Текст книги "Архив потерянных детей"

Автор книги: Валерия Луиселли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

Состав снова взревел гудком и набрал полный ход. Все семеро детей теперь стояли на боковых лестницах каждый на своем вагоне, намертво вцепившись в поручни. Темное изнеможение накатило на седьмого мальчика, все еще цеплявшегося за поручень внутренними сторонами согнутых локтей. Свежий ветер бил ему в лицо, и на мгновение он забыл, что должен приглядывать за другими шестерыми. Он забыл, что есть еще шестеро, как и он вцепившихся в поручни, и кто-то из них зажмурился, другие робко улыбались, а две девочки вопили, запрокинув к небу головы, от облегчения, а может, еще от радости, потому что у них получилось, у них все получилось.

Седьмой мальчик вдруг вспомнил про их провожатого, который, запыхавшись, бежал за тормозным вагоном. Мальчик посмотрел назад, заметил, как тот огромными скачками несется за поездом, похожий на перепуганного кролика. Какие-то мгновения мальчику казалось, что их провожатый не выдюжит, отстанет от поезда, больше никогда не явится к ним на гондолу, и он так отчаянно на это понадеялся, что чуть не начал молиться, но вспомнил, что говорил им в первом дворе-отстойнике тот чудной мудрый старикан, что он наказывал им ни за что не молиться никакому богу, пока они едут на поездах. И он лишь закусил нижнюю губу и продолжил наблюдать.

Их провожатый все несся за поездом – на бегу думая про себя «Будь всегда готов», улавливая задворками сознания далекие отзвуки трубящего поутру горна, говоря себе: «Я всегда вскакивал первым, я всегда еще до света был на ногах, сволочи вы поганые», зная про себя, что не умеет ни прочитать, ни написать слова «горн», «трубит» или «побудка», зато его конек догонять поезда, в этом он не знает себе равных. И преодолевая во весь опор последние шаги до кабуза, их провожатый клялся себе, что, как только окажется на крыше гондолы, найдет этого умника, мальчишку номер семь, этого хренова читальщика слов, паскуду такую. И – о-о-о! – как неспешно он будет расправляться с ним, сначала с его разумом, потом с его телом. Он выдавит из его рта все эти умные слова, затем отрежет язык; он заставит его маленькие вострые глазки вдоволь насмотреться ужасов, а потом вышибет их из глазниц; он голыми руками перемесит все его хрупкие косточки, он так разукрасит его смазливое личико, что мать родная не узнает. Наконец, подбежавши уже достаточно близко, их провожатый уцепился за металлический поручень и вбросил себя на подножку, а поезд тем временем рассекал бросовые пустоши, держа путь к северным пустыням.

МЕЛОЧИ

Я зарылся лицом в скрещенные руки и закрыл глаза. Следующую элегию я читать не захотел и не стал. Мне было слишком страшно читать дальше, так я боялся, что этот их провожатый найдет седьмого мальчика и накажет его. Что он с ним сделает? Я подумал про себя, что бы сам сделал на месте того мальчика и как мне, если бы я был он, избежать расправы. Я строил планы побега, придумывал выходы, например спрыгнуть с поезда или притвориться мертвым, чтобы этот их провожатый не смог второй раз убить меня. Пока, как я думаю, не заснул, и все то же самое мне стало сниться во сне.

Точно знаю, что это были сны, потому что у меня во рту была трубка, а я, конечно же, не курю, даже если раньше подумывал об этом. В общем, у меня была трубка, а ты, Мемфис, спала рядышком со мной и сосала свой большой палец. У меня не было ни зажигалки, ни спичек, поэтому я по-настоящему не курил, даже во сне и то не курил. Я только хотел закурить. Не очень-то это было похоже на сон, скорее, на мысль или чувство, и оно преследовало меня и искало выхода, но так и оставалось безвыходным. В том сне я только и думал, где бы раздобыть спички или зажигалку. У па с ма всегда было под рукой то или другое: у па – в кармане, у ма – в ее сумке. И я во сне стал шарить по своим карманам, но нашел там только камушки, монетки, резинку, какие-то крошки, а спичек не было. Тогда я стал искать у себя в рюкзаке, но там не оказалось никаких моих вещей, а только «Книга без картинок». В реальной жизни ты всегда смеялась, когда мы ее тебе читали. И когда я, все еще во сне, начал читать ее тебе, ты стала хохотать, да так громко, что я проснулся от этого сна.

Первое, что я подумал, когда проснулся, что всего этого не было. Я поднял голову посмотреть на неоновую вывеску «Мэверик рум», но ее тоже не было. Рассветало. В следующий момент я сообразил, что вагон поезда, на котором я читал и время от времени дремал, хотя старался не заснуть, движется. Я почувствовал, что мне в лицо дует ветер, и кровь у меня прилила к щекам, а в животе образовалась пустота. Меня охватил ужас.

Но я заставил себя собраться с мыслями. Заставил себя снова думать. Включить воображение. Вспоминать. Промотать назад этот поезд, который сейчас шел на полном ходу, прокрутить его у меня в голове и понять, что происходит. Я достал из рюкзака компас, и его стрелка показала, что поезд идет на запад, как раз в нужном направлении. Потом я вспомнил, как сказал тебе, прямо перед тем как нам войти в кафе вчера вечером, когда мы с тобой разъединились, что наш план в том, чтобы забраться на поезд, который стоял напротив кафе, и ехать на нем на запад к Каньону Эха, где нас будут ждать па и ма, и внезапно у меня все расставилось по местам. Я знал, что ты тоже должна быть где-то здесь, на этом самом поезде, который реально поехал. И пускай я не мог тебя видеть, про себя уже знал, что с тобой все в порядке, потому что слышал в своем сне твой смех. Я понимал, что придется подождать, пока солнце совсем взойдет, но что я обязательно тебя найду.

СВЕТ

И когда солнце поднялось выше видневшихся вдали горных вершин, я понял, что пора идти тебя искать.

Ты не могла быть на крыше какой-нибудь гондолы, потому что трудное это дело, забираться по крутой металлической лестнице. К тому же с крыши своей гондолы я видел крыши остальных вагонов, и я достал бинокль и через бинокль еще раз осмотрел все крыши и убедился, что на них везде пусто. Я не увидел никого на многих гондолах впереди меня, с головы поезда, и никого на тех трех гондолах, что ехали позади моей перед кабузом. Этот поезд отличался от поезда потерянных детей, потому что был безлюдным. Если ты была где-то на поезде, то либо на сцепной площадке между вагонами, либо внутри какой-нибудь гондолы. Но ты бы, наверное, слишком побоялась залезать в гондолу, даже если нашла бы незапертую, потому что поди знай, что или кто могло прятаться там внутри в темноте. Именно поэтому я решил, что если ты где-то на поезде, то точно на площадке сцепки между гондолами.

Дальше требовалось выбирать, начать ли поиски с хвоста поезда и пройти всего через пару гондол от моей или пойти вперед через те десять, что прицеплены впереди меня.

У ма есть одно глупое суеверие, оно в том, что когда мы ездили на поезде или в подземке, то она никогда не садилась на сиденье, которое было лицом к хвосту поезда. Она считала за плохую примету сидеть задом наперед к ходу поезда. А я всегда говорил ей, что это все глупости и ненаучно, но с какого-то момента тоже начал следовать этому суеверию, на всякий случай. Ох и заразительные они были, эти суеверия ма. Мы с тобой, например, подбирали монетки, если находили их на дороге, и клали себе в обувь, как делала ма. Мы с тобой ни одной монетки не пропускали. Однажды у меня в школе случилась неприятность, потому что я ходил странной походкой, весь день в классе хромал и ковылял, и учительница заставила меня снять туфлю и нашла в ней штук пятнадцать монеток. Когда ма пришла забрать меня из школы, учительница рассказала ей, что случилось, и ма пообещала поговорить со мной, а когда мы достаточно далеко отошли от школы, примерно на квартал, она поздравила меня и сказала, что еще не встречала такого серьезного и профессионального коллекционера монеток.

Я решил пойти в голову поезда и осторожно пошел по крыше, на которой спал. Поезд двигался не очень быстро, но идти все равно было трудновато, и действительно казалось, что идешь по спине гигантского червяка или зверюги. Я был не очень далеко от края гондолы и, когда дошел до него, решил даже не пробовать перепрыгнуть на крышу соседней гондолы, как иногда делали потерянные дети; может, это и трусливо с моей стороны, но мало ли что. Я стоял на краю крыши и смотрел вниз на щебенку между шпалами, она проносилась назад, как в фильме при быстрой перемотке, и мне пришлось на какой-то момент сесть, чтобы успокоить дыхание, потому что сердце тяжело бухало у меня в груди, но еще и в горле, и в голове, и, может быть, даже в животе. Вскоре мне показалось, что сердце у меня бухает везде, но я сделал последний глубокий вдох и стал на заднице подвигаться к правому углу крыши, где была лестница, потом установил ноги на вторую ступеньку и начал переворачиваться всем телом, пока не ощутил, что нагретый край крыши упирается мне в грудь, сполз еще немного ниже, все время крепко держась за края лестницы, и потом наконец начал медленно спускаться к сцепке. А зверюга на ходу раскачивалась из стороны в сторону всем телом своих вагонов, и особенно сильно мотало на площадках сцепки.

Первые несколько гондол дались мне очень трудно. Я шел по крышам осторожными мелкими шажками, растопыривал для равновесия ноги, как будто был ходячий компас. Когда поезд сотрясало и я терял равновесие, я разрешал себе не стесняться и падал на колени, остаток пути до края крыши ползя на коленках. Состав издавал жуткие звуки, как будто вот-вот развалится на кусочки. Когда я добирался до края крыши, на коленках или даже на четвереньках, я заглядывал вниз на сцепную площадку и сразу воображал себе лицо седьмого мальчика, и я боялся, что сейчас увижу, как внизу, под поездом, проплывает его мертвое тело, хотя умом прекрасно знал, что его там по любому быть не может. Но в то же время, когда я достигал края гондолы, я начинал надеяться, и я с надеждой заглядывал вниз на сцепку, но ни на одной сцепке так никого и не увидел.

Не знаю, сколько гондол я перешел и сколько прошло времени, уже было страшно жарко, и я почти впадал в отчаяние, и особенно у меня кружилась голова, наверное, укачало поездом, потому что все вокруг расплывалось и кренилось куда-то вбок и я чувствовал, что меня вот-вот стошнит, хотя тошнить-то мне было нечем.

Не знаю, как тебе объяснить, что я внезапно почувствовал, когда добрался до края очередной гондолы и уже собрался сесть на краю крыши и, как в предыдущие разы, посмотреть вниз, пододвинуться, перевернуться и спуститься по лестнице, но вдруг я заметил что-то такое внизу на сцепке, и сначала мне показалось, что это разноцветный ком, типа связанного в узел тряпья, но потом я сфокусировал взгляд и различил в том коме ступни, ноги, тело, голову. И я заорал: Мемфис! Мемфис!

Конечно, ты меня не услышала, потому что поезд грохотал очень громко. Я потом сообразил, что он заглушает мой голос своим лязгом, к тому же мне в лицо бил ветер и выхватывал у меня изо рта слова и относил их назад, в сторону кабуза. Зато я нашел тебя, Мемфис. Я был прав, и мой сон сбылся! Какая же ты чертовски сообразительная! Нет, ты не просто сообразительная, ты мудрая и древняя, как Воины-орлы.

Я нашел тебя и был вне себя от радости, чувствовал себя таким сильным и таким бесстрашным, что и думать забыл, что у меня только что кружилась голова. Я заторопился к тебе вниз по лестнице, слишком быстро, и едва не соскользнул с нее, но удержался. Я долез до низа лестницы, с последней ступеньки спустил обе ноги на сцепную площадку, сделал несколько шагов и опустился возле тебя на коленки. Ты спала глубоким сном, как будто ничего не случилось, как будто всегда знала, что все будет хорошо и как надо. Сначала я хотел крикнуть тебе в ухо и разбудить тебя, крикнуть что-нибудь типа: «Нашлась!» Как будто мы все это время просто играли в прятки. Но потом решил, что лучше разбудить тебя нежно. Я обполз вокруг тебя, сел и уперся рюкзаком в металлический борт гондолы. Твоя голова касалась моей ноги. Тогда я очень осторожно двумя руками приподнял твою голову и подсунул под нее свою ногу, и от этого у меня сразу возникло ощущение, что мир возвращается на свои круги.

Тут я сообразил, что теперь еду на поезде задом наперед и тени, стога сена, заборы и кустарники проплывают мимо меня и каждый раз чуточку ударяются в меня шоком, но я решил, ну и пусть, какая разница, ведь я нашел тебя и моя езда задом наперед сейчас нисколько не плохая примета, на этот раз нет. Я слегка тормошил твою голову, твои непослушные кудряшки, они совсем спутались, пока ты не открыла глаза и не посмотрела на меня искоса. Ты не улыбнулась, а сказала: приветики, Быстрое Перо, наземный контроль. Тогда и я сказал: привет тебе, майор Том Мемфис.

КОСМОС

Когда ты совсем проснулась и села, ты спросила меня, где я был. Я наврал и сказал: да так, за водой и едой ходил. Тут глаза у тебя загорелись, и ты сказала, что тоже хочешь есть и пить, и мне пришлось признаться, что ничего-то я не добыл. Тогда ты спросила, где мы и сколько еще часов или кварталов нам остается до Каньона Эха, а я ответил, что мы почти приехали. Чтобы на время отвлечь тебя, я предложил, чтобы мы забрались на крышу гондолы и поиграли в имена, сказал, если разглядишь несколько сагуаро, я заплачу тебе по монетке за каждое. А ты сказала: нет, я пить хочу, и в животе у меня жжет, а потом снова завалилась спать на площадку, как собака, и опять положила голову мне на ногу. Поезд ехал и ехал, и мы некоторое время сидели тихо, и я поглаживал твой живот по часовой стрелке, как делала ма, когда у нас болели животы.

Наконец поезд остановился. Ты снова проснулась и села, а я на цыпочках подкрался к краю сцепной площадки. Прислонился к стенке гондолы и высунулся из-за угла посмотреть, что там и как. Увидел скамейку, а за ней лоток мороженщицы, закрытый. Но между скамейкой и лотком стоял указатель, и на нем было написано «Боуи». Я обернулся к тебе и сказал, вот оно, Мемфис, здесь-то мы слезем с поезда. Ты не двинулась, а только посмотрела на меня своими черными глазами и спросила, почем я знаю, что нам сходить именно в этом месте. Я ответил, знаю, и все, таков план, верь мне. Но ты помотала головой, что не веришь. И тогда я сказал, ты вспомни, Мемфис, Боуи – это же автор нашей с тобой любимой песни. А ты снова давай мотать головой. Тогда я сказал тебе единственное, что реально знал, что это то самое Боуи, где Джеронимо и его отряд затолкали в поезд, который депортировал их куда-то далеко от их родных мест, и что па нам об этом рассказывал. На этот раз ты головой не мотала, наверное, потому, что тоже вспомнила, но не встала и даже не пошевелилась. Тогда мне пришлось объяснять тебе все остальное, я сказал, что па говорил, чтобы добраться до Каньона Эха, надо сначала спрыгнуть с поезда в Боуи.

Он так сказал? – спросила ты. Я кивнул. Ты встала и пошла к краю площадки, а свой рюкзак волочила за собой. Я спрыгнул на землю и помог тебе слезть, а потом надеть на спину рюкзак. Щебенка у нас под ногами была твердая и горячая, и хотя мы не двигались с места, казалось, что мы все еще едем на поезде. Мы пошли к скамейке и уселись прямо с рюкзаками на спинах. Всего через несколько секунд поезд дал свисток и снова тронулся. Я был не уверен, то ли радоваться, что мы так вовремя сошли, то ли, наоборот, мы все испортили, и, прежде чем я разобрался в этом вопросе, ты снова спросила, где находится Каньон Эха? Пришлось снимать со спины рюкзак и доставать мамину большую карту дорог, и ты спросила, что я делаю, а я сказал: ш-ш-ш, подожди, дай мне изучить карту.

Я весь сосредоточился на поиске знакомых названий. И скоро нашел Боуи и горы Чирикауа и Драгунские горы, и все это на одном и том же развороте маминой карты, так что, по крайней мере, я удостоверился, что нам надо ориентироваться по этому развороту карты. Я провел пальцем линию от Боуи вниз на юг, а потом на восток к горам Чирикауа и тут сообразил, что путь гораздо длиннее, чем я воображал.

Я сказал тебе, все окей, теперь нам надо встать и пройти еще немножко. А ты посмотрела на меня так, словно я двинул тебя кулаком в живот. Сначала глаза у тебя наполнились слезами, и на нижних кромках проступили красные ободки. Но ты сдержала слезы и посмотрела на меня немного диким взглядом, полным самых злобных мыслей. Я понял, что начинается, и оно началось. Ты вышла из себя. Нет и нет, Быстрое Перо! – заорала ты и вскочила со скамейки. Голос у тебя прерывался и рычал от ярости. Потом ты выкрикнула «Иисусе, бляха-муха, Христе», и я чуть не засмеялся, но не стал, потому что могу сказать тебе, ты очень всерьез употребила это выражение, как его употребляют взрослые, и ты наконец-то поняла, что оно значит, а может быть, уже все время понимала его. Ты заявила, что я самый разужасный проводник на свете и самый никудышный брат и что ты с места не сдвинешься, пока ма с па не придут и не найдут нас здесь. Ты спросила, зачем я вообще завел нас сюда. Я ответил, как обычно отвечали в таких случаях ма с па, что-то типа: вот станешь постарше, сама поймешь. От этого ты только сильнее разъярилась. Ты продолжала вопить и пинать ногами щебенку. Пока я сам не встал со скамейки, не обнял тебя за плечи и не сказал, что у тебя нет выбора, что сейчас у тебя только и есть, что я, и, значит, ты или принимай все как есть, или оставайся тут сама по себе. Наверное, ты была права, я никудышный брат и еще более никудышный из меня проводник, не то что ма, Счастливая Стрела, которая что хочешь найдет и никогда не заблудится, и не то что Папа Кочис, который всегда и везде брал нас с собой и ото всего защищал, но эту часть своих мыслей я оставил при себе. И просто смотрел тебе в глаза, стараясь смотреть сердито, но вместе с тем ласково, как они иногда смотрели на нас, пока ты наконец не вытерла слезы и не сказала: ладно, так и быть, хорошо, поверю тебе, хотя еще долго после этого не желала смотреть мне в глаза.

СВЕТ

Мы шли какое-то время вдоль путей, и я нес под мышкой большую карту ма, а в руке теперь держал компас. Мы прошли мимо странного загона, где по-старомодному одетые мужчины с дробовиками либо собирались перестрелять друг дружку, либо разыгрывали какую-то сценку. Мы даже не остановились посмотреть, что там у них, но я решил, что надо их сфоткать. Я полез в рюкзак за поляроидом и тут только сообразил, что забыл маленькую красную книжку на крыше поезда. Я-то думал, что положил ее обратно в рюкзак, а оказалось, что нет. Хорошо, хоть вытряс из нее мои снимки, и они теперь кучей лежали в рюкзаке. Но снимок я все равно сделал и на этот раз засунул между складками карты ма, затем закинул карту в рюкзак и застегнул его на молнию.

Мы прошли еще дальше и в туалете при заброшенной бензоколонке наполнили водой свои бутылки и пописали по нескольку капель в унитаз с разломанным сиденьем, а потом заметили, что над нами нет крыши. От того места мы ушли с путей и по компасу повернули на юг, в сторону пустынной равнины. В отдалении мы видели облака в небе.

Ты дала мне руку, и я крепко сжал ее. Мы уходили в воображаемую пустыню, как та, по которой шли потерянные дети, под их палящим солнцем, ты и я, прочь от железной дороги, в самое сердце света, как потерянные дети, шли совсем одни, но нас было двое, ты и я, и мы держались за руки, потому что я больше ни за что на свете не отпустил бы твою руку.

Часть III. Страна апачей

Пыльные долины

Долгие часы после исчезновения детей мы с мужем мотались на машине по местным проселкам и долинам: Анимас, Серный источник, Сан-Саймон. Их пустынные пространства залиты слепящим светом. Плоские, как стол, обширные равнины расстилаются во все стороны, куда хватает глаз, под гнетущими сводами ясной синевы небес испещренные трещинами, засоленные. Проносясь над ложами высохших озер, ветер пробуждает к жизни тучи пыли и песка. Тонкие столбы песчинок и пылинок, спиралями ввинчиваясь в небо, скользят по земле почти с хореографической грацией. Местные называют их «пыльными дьяволами», хотя они больше смахивают на танцующее тряпье.

И пока мы проезжали мимо, нас преследовало ощущение, что каждый пыльный вихрь вот-вот из своей спирали выкружит в явь бытия наших мальчика и девочку. Но сколько бы мы ни вглядывались в завихряющиеся сумятицы песка вперемешку с пылью, не проглядывало и намека на наших детей, а лишь еще больше песчинок вперемешку с пылью.

Впервые я поняла, что их нет в их комнате, рано утром, когда встала с постели и пошла в туалет, а по дороге, как всегда это делала дома, где у нас были раздельные спальни, заглянула к ним посмотреть, как они. Их постель пустовала, но я не придала этому значения. Решила, что они уже встали и гуляют на дворе снятого нами дома и вовсю исследуют территорию, собирают камешки и палки, играя в свои обычные игры.

Я вернулась в постель, но мне уже не спалось. Я чувствовала в груди нечто наподобие наэлектризованной пустоты, и мне бы еще тогда прислушаться к этим ранним сигналам тревоги. Но я чуть ли не каждое утро просыпалась с таким же чувством и приняла пронизывавшие меня подспудные сомнения и предчувствия чего-то плохого за отголоски моих давних глубинных тревог. Я немного почитала в постели, к чему приучила себя с ранних лет для тех дней, когда с утра ощущала неготовность столкнуться лицом к лицу с реальным миром, и позволила утру созревать его естественным чередом, пока всю спальню не затопил свет нового дня и воздух не загустел от испарений наших тел и запахов нагретых ими простыней.

На своей кровати рядом с моей зашевелился и заворочался муж, его дыхание мелело, пока он окончательно не проснулся – всполошенный, как с ним бывает всегда, – и не выдернул себя из постели рывком, собранный и ко всему готовый, как будто его призывают неотложные дела. Он вышел из комнаты и через некоторое время вернулся, спрашивая, где дети. Я сказала, наверное, где-нибудь на дворе.

Но детей не было ни во дворе, ни где-либо по периметру участка при коттедже.

Мы, как идиоты, облазили весь участок, все еще не веря очевидному и бестолково суетясь, словно искали ключи или бумажник. Мы заглядывали под заросли кустов и на верхушки деревьев, под машину, зачем-то открывали холодильник, включали и выключали воду в душе, затем снова выходили на двор, шли за пределы участка, ходили в сторону долины и вдоль высохшего ручья; интересно, какое у нас теперь расстояние спасения? – думала я, выкликая наших детей по именам, и наши голоса раскатывались по округе волнами ужаса, крошась и разламываясь, наши крики чем дальше, тем сильнее скатывались до призывных воплей приматов, горловых, животных, нутряных, отчаянных.

Господи, где еще искать?

Все дальнейшее вылилось в череду вменяемых решений и невменяемых метаний. Обувь, ключи, машина, «Твиттер», телефонные звонки, сестра, шоссе 10, дыши, думай, дорога 338, решай, поедем вдоль железнодорожных путей, не поедем по железнодорожным путям, держимся проселочных дорог. Вместо точной последовательности событий в моей памяти сохранилась лишь мешанина из смутных, раздерганных воспоминаний. Что знают они и что знаем мы? Как, по нашему разумению, поступил бы в этих обстоятельствах мальчик? Куда бы он направился, если бы понял, что они с сестрой заблудились? И самый жуткий вопрос, снова и снова возвращавшийся ко мне, парализовавший ужасом все мое тело:

Выживут ли они, если заблудились в пустыне?

После нескольких часов бесцельных мотаний по дорогам мы поехали в полицейский участок в Лордсберге, где дежурный записал все сведения и попросил дать описание двоих пропавших детей.

Ребенок один. Возраст: 5 лет. Пол: женский. Цвет глаз: темно-карие. Цвет волос: каштановые.

Ребенок два. Возраст: 10 лет. Пол: мужской. Цвет глаз: светло-карие. Цвет волос: каштановые.

Мы торчали в комнате ожидания полицейского участка, пока нам не объяснили, как доехать до ближайшего мотеля, где мы сможем отдохнуть и подождать вестей, а назавтра с утра снова отправиться на поиски. Мы пробовали спать по очереди, пока другой дежурил у телефона, но, понятное дело, нам обоим было не до сна. Куда, ну куда решил бы отправиться мальчик, когда понял, что они потерялись?

Назавтра мы все утро и почти весь день колесили по дорогам в округе Лордсберга и каждые несколько часов возвращались в полицейский участок. Новостей все не было, дело, похоже, никак не продвигалось ни в одном направлении, и потому на вторую ночь в мотеле, пока мы опять по очереди ложились в так и не разобранную кровать и, наверное, засыпали минут на десять – двадцать, мы решили, что, как только взойдет солнце и полиция возобновит поиски в этом районе, мы поедем дальше на запад. Мы позвонили в полицию предупредить их, что едем, они записали и дали нам несколько указаний.

Дети отсутствовали уже почти сорок часов, когда мы следующим утром с рассветом забрались в машину. Я на автомате открыла бардачок достать карту, однако карты на месте не оказалось, как не оказалось на привычном месте моего диктофона. Я снова вылезла из машины и пошла открывать багажник. Я решила, что поищу карту в моей коробке. В багажнике царил жуткий кавардак. Я позвала мужа, он обошел машину и встал рядом со мной над багажником. Моя коробка была открыта. Карты в ней не было. Вместо моей карты на самом верху обнаружилась другая, нарисованная рукой мальчика карта, а к ней он прицепил листок самоклеящейся бумаги, на котором накарябал: «Ушли искать потерянных девочек, встретимся позже в Каньоне Эха».

Мы стояли над багажником, глядя на карту и приклеенную к ней записку, впиваясь взглядами в этот лист бумаги, точно нам преграждал путь последний решающий бастион, и одновременно старались вникнуть в смысл записки. Муж произнес:

Каньон Эха.

Что?

Они пошли в Каньон Эха.

Почему? Откуда тебе знать?

Потому что мы талдычили им об этом всю дорогу, и он же нарисован на карте, и о нем же говорится в записке, вот откуда.

Он меня не убедил, невзирая на ясность, с какой мальчик разжевал все это нам в записке и на карте. Несмотря на твердую уверенность мужа, я все еще не до конца верила в это. И не чувствовала никакого облегчения, хотя должна была бы. Но, по крайней мере, теперь мы знали, куда можно поехать на поиски, пускай это был мираж, пускай мы руководствовались картой, нарисованной десятилетним мальчиком. Мы тут же вскочили в машину и помчались в район гор Чирикауа.

Почему? Почему они убежали? Почему я раньше не заметила никаких признаков? Почему нам не пришло в голову раньше заглянуть в багажник? Почему мы оказались здесь? И где они?

Мы помчались на юг от Лордсберга параллельно границе между Нью-Мексико и Аризоной, через долину Анимас, мимо городка-призрака Шекспир, мимо городка под названием Портал. Меня неотвязно преследовал один и тот же вопрос: почему? Я не переставала искать ответ.

Почему ты не звонишь в полицию Лордсберга? Сообщи им, что мы едем к Чирикауа, сказал муж.

Я позвонила, и они сказали, что пошлют туда кого-нибудь.

Мы в молчании ехали по грунтовой дороге, пока не добрались до городка Парадис – кучки небрежно рассыпанных домишек, – где дорога внезапно обрывалась. Там мы и оставили машину. Я взяла мобильный и попробовала поймать сигнал, но сигнала не было.

Солнце все еще стояло низко, когда мы начали карабкаться на восточный склон гор Чирикауа, выискивая тропу к Каньону Эха; склоны и иззубренные скалы, шипами выступающие на безводной поверхности пустыни, множились и обступали нас, как вопрос, на который невозможно дать ответа.