетради и рисовал на парте. А нам строго воспрещалось рисовать на партах. Но я закрывал глаза и представлял себе, как ма и па едут в подземке, проезжают пять остановок по одной линии до спального района, потом выходят и идут три квартала на восток. И пока я представлял себе все это, мой карандаш повторял их путь, пять вверх, потом три вправо. Я рисовал свои воображаемые карты много недель, и в какой-то момент моя парта оказалась вся изрисована этими чудесными маршрутами, и я в точности знал, как по ним проехать, ну, типа того. Пока однажды учительница не нажаловалась директору, что я целыми днями рисую на парте каракули, вместо того чтобы работать на уроках, а директор сказал потом ма и па, что я испортил школьное имущество. Кончилось тем, что нам пришлось уплатить штраф в пятьдесят долларов, и па сказал, что я должен их отработать помощью ма по хозяйству. После того случая я все равно продолжал рисовать карты на парте, только уже не карандашом, а кончиком пальца, так что больше их никто не видел, а только я один. Это и называется пальцекартографией.

Я знал, что ты прекрасно видела мои пальцекарты, потому что, когда я рисовал их на спинке папиного кресла, ты уставлялась на них долгим-долгим взглядом, какой появляется у тебя, когда ты смотришь на что-то, что хочешь понять. И в умении понимать пальцекарты, как и во многих других вещах, мы были с тобой отдельно от всех других, в одиночестве на двоих, только ты и я.

А через несколько лет, рассказывал нам па, случилось так, что апачей снова затолкали в поезд и отправили в место, называемое фортом Силл, и там большинство из них умерли, и их похоронили на тамошнем кладбище. Я слушал эту часть истории, но не рисовал ее, потому как эта часть была ненарисуемая. Ты-то, Мемфис, уже не помнишь, но мы все вместе пошли на то кладбище, и я снимал могилы апачей: вождя Локо, вождя Наны, вождя Чиуауа, Мангаса Колорадаса, Найче, Ху и, конечно, Джеронимо и вождя Кочиса.

Уже потом я еще раз посмотрел снимки и заметил, что имена на могильных камнях не проявились совсем. А когда я показал те снимки ма с па, па сказал, они превосходны, потому что я задокументировал кладбище в том виде, в каком оно существует в летописной истории, но я сначала не понял его, а понял уже потом. По-моему, он хотел сказать, что мой фотоаппарат стер имена апачских вождей точно так же, как они стерты из истории, и об этом нам па все время напоминал, и вот поэтому так важно, чтобы мы помнили их имена, иначе мы позабудем их, как забыли все другие, что чирикауа были величайшие воины, какие только жили на континенте, а не какие-то там диковинные экспонаты, выставленные в Музее естественной истории по соседству с ископаемыми животными или которые лежат на кладбищах вроде этого, тоже вместе, но отдельно от всех, как военные пленники.

КОНКРЕТИЗАЦИЯ И КОРОБКИ

На время поездки на ма лежала обязанность прежде всего изучать карту и строить нам маршрут на ближайший день, хотя несколько раз она вместо па садилась за руль. У па главная обязанность была вести машину и записывать звуки для своей коллекции. У тебя обязанность была простая: помогать па делать сэндвичи или помогать ма чистить наши сапоги или помогать еще кому-нибудь в чем-нибудь. Моя обязанность была потруднее. Например, я отвечал за порядок в багажнике, чтобы перед выездом у нас там все лежало аккуратно и по местам, и так после каждой остановки. Самое трудное было вместить все коробки. Их у нас в багажнике было семь. Одна твоя, пустая, другая моя и тоже пустая. Зато у па были целых четыре коробки, и еще была коробка ма. Я отвечал за то, чтобы все они вместились вместе с нашими прочими пожитками. И мне приходилось, типа, складывать пазл, всю поездку.

Лазить по коробкам нам не разрешалось, вообще никак, но я заслужил разрешение открывать одну коробку, мамину, с наклейкой «Коробка V». Я получил это право, как мне кажется, потому, что, когда начал снимать поляроидом, ма вычитала в инструкции, что фотографии надо держать в книге, пока они до конца не проявятся, а иначе они засвечиваются и становятся все белые, хотя почему так происходит, объяснить трудно. Это я к тому, что, когда я готовился снимать, мне разрешалось брать из коробки ма самую верхнюю книжку, ту, красную, про потерянных детей. Ма позволяла мне держать в ней мои снимки, закладывать между страницами. И когда я открывал коробку, каждый раз немножко рылся в ней, чтобы хоть одним глазком посмотреть, что там лежит. В коробке были книги, всего несколько, и в каждой полно закладок, такие клейкие цветные бумажки, ма помечала ими отдельные страницы. Мама специально держала свои книги подальше от тебя, думаю, потому что, пока мы еще жили дома, ты всегда таскала эти бумажки из ее книг и рисовала на них, а потом клеила на стены, всю квартиру заклеила. Именно поэтому ма устроила так, чтобы ты и близко не подходила к ее коробке.

Еще в ее коробке лежали какие-то вырезки из газет, карты, файлы и бумажки, все разного размера, с ее заметками. Сам не пойму, почему меня разбирало такое любопытство поглядеть, что хранится у ма в коробке. Думаю, причина, наверное, в том необычном чувстве, которое я однажды уже испытал, помнишь, мы с тобой играли в парке и налепили из глины маленьких фигурок и придумали похоронить их под деревьями, чтобы через много-много времени их раскопал какой-нибудь ученый и подумал, что те глиняные фигурки остались от какого-то древнего племени. Такое же чувство у меня было, когда я копался в коробке ма, разве что теперь я не сам лепил глиняные фигурки; я казался себе ученым, который через века обнаружил их.

АПАЧЕРИЯ, СТРАНА АПАЧЕЙ

Дорога в Страну апачей была длинная, и мы все время ехали вперед и по прямой, а казалось, что едем кругами. Еще этот голос, он все время раздавался из динамиков, он повторял и повторял начало той аудиокниги: «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку – проверить, дышит ли. Иногда я тоже притворялся перед ними, будто сплю у них под боком. Ну, пробовал притворяться. Особенно когда они ругались. А ты – нет. Когда они заводили свою ругань, ты вступала со своими шутками, а бывало, прямо указывала им: ты, папа, закури свою сигарету, а ты, мама, смотри в карту и слушай новости.

Иногда они тебя слушались. Они прекращали ругаться, и ма включала музыку в режиме «в случайном порядке» или радио. Она всегда шикала на нас, когда передавали новости о потерянных детях, а послушав их, делалась сама не своя. Или на нее находило, и она без остановки рассказывала нам про ту маленькую красную книжку, которую читала, про потерянных детей и их крестовый поход, и как они шли через пустыни, ехали товарняками через опустелые миры, и это было очень интересно, хотя мы с тобой слабо понимали, что там к чему. Бывало или так, или новости расстраивали ее так сильно, что она переставала с нами разговаривать, даже глядеть в нашу сторону и то не желала.

За это я на нее здорово злился. Я все время хотел напомнить ей, что пускай те дети потерялись, но мы-то с тобой никуда не терялись, а были рядом, прямо у нее под боком. И меня вот что интересовало: вот предположим, мы с тобой тоже потерялись, тогда-то она наконец вспомнит, что мы у нее есть? Я и сам понимал, что это мысли незрелые, детские, к тому же я никак не мог подобрать слов, какими ей выразить, что я на нее сержусь, и потому держал язык за зубами, и ты тоже, и все мы слушали эти ее истории или просто тишину в машине, и тишина, наверное, была еще хуже.

КОСМОЛОГИЯ + МЕСТОИМЕНИЯ

Сомневаюсь, что ты понимала, о чем говорится в новостях или в рассказах ма. Думаю, ты их даже не слушала. А я слушал. Пускай всего я понять не мог, но местами-то понимал, и каждый раз, как только голоса по радио заговаривали о детях-беженцах или ма рассказывала о крестовом походе детей, я шептал тебе, слышишь, они опять говорят об этих потерянных детях, слушай, они опять говорят о Воинах-орлах, ты же помнишь, как нам рассказывал о них па, и ты сразу раскрывала глаза, кивала и прикидывалась, что все понимаешь и со всем согласна.

Не знаю, вспомнишь ли ты, что рассказывал нам па о Воинах-орлах. Он говорил, что Воины-орлы были отряд из детей-апачей, все они были воины, а предводителем у них был мальчик постарше. Па сказал, тот мальчик был примерно моего возраста. Воины-орлы питались птицами, а охотились на них без всего, просто подстерегали и прямо в полете сбивали камнями. Они были непобедимые воины, говорил па, они жили в горах сами по себе, без родителей, но даже и без родителей они никогда ничего не страшились. И еще они были немножко как боги, типа того, они умели повелевать погодой и либо призывать дождь, либо насылать на врагов бури. Думаю, их назвали Воины-орлы из-за этой их власти над небом и потому еще, что если кто видел их издалека, как они неслись вниз с горы или там по равнинам, то они были такие легкие и стремительные, что казались скорее летящими в небе орлами, чем людьми, которые ходят по земле. Когда па нам о них рассказывал, мы с тобой все смотрели из окон машины в пустое небо, все мечтали увидеть орлов.

Однажды в машине ты спросила, будем ли мы теперь навсегда жить в машине. Хотя я знал, что нет, у меня все равно отлегло, когда па сказал, что нет, не будем. Он сказал, что в конце поездки, уже совсем скоро, мы приедем к чудесному домику, сложенному из больших серых камней, и там будут веранда и сад, до того огромный, что мы в нем даже потеряемся. Ты сказала, а я не желаю теряться. Тогда я говорю тебе, не будь глупышкой, он просто хочет сказать, что такого огромного сада ты в жизни не видала. Хотя потом я и сам про себя гадал, неужели взаправду можно потеряться в саду, и мне захотелось, чтобы мы вернулись в нашу старую квартиру, она же и так была достаточно большая для нас четверых.

Дом, в который мы едем, говорил па, находится между Драгунскими горами и горами Чирикауа, там еще рядом Каньон Скелета, это самое сердце Страны апачей, и как раз там неподалеку сдались Джеронимо и двадцать семь человек его отряда. Я спросил у па, назвали ли то место Каньон Скелета, потому что там лежали реальные скелеты? И па ответил, наверное, да, и вытер лоб рукой, и я понадеялся, что сейчас он доскажет нам историю про каньон, а он только молчал и смотрел на дорогу. Я думаю, что Джеронимо и все другие, когда шли через тот каньон, наверное, тоже все время молчали и только изо всех сил прислушивались и щурились себе под ноги, чтобы ненароком не наступить на кости скелетов, и если мы с тобой когда-нибудь пойдем через этот каньон, тоже будем хорошенько смотреть себе под ноги.

НЕЗНАКОМЫЕ ПРОХОЖИЕ

Еще в начале поездки я узнал, что отвечаю не только за чистоту и порядок в багажнике, но и веду учет всему, что нам встречается по дороге, и фотографирую все важное. Первые снимки выползали из аппарата мутно-белыми, и я сильно расстраивался. Потом я изучил руководство к поляроиду и наконец-то выучился снимать правильно. Профессионалы должны проделывать такую штуку, она называется метод проб и ошибок. Но даже когда выучился все делать правильно, все равно еще какое-то время не понимал, что мне снимать. Я же не знал точно, что важно, а что нет, что брать в кадр и что снимать. И я снимал все подряд, что попадется, потому что у меня не было плана, совсем никакого.

Но однажды, ты тогда спала и я тоже прикидывался, что сплю, а на самом деле слушал, как па с ма препираются насчет радио, насчет политики, насчет работы, насчет их будущих планов жить вместе, а потом не вместе, насчет нас и них и всякого прочего, и тогда у меня созрел план, и план был такой. Я стану и документалистом, и документатором. Мог же я какое-то время побыть и тем и другим, хотя бы пока мы в поездке. Я мог бы все документировать, даже всякие мелочи, хоть как-нибудь. Потому что понимал, пускай па и ма думали, что ничего-то я не понимаю, я понимал, что это была наша последняя поездка вместе, всей семьей.

И еще я знал, что ты эту поездку не запомнишь, потому что тебе всего пять лет, а наш педиатр говорила нам, что у детей память не откладывается, пока им не исполнится шесть лет. Когда я сообразил это, ну, что мне десять лет, а тебе-то всего пять, я подумал, вот же хрень. Нет, конечно, не вслух. Я только про себя подумал, вот же хрень, молча. Я сообразил, что запомню все, что было, а ты-то, наверное, совсем ничего. Значит, мне требовался способ помочь тебе потом все вспомнить, даже если это будут всего лишь какие-то вещи, которые я для тебя документирую, в смысле тебе на будущее. Так я стал и документалистом, и документатором в одном моем лице.

БУДУЩЕЕ

Десять лет мне исполнилось за день до нашего отъезда. И хотя мне стало целых десять лет, временами я по-прежнему чувствовал, какой я потерянный и беспомощный, и спрашивал, сколько нам еще ехать и когда мы остановимся. И тогда ты тоже приставала к ним с вопросами, в какое конкретно место мы едем и когда уже проедем всю дорогу целиком и до самого конца? В таких случаях ма иногда доставала из бардачка свою огромную карту, слишком огромную, чтобы всю ее расстелить, и пальцем обводила на ней кружок, и повторяла, вот, смотрите, вот здесь конец нашей поездки. Па время от времени напоминал нам, хотя мы и так уже знали, что все вокруг нас раньше было частью Страны апачей. Сначала он говорил это про Драгунские горы и высохшее озеро Уилкокс, потом про горы Чирикауа, а ма зачитывала из карты названия мест своим низким шершавым голосом: Сан-Саймон, Боуи, Драгун, Кочис, Апаче, Анимас, Шекспир, Каньон Скелета. Дочитав названия, ма стелила карту на торпеду перед лобовым стеклом и клала на карту ноги. Однажды я их сфотографировал, и снимок получился хороший, хотя в реальной жизни ее ноги слегка покрупнее, покоричневее и посильнее изношенные.