Текст книги "Архив потерянных детей"

Автор книги: Валерия Луиселли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

В предисловии говорится, что «Элегии потерянным детям» в оригинале написаны на итальянском языке Эллой Кампосанто и переведены на английский язык Аретой Клиаре. Говорится, что это единственное литературное произведение Кампосанто (1928–2014), которая, возможно, писала его на протяжении нескольких десятков лет, и что оно написано по мотивам реального исторического события – крестового похода детей, когда десятки тысяч детей одни отправились через всю Европу и дальше за пределы в 1212 году (хотя историки придерживаются разных мнений относительно большинства главных подробностей конкретно этого крестового похода). У Кампосанто «крестовый поход» происходит, как можно предположить, в не очень отдаленном будущем, а места, по которым идут дети, вероятно, можно отнести к Северной Африке, Ближнему Востоку и Южной Европе или к Центральной и Северной Америке (например, дети едут сверху на gondolas, а в Центральной Америке это слово употребляется в значении «товарный полувагон»). В конце концов, набегавшись и, видимо, заскучав, девочка приходит посидеть рядом со мной под кедром, тогда я закрываю книжицу и убираю к себе в сумку. Я стараюсь прогнать мысли о прочитанном, чтобы целиком посвятить себя девочке. Пока мальчик и его отец заканчивают собирать звуки, мы с девочкой успеваем попрактиковаться в гимнастике: колесо, стойки на руках, кувырки вперед.

КОНИ

Мы выходим с кладбища далеко за полдень и тут же решаем найти где-нибудь поблизости место для отдыха. В машине мальчик отключается через считаные минуты, еще до того даже, как мы проезжаем пропускной пункт при выезде из форта Силл. Девочка старательно борется с искушением последовать примеру мальчика:

Мам, пап?

Да, милая? – говорю я.

Джеронимо упал со своего коня! Да?

Точно так, говорит муж.

Она заполняет пространство салона теплом своего детского дыхания и что-то бормочет, обращаясь к нам с заднего сиденья, – какие-то длинные, запутанные истории, чем-то напоминающие мне тексты Боба Дилана тех времен, когда он уже отошел от евангелического христианства. Девочка вдруг на полуслове замолкает, наверное, устала обозначать свое присутствие в мире, и теперь молча смотрит в окно. По-моему, как раз в эти моменты, когда они вдруг вот так надолго зависают, зачарованные молчаливым общением с миром, наши дети начинают отдаляться от нас, делаться для нас все более непостижимыми. Оставайся маленькой девочкой, про себя молю я. Она все смотрит в окно и зевает. Не знаю, о чем она думает, что она знает, чего не знает. Не знаю, видит ли она такой же мир, какой видим мы. Солнце заходит, дикие, почти лунно-безжизненные пейзажи Оклахомы лежат вокруг сколько хватает глаз. Берегись, защищай себя от этого опустелого долбаного мира, мысленно кричу я девочке, накрой его своим большим пальцем. Но, разумеется, ничего такого вслух не говорю.

Она молчит. Мы проезжаем пропускной пункт, девочка пристально разглядывает вид за окном, потом так же пристально разглядывает нас из своей бог весть какой мысленной дали и, убедившись, что мы не смотрим на нее, украдкой засовывает в рот большой палец. Она сосет свой большой палец, и витающая над задним сиденьем тишина приобретает другой оттенок. Ее мысли замедляются, мышцы тела обмякают, сдаваясь на милость покою, дыхание наслаивает умиротворение на ее беспокойный дух. Она потихоньку отстраняется, отдаляется от нас, от нашей реальности, уползает в потемки своей раковины. Ее большой палец, замусоленный, накачанный, припухает от слюны и потихоньку выскальзывает изо рта, когда она отплывает в сон. Она закрывает глаза и видит в своих снах коней.

ОТЗВУКИ И ПРИЗРАКИ

Пока мы все дальше двигаемся на север в сторону горной цепи Уичита, я закрываю глаза и по примеру детей пытаюсь уснуть. Но мой разум беспокойно кружит, засасывается в воронку мыслей о детях, что потеряны, о других потерянных детях, мне вспоминаются две одинокие девочки, и воображение тут же рисует, как они бредут через пустыню, и возможно, даже где-то здесь, неподалеку.

Приходит мысль, что при записи звука для моего материала о потерянных детях надо использовать «Элегии». Но как? Я знаю, что потребуются голосовые заметки. Вероятно, я тоже должна коллекционировать звуки пространств, которые встречаются нам на пути, как это делает мой муж. Значит, я, как и он, тоже гоняюсь за призраками? Все это время я не до конца понимала, что имел в виду мой муж, говоря, что его коллекция звуков эха посвящена «призракам» Джеронимо, Кочиса и других апачей.

Но наблюдая сегодня днем, как он терпеливо расхаживает по кладбищу со своей микрофонной удочкой, а мальчик следует за ним по пятам, повесив отцовский «Порта-брейс» на плечо и слегка поднимая его для противовеса тяжеленной отцовской аппаратуре, оба в огромных наушниках, стараясь уловить шелест ветра в ветвях деревьев, стрекот насекомых в траве и особенно голоса птиц, все многообразие издаваемых ими причудливых звуков, – я, как мне кажется, начинаю понимать. Думаю, что муж намеревается записывать звуки, которые сегодня гуляют в тех же пространствах, где когда-то в прошлом двигались, ходили, разговаривали, пели Джеронимо и другие апачи. Что муж старается тем или иным образом улавливать их прошлое присутствие в мире и сделать его, несмотря на их нынешнее отсутствие, слышимым, что он для этого собирает и записывает всевозможные отзвуки прошлого, все еще вибрирующие их былым присутствием. Когда на кладбище, где упокоен Джеронимо, поет птица или ветер играет в ветвях кедров, эта птица и эти ветви как бы высвечивают пространство карты, звуковой ландшафт, в котором когда-то существовал Джеронимо. Коллекция звуков эха мыслится мужем не собранием навсегда ушедших звуков – такое в принципе невозможно, – а, скорее, как коллекция звуков, которые присутствовали в этом месте на момент записи и которые, когда мы их слушаем, напоминали бы нам о других звуках, навсегда утраченных.

Дорога наконец приводит нас в Медисин-парк, где мы снимаем домишко без особых удобств, зато есть симпатичная веранда с видом на горную речку. Есть в домике и кухня с самым необходимым, ванная-туалет и четыре спальных места, больше смахивающие на армейские койки, на которые мы укладываем спящих детей, а потом и самих себя, хотя наши тела скорее жестко приземляются, чем утопают в них, отяжелевшие и безвольные, как срубленные деревья, и тут же засыпаем.

АРХИВ

На следующее утро я просыпаюсь до рассвета, полная желания работать и записывать звуковые заметки. Остальное семейство еще спит, и я на цыпочках крадусь в туалет, умываю лицо, потом беру сумку и выхожу на улицу. Воздух дышит мне в лицо прохладой, пока я иду к машине, припаркованной перед домиком у мусорных контейнеров. Я достаю из бардачка свой диктофон и нашу необъятную карту, по которой отслеживаю наши дневные переезды.

Я сижу на ступеньке веранды, над порогом горит фонарь, потому что еще не совсем рассвело. Для начала я ищу на карте место, где мы сейчас находимся. Оказывается, сейчас мы гораздо дальше от дома, чем я думала, – в животе медленным вихрем закручивается страх и затопляет меня, как прилив в полнолуние. Я включаю диктофон и записываю единственную голосовую заметку:

Сейчас мы намного ближе к конечному пункту поездки, чем к ее началу.

Затем я достаю из сумки «Элегии», распухшие от заложенных между страницами снимков мальчика. Я вынимаю их из книги один за одним и стопочкой складываю рядом с собой. Некоторые снимки удались, а какие-то даже очень удались, и, снова включив диктофон, я в общих чертах описываю, что изображено на некоторых. Последний снимок, с надгробием, великолепен, но жесток. Я наговариваю на диктофон:

Верхний свод надгробного памятника вождю Кочису, может, и превосходно сработан, но выгравированное на нем имя отчего-то стерлось, и прочитать его невозможно.

Я в последний раз пролистываю книжицу, убеждаясь, что в ней больше не осталось ни одного снимка, а потом изучаю ее. Я еще раз оглядываю скромную обложку, скольжу взглядом по тексту на задней сторонке обложки и в конце концов открываю книжицу на странице, где начинается собственно текст:

(ЭЛЕГИЯ ПЕРВАЯ)

Раскрывши навстречу небу рты, они спят. Мальчики, девочки: губы растрескались, щеки шершавятся, потому что ветер хлещет их без передышки день и ночь. Они занимают собой все это пространство, застывшие, но теплые, уложившиеся рядком, точно новопреставленные покойники, вдоль металлической крыши вагона-гондолы. Мужчина, приставленный к ним провожатым, из-под полей своей голубой шляпы по головам пересчитывает детей – всего их шестеро; семеро минус один. Поезд тихим ходом катится по рельсам параллельно железной стене. Дальше по обе стороны стены расстилается пустыня, и тут и там одинаковая. Вверху над ними безмолвствует ночь, темно-беспросветная.

АРХИВ

Я читаю эти первые строки раз, потом другой – и оба раза меня немного сбивают с толку выбор слов и синтаксис. Тогда я отлистываю несколько страниц назад к предисловию редактора, которое в тот раз не дочитала. Теперь я читаю все предисловие, одни куски бегло проглядываю, в отдельных местах вчитываюсь в подробности: книга написана в форме серии пронумерованных фрагментов, всего их шестнадцать; каждый назван «элегией», и каждый частично строится на серии цитат. Цитирования рассыпаны во всей книге, они позаимствованы у разных писателей. Цитаты даются либо в «свободном переводе» автора, либо «перекомпанованы» до степени неузнаваемости, не позволяющей проследить их до оригинального источника. Это первое издание на английском языке (вышло в свет в 2014 году), и его переводчик приняла решение переводить все заимствованные цитаты непосредственно из авторского оригинала на итальянском языке, не доискиваясь их точных формулировок в исходных текстах. Прочитав предисловие, я снова перечитываю про себя первую элегию, потом читаю вторую, но уже вслух на включенный диктофон:

(ЭЛЕГИЯ ВТОРАЯ)

Они дали им кое-какие напутствия на будущее, их родные, провожавшие детей в путь. «Ты уж там тяжелым плачем не разнюнивайся», – сказала одному мальчику мама, когда у порога их дома на рассвете целовала его в волосы. Одна бабушка наказывала своей внучке беречься и следить, чтобы «ветры в корму не задышали». А вдовая соседка присоветовала: «Никогда не плачь во сне, не то ресницы повыпадут».

Все дети из разных мест, те шестеро, что спят сейчас поверх вагона. Они прибыли из отдаленных точек на карте, их жизни, их отдельные истории сейчас прихотью обстоятельств сцеплены друг с другом в одну жесткую линию рельсов. До того как они забрались на поезд, они ходили в школу, гуляли по паркам и тротуарам, блуждали в дебрях городских улиц, в одиночку, а иногда не в одиночку. Их пути прежде никогда не пересекались; их жизням никогда бы не сойтись, но они сошлись. Сейчас, пока они едут на спине поезда-зверюги, тесно сгрудившись, их судьбы прочерчивают единую прямую линию, пролегающую через бесплодные пустоши. Возьмись кто-нибудь отмечать на карте путь этих шестерых, но также десятков им подобных и сотен и десятков тысяч других, кто уже ехал или еще поедет на товарняках вроде этого, и на карту ляжет единственная линия – узкой расселиной, нескончаемой бороздой, рассекающей надвое ширь континента. «Там вечно темный лик участи горемычной в глаза печальным жизням смотрит», – сказала женщина своему мужу, когда ветер занес в открытое окно кухни гудок далекого состава.

Пока они в дороге, спящие или в полусне, дети не знают, порознь они или вместе. Тот, кто приставлен к ним провожатым, сидит подле них скрестив ноги и пыхает своей трубкой, выпуская в темноту дым. При каждой затяжке набитые в чашу трубки сухие листья шипят, затем вспыхивают оранжевыми огоньками, как будто где-то далеко внизу в спящем городе загораются точечки уличных фонарей. Мальчик рядом с ним стонет и сглатывает вязкую слюну. Колеса состава плюются искрами, где-то в темноте трещит, переламываясь, ветка, в трубке снова шипит и похрустывает, а железное нутро состава всю дорогу исторгает душераздирающие, словно то визжит тысяча несчастных, звуки, будто состав не может протолкнуть себя через пустыню иначе, нежели гроздьями раздавливая ночные кошмары.

ВОДОЕМ

Мне казалось, что если я наговорю на диктофон несколько отрывков из красной книжицы, то быстрее соображу, как скомпоновать материалы моего проекта, пойму, как лучше изложить историю других потерянных детей, которые прибывают на южную границу. Мои глаза бегут по печатным строчкам, мой голос, низкий и ровный, проговаривает слова: сглатывает, плюется, трещит, похрустывает, раздавливая; диктофон превращает звуки слов в цифровые байты, а мое сознание преобразует всю их сумму во впечатления, образы, будущие заимствованные воспоминания. Я достаю из сумки карандаш и делаю себе памятку на последней странице книжицы: «Обязательно записать с натуры звуковые метки, следы и отголоски эха, которые оставляют за собой потерянные дети».

Теперь я слышу голоса и шаги моих собственных детей по дому. Раз они проснулись, пора прекращать запись, я закладываю снимки мальчика обратно в книжицу и убираю ее и диктофон к себе в сумку. Мальчик и девочка выходят на веранду, осыпая меня вопросами:

Чем это ты тут занимаешься?

Когда будет завтрак?

Что у нас будет сегодня?

Можно мы пойдем поплавать?

Это они нашли в домике рекламную брошюрку, которая приглашает гостей города посетить «жемчужину» Медисин-парка, купальный водоем Бат-Лейк, меньше чем в миле от домика.

Там всего по два доллара с человека, говорит мальчик, тыча пальцем в текст брошюры.

И дойти можно пешком, добавляет он.

На завтрак у нас сегодня хлеб с ветчиной. Затем мы вешаем на шеи полотенца, я вешаю на плечо сумку, и мы идем узкой тропинкой к общественному купальному водоему. Мы платим положенные восемь долларов и расстилаем полотенца на каменистом берегу. Я не нахожу в себе желания лезть в холодную воду и отговариваюсь незакончившимися месячными, предлагая им купаться без меня. Все трое рысят к воде, а я сижу на солнышке, издали наблюдая за ними призраком самой себя.

ВЫЧЕРКНУТЫЕ

Что случилось между Арканзасом и Оклахомой, так это часы звукозаписей и еще больше часов, не попавших на запись.

Что случилось, пока мы ехали по автострадам и сквозь грозы и ливни, так это мой муж, молча попивающий кофе из стаканчика или рассказывающий детям истории. Иногда мои мечты, чтобы эта эпопея побыстрее закончилось и я оказалась бы как можно дальше от него. В другие отрезки времени – мое желание следовать за ним, в надежде, что вдруг он передумает, скажет мне, что в конце лета вместе с нами вернется в Нью-Йорк, или попросит меня остаться с ним и с мальчиком, скажет, что не может отпустить от себя меня и девочку.

Что случилось между нами двумя, так это молчание. Что еще случилось, так это звонок Мануэлы с новостью, что ее девочки все еще не с ней и никто не знает, где они. Иногда, когда я закрывала глаза, чтобы заснуть, в воображении возникал номер мобильного телефона, вышитый на воротничках платьев, в которых девочки Мануэлы отправились в свое странствие на север. А как только я засыпала, цифры начинали роиться, как пчелы, не давая мне запомнить их порядок.

Что случилось между Мемфисом и Литл-Роком, так это рассказ о Джеронимо, который снова и снова падал со своего коня.

Что случилось в Литл-Рок, штат Арканзас, так это далеко высунувшийся из больничного окна Грабал, к его ладоням пристали хлебные крошки, а дальше заполошно разлетающиеся голуби, пока его тело падает из окна и ударяется о землю.

Еще случился Фрэнк Стэнфорд, как он падал внутрь своего ума или выпадал из своего ума, три сухих выстрела.

В Брокен-Боу случились новости о падающих с неба детях – нашествие.

Что случилось в Босуэлле, напугало.

Что случилось в Джеронимо, так это вестерн.

Что случилось в форте Силл, так это имена на надгробных плитах и имена, уже неразличимые, стершиеся, на снимке.

Еще случилась книга, «Элегии потерянным детям», в которой кучка детей ехали верхом на товарном поезде, с растрескавшимися губами и обветренными щеками.

Всего, что случилось между Арканзасом и Оклахомой, на самом деле там не было: Джеронимо не было, Грабала, Стэнфорда, имен на надгробиях, нашего будущего, потерянных детей, двух исчезнувших девочек.

Все, что я вижу, оглядываясь назад, так это хаос повторяющейся истории, повторяющейся снова и снова, истории, которая переигрывается и перетолковывается, это мир с его долбаным пульсирующим у нас внутри сердцем, который падает, расшибается снова и снова, виляет и петляет, совершая свой кругооборот вокруг солнца. А в эпицентре всего этого племена, семьи, люди – все, что есть прекрасного, распадалось, оставляя по себе обломки, пыль, вычеркивание.

Но во всем этом кое-что наконец-то проясняется. Кое-что очевидное. Оно является внезапно, словно я получаю удар в лицо, пока мы мчимся по пустынному шоссе в Техас. История, которую я должна записать, не о детях, которые уже прибыли, в конце концов добрались до места назначения и, значит, могут сами рассказать свою историю. История, которую я должна задокументировать, не о детях в иммиграционных судах, какой она мне сначала мыслилась. СМИ и так все это делают, документируют приграничный кризис с детьми-иммигрантами в меру своих возможностей: одни журналисты больше тяготеют к сенсационности, и их рейтинги взлетают; другие решительно настроены формировать общественное мнение, в ту сторону или в эту; остальные немногие просто делают свое дело – ставят под сомнение, задают вопросы, расследуют. Не знаю пока, как это сделать, но история, которую я должна рассказать, должна быть о потерянных детях, чьи голоса больше не слышны, потому что дети потеряны, возможно навсегда. Вероятно, я, как и мой муж, тоже гоняюсь за призраками и отзвуками. За тем исключением, что мои призраки и отзвуки обитают не в книгах по истории и не на кладбищах. Где они, потерянные дети? И где две маленькие девочки Мануэлы? Этого я не знаю, зато знаю другое: если я собираюсь найти что-нибудь или кого-нибудь, если я собираюсь рассказать их историю, мне надо начать поиски где-нибудь в других местах.

Коробка IV

§ ЧЕТЫРЕ ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ (7¾ × 5 дюймов)

«По картографированию»

«Заметки по истории»

«Реконструкция событий»

«О стирании/вычеркивании»

§ ВОСЕМЬ КНИГ

Эдвард Кёртис «Североамериканские индейцы»[71]71
  Коллекция снимков Дикого Запада и индейцев, созданная американским фотографом Эдвардом Кёртисом, насчитывает несколько тысяч изображений.


[Закрыть]

Эдвин Суини «От Кочиса до Джеронимо: чирикауа-апачи, 1874–1886»

Чарльз Гейтвуд «Лейтенант Чарльз Гейтвуд и его мемуары об апачских войнах» (под ред. Луиса Крафта)

Джеронимо, С. М. Барретт «Джеронимо: его собственная история. Автобиография великого воина-патриота»

Эдвин Суини «Мангас Колорадас: вождь чирикауа-апачей»

Роберт Атли[72]72
  Роберт Маршалл Атли (р. 1929 г.) – американский писатель и историк, автор 16 книг по истории американского Запада.


[Закрыть] «Столкновение культур»

Дэвид Энтони «Лошадь, колесо и язык: как всадники бронзового века из степей Евразии создали современный мир»

Эдвин Суини «Кочис, вождь чирикауа-апачей»

§ ОДНА БРОШЮРА

Служба Национальных парков, «Приспособление к природным условиям пустынь (виды, обитающие в пустыне Сонора)»

§ ЧЕТЫРЕ КАРТЫ

Штат Нью-Мексико

Штат Аризона

Штат Сонора

Штат Чиуауа[73]73
  Оба штата расположены на севере Мексики: штат Сонора граничит со штатом Аризона, Чиуауа – со штатами Нью-Мексико и Техас.


[Закрыть]

§ ОДНА КАССЕТА С ЗАПИСЬЮ

Карима Уокер «Руки в наших именах»[74]74
  Hands in Our Names – альбом экспериментального музыканта Каримы Уолкер из 12 переплетающихся композиций-коллажей.


[Закрыть]

§ ОДИН КОМПАКТ-ДИСК

Джеймс Ньютон «Каньон Эха»[75]75
  Известный композитор и флейтист, автор музыки ко многим кинофильмам. В произведение Echo Canyon вплетены звуки пустыни, голоса ее обитателей.


[Закрыть]

§ ПАПКА (ПЯТЬ СТЕРЕОГРАФИЧЕСКИХ КАРТОЧЕК/КОПИЙ)

Почтовая открытка (!) с изображением пятерых мужчин, прикованных к цепи за щиколотки, отпечатана H. D. Corbett Stationery Co.

Двое молодых мужчин, скованных цепью

Резервация Сан-Карлос, семеро человек перед саманной хижиной

Джеронимо с винтовкой в руках

Джеронимо и его пленных сотоварищей поездом везут во Флориду, 10 сентября 1886 г.

Переселения

 
Нам путешествовать всюду, спасаться бегством –  их удел,
Нам можно ссылку иль изгнанье по доброй воле выбирать,
Им воли нет, их будут морем, их будут сушей выдворять…
 

Джеймс Фентон

Все дальше, дальше летел аэроплан, пока не стал яркой искоркой; стремлением; сутью; символом… души человеческой; ее вечного стремления… вырваться за пределы тела, своего обиталища.

Вирджиния Вульф

ГРОЗЫ

Все говорят, там пустоши. Все говорят, они бескрайние, они плоские. Все – что они завораживают. Возможно, Набоков где-то говорил, что они необузданные. Но никто и никогда не говорил нам, какой мощи грозы свирепствуют над автострадами, когда достигаешь равнин. Их приближение видишь еще за мили. Страшишься их и все равно едешь прямо им в пасть с тупым упорством летящей на свет мошкары. Вперед и вперед, пока не достигаешь их и не растворишься в них. Свирепствующие над автострадами грозы стирают иллюзорную грань между окружающим ландшафтом и тобой, сторонним наблюдателем, заталкивают твой взгляд в самое нутро наблюдаемого. Даже внутри герметичного пространства салона шквал задувает тебе прямо в мозг, врываясь через ошеломленные глазницы, туманит тебе рассудок. Возникает иллюзия, что дождевые струи падают уже не вниз, а вверх. Мощные раскаты грома сотрясают тебе грудь, как приступ панической атаки. Молнии вспыхивают так близко, что перестаешь понимать, снаружи они бьют или внутри тебя, освещают ли ослепительные вспышки окружающий мир или сумятицу у тебя в мозгу, раскаленные дуги эфемерных нейронных связей в твоей мозговой проводке.

ТАЙНЫЕ ЯЗЫКИ

Гроза остается позади, но ливень не унимается, сопровождая нас, пока мы через северный выступ Техаса едем на запад к Нью-Мексико. Для разнообразия мы затеваем игру. Ее цель – выучить, как называются все обитатели пустыни, в которую мы направляемся. Муж выдал детям каталог растительных видов и велел заучивать названия растений, красивые, как, например, сагуаро, мудреные, как, например, ларрея трехзубчатая (она же креозотовый куст), кустарник жожоба, мескитовое дерево, и попроще, более им знакомые, например трубчатый кактус и плюшевый кактус, названия съедобных растений, как, например, колючая груша, мексиканский нопаль, а затем они должны выучить названия животных, которые всем этим питаются: лопатоног, рогатый гремучник, пустынный западный гофер, койот, пекари, древесная крыса.

Мальчик на заднем сиденье вслух зачитывает названия растений и животных, сагуаро, ларрея трехзубчатая, одно за другим, жожоба, мескитовое дерево, а его сестра повторяет за ним, плюшевый кактус, время от времени хихикает, когда ее язык, нопаль, не поворачивается выговорить слово, лопатоног, рогатый гремучник, и иногда в досаде порыкивает. Мы останавливаемся у придорожного кафе купить кофе и молока, и их отец устраивает им проверку. Показывает им картинки растений из каталога, закрывая подписи под ними, а дети должны по очереди отвечать, как они правильно называются. Мальчик выучил почти все. А девочка нет. Что бы ни показывал ей мой муж, она каждый раз, не колеблясь ни мгновения, выпаливает:

Сагуаро!

Мы трое попеременно, то улыбаясь, то теряя терпение, твердим:

Нет!

Когда мы снова усаживаемся в машину, девочка тычет указательным пальцем в окно ни на что конкретное и на все одновременно и говорит:

Сагуаро!

Она произносит это слово так, будто открыла новую звезду или планету. Но вокруг нет никаких сагуаро, пока нет, потому что мы еще не доехали до настоящей пустыни, объясняет ей мой муж. Девочку его довод не убеждает, и она продолжает считать сагуаро на отсыревших пустынных равнинах, но уже тише, самой себе, ее липкий указательный палец множит и множит отпечатки на запотевшем стекле, пока мало-помалу не прорисовывается карта всего созвездия пересчитанных ею сагуаро.

ПРИШЕЛЬЦЫ

В тот же день, но уже позже, на автозаправочной станции рядом с Амарилло в штате Техас мы невольно подслушиваем разговор между кассиршей и клиентом. Пробивая ему чек, кассирша говорит, что уже завтра сотни «пришлых деток» посадят на частные самолеты, их оплатил какой-то патриот-миллионер, и вышлют обратно в их Гондурас или Мексику или еще куда-то там в «Южной Америке». Что самолеты, набитые «пришлыми детками», вылетают с аэродрома в Розуэлле, это в штате Нью-Мексико, там рядом как раз знаменитый Музей НЛО. Интересно, ставя рядом слова «пришлые детки» и «Музей НЛО», хочет ли она подчеркнуть иронию этого соседства или нисколько ее не замечает?

Быстрый поиск в интернете, когда мы возвращаемся в машину, подтверждает только что услышанный слух. А может, и нет, но по крайней мере две найденные мной статьи говорят в его пользу. Я поворачиваюсь к моему мужу и говорю, что надо срочно ехать на тот аэродром. Мы должны приехать туда и быть там, когда будет происходить депортация.

Мы не успеем туда вовремя, говорит он.

Еще как успеем. До первого городка на границе Техаса и Нью-Мексико, до Тукумкэри, всего несколько часов езды, и мы можем там заночевать. А если утром встанем до рассвета, проедем эти двести с чем-то миль до аэродрома у Розуэлла.

Как мы найдем нужный аэродром? – спрашивает он.

Возьмем да найдем.

А что потом?

Там и посмотрим, что потом, передразниваю я коронный ответ мужа на подобные вопросы.

А потом пойдем в Музей НЛО в Розуэлле! – говорит с заднего сиденья мальчик.

Да, говорю я, потом в Музей НЛО.

ИГРЫ

Моя спина взмокла, прижатая к потрескавшейся черной коже пассажирского кресла, мое тело затекло от долгого сидения в одной позе. А дети на заднем сиденье играют. Мальчик говорит своей сестре, что их обоих мучает жажда, что они потерялись и бредут по бескрайней пустыне, говорит, что так проголодались и хотят пить, что голод, кажется, разрывает их, выедает им внутренности, нагнетает, что лишения и безнадежность вот-вот погубят их. Интересно знать, откуда он набрался таких слов. Надо полагать, из «Повелителя мух». Так оно или нет, все равно хочется крикнуть ему, что затеянная им реконструкция глупа и пуста, потому что откуда и что они с девочкой могут знать о потерянных детях, о тяжелых испытаниях и безнадежности, о том, каково это, потеряться в пустыне?

Всякий раз, когда мальчик на заднем сиденье принимается изображать, что они с сестрой ушли от нас, сбежали и тоже теперь потерянные дети, тоже идут по пустыне в одиночку, без взрослых, мне хочется оборвать его. Мне хочется сказать им, чтобы они прекратили в это играться. Сказать, что их игра безответственна и даже опасна. Но я не нахожу убедительных доводов и прочных резонов, чтобы ставить препоны их воображению. Наверное, чтобы что-то понять, особенно в историческом плане, и нужно воссоздавать события прошлого, посмотреть, куда могли бы завести его развилки и возможности, зачастую пугающие? Мальчик продолжает свою игру, и я ему не препятствую. Он говорит своей сестре, что они идут под палящим солнцем, и она тут же подхватывает нарисованную им картинку:

Мы идем по пустыне, а кажется, что прямо по солнцу, а не под солнцем.

А скоро вообще умрем от жажды и голода, продолжает мальчик.

Да, отвечает девочка, и нас съедят дикие звери, если только мы поскорее не доберемся в Каньон Эха!

ГРАВИТАЦИЯ

Мы едем почти каждый день, все дальше и дальше, слушаем, а иногда записываем звуки, разносящиеся над этими безбрежными просторами, звуки, сплетающиеся с нашими, истории, напластованные на открывающийся нам ландшафт, чем дальше, тем более плоский и засушливый. Мы в пути уже три недели, хотя иногда кажется, что всего несколько дней как уехали из нашей квартиры; в другие моменты, сейчас например, кажется, что мы уехали из дома целую жизнь назад и что все мы четверо стали до неузнаваемости другими людьми, чем были до поездки.

Мальчик подает голос с заднего сиденья. Просит включить песню Дэвида Боуи про астронавтов. Я прошу уточнить, какую песню, с какого альбома, но он не знает. Говорит, там поется про двоих астронавтов, как они разговаривают друг с другом, когда одного запускают в космос. Я ищу в своем телефоне, что это может быть за песня, нахожу «Космическую странность» и нажимаю «Воспроизвести».

Точно! Она! – кричит мальчик и просит прибавить звук.

Я делаю звук громче, а сама смотрю в окно на необозримую ширь небес над Техасом. Наземный контроль вызывает майора Тома, его космический корабль ждет старта. Я представляю себе другие жизни – совсем не такие, как моя, хотя, может быть, не так уж отличающиеся от моей. Некоторые люди, почувствовав себя в безвыходном тупике жизни, взрывают ее в клочья и начинают сначала. Я восхищаюсь такими людьми: женщинами, оставляющими своих мужчин, мужчинами, оставляющими своих женщин, и теми и другими, способными уловить момент, когда жизнь, однажды ими избранная, пришла к концу, невзирая на их планы на будущее, на общих детей, на следующее Рождество, на подписанный договор ипотеки, на предстоящий летний отпуск и все, что ради него зарезервировано, невзирая на друзей и коллег, с которыми придется объясняться, что и как. Вот чего я никогда не могла и не умела – распознать, когда настает конец, уйти, когда должна. Песня вырывается из стареньких динамиков машины, потрескивающих, точно дрова в камине, возле которого мы четверо собрались. Голос Боуи меняет тембр, он то наземный контроль, то майор Том – из которых один остался, где был, а второй убыл, и ему нет возврата.

Громче! – кричит девочка, объятая очарованием музыки.

Поставь еще раз! – просит мальчик, когда песня заканчивается.

Мы проигрываем запись много раз подряд, больше, чем я, как мне казалось, могла бы вынести одну и ту же песню. Когда дети просят повторить ее в пятый или шестой раз, я оборачиваюсь к ним со своего места, чтобы посмотреть на них с укоризной, готовая высказать им, что больше не в силах слушать это, что не переживу еще одного повтора. Но прежде чем я успеваю открыть рот, я замечаю, как мальчик водружает воображаемые шлемы на голову себе и девочке и шепчет в ему одному видимую рацию:

Повторяй, повторяй, наземный контроль вызывает майора Тома!

Я улыбаюсь им, но они не улыбаются в ответ, слишком поглощенные своей игрой, они крепко вцепились в воображаемые штурвалы, ожидая, что их сейчас запустят в космос в их космической капсуле, извергнут с заднего сиденья, надо полагать, на эти бескрайние земли, что сейчас обступают нас со всех сторон и расстилаются за горизонт, пока мы все дальше и дальше уносимся невесть куда. Я знаю, что уже начала дрейфовать вовне, оторвалась от их ядра, что меня все дальше относит от центра тяготения, который когда-то удерживал на орбите мою повседневную жизнь. Я сижу в этой консервной банке, отдаляясь от моих дочери и сына, они мой наземный контроль и отдаляются от меня, и всемирная гравитация растаскивает нас троих в стороны. Я уже не уверена, какую роль в этой картине играет мой муж. Он молчит, он весь ушел в себя и с неутомимым упорством гонит машину вперед. Солнце уже село, дневной свет растворился в серо-голубых сумерках, а он все так же сосредоточенно вглядывается в дорогу перед нами, словно подчеркивает сплошной линией длинное предложение в особенно заумной книге. Если я спрашиваю его, о чем он думает, он обычно отвечает: