Текст книги "Архив потерянных детей"

Автор книги: Валерия Луиселли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Сердце света

(Последние элегии потерянным детям)

(ЭЛЕГИЯ ОДИННАДЦАТАЯ)

Пустыня разворачивается вокруг них, бескрайняя и однообразная, по мере того как поезд все дальше уходит на запад вдоль длинной железной стены. Далеко на востоке солнце встает из-за цепи гор величественной громадой из синевы и багрянца, ее края лохматы, как будто нанесены нерешительными мазками исполинской кисти. Они совсем присмирели, шестеро ребятишек, притихли, как никогда доселе. Закованные в железные тиски своих страхов.

Одни сидят на краю гондолы, обратив лица на восток, болтая ногами, выдувая шарики слюны и наблюдая, как те уплывают вдаль, а больше глядя вниз, на проплывающую под ними землю, иссушенно-белую, коричневую, испятнанную побегами колючих кустарников, пропоротую причудливыми каменными столбами. Другие сидят скрестив ноги и лицом к голове состава, острее ощущая свое одиночество, позволяя ветру шершавить им щеки и спутывать волосы. А еще двое, самые младшие, так и лежат на боку, прижавши щеку к крыше гондолы. Они следят глазами за однообразной линией горизонта, мысли и образы в их головах нанизываются на нитку бесконечного, бессмысленного предложения. Пустыня вокруг них точно громадные неподвижные песочные часы: песок исправно ссыпается, а время застыло.

Потом шестой мальчик, он теперь самый старший в их маленькой компании, засовывает руку в карман куртки и ощущает под пальцами холодные четкие края мобильного телефона. Он нашел аппаратик, засунутый кем-то под рельсу, на последнем грузовом дворе, пока вместе с другими упражнялся заскакивать на подножку поезда, и припрятал от греха подальше. Еще он нашел черную шляпу, почти совсем новую, и теперь щеголял в ней. Их провожатый против найденной шляпы ничего не имел, пробурчал «носи, если приспичило», а про телефон мальчик точно знал, что их провожатый тут же отберет находку, если застукает с ней мальчика, даром что телефон был разбитый и непригодный.

Он оглядывается убедиться, что их провожатый дрыхнет, и тот да, все еще дрых. Да так крепко, будто впал в кому, отчалил от них, съежившийся под брезентом, и глубоко дышит. И тогда мальчик вытаскивает из кармана телефон. Экран вдребезги, точно в него ударилась птица или прострелила пуля, батарейка давно сдохла, но мальчик все равно показывает телефон остальным детям с таким видом, словно хвастается сокровищем, найденным после кораблекрушения. Они все показывают жестами, что оценили, но вслух не произносят ни звука.

Он предлагает им игру, говорит, смотрите, как делаю я, и внимательно слушайте. Первой он передает мертвый телефон одной из девочек, той, что постарше, и говорит: «На вот, позвони, давай, звони кому хочешь». Она не сразу понимает, чего он от нее желает. Но он повторяет свое «давай, звони», и она улыбается, кивает и оглядывает одного за другим остальных, ее усталые глаза внезапно становятся огромными и возбужденно загораются. Она переводит взгляд на телефон у себя в руке, хватает себя за воротник и выворачивает его, глядя на что-то, вышитое на его изнанке. Она делает вид, что набирает длинный номер, потом прижимает телефон к уху.

Да? Алло? Мы на пути к тебе, мама, не волнуйся. Мы скоро будем. Да, у нас все хорошо.

Остальные наблюдают за ней, уясняя себе правила этой новой игры, каждый в меру своего разумения. Старшая девочка быстро сует телефон в руки младшей сестре и шепотом подсказывает, что делать, чтобы поддержать игру. Та слушается. Она набирает номер – всего три циферки, – она стесняется предательски черного от копоти полукружья под ногтем ее указательного пальца, она знает, что бабушка заругает ее, если увидит, какие у нее грязные ногти. Потом прижимает телефон к уху.

Что ты ела на обед?

Остальные ждут, пока она сподобится сказать что-нибудь еще, но, кроме этого коротенького вопроса, она не произносит больше ни слова. Сидящий рядом с ней мальчик, один и старших, мальчик номер пять, забирает у нее телефон и тоже «набирает» номер, но подносит телефон не к уху, а ко рту, словно это рация.

Алло? Алло? Вас не слышно. Алло?

Он оглядывает остальных с некоторым вызовом, еще ближе подносит ко рту телефон и выдает в микрофон смачный харк: «Бу-э-э!» И первый заходится приступами неуклюжего, пубертатно-ломкого смеха. Кто-то из ребят тоже смеется, а он передает телефон дальше.

Теперь телефон получает мальчик номер четыре. Аппаратик дрожит у него в руке, и мальчик ничего с ним не делает, а только передает третьему мальчику, тот делает вид, что это не телефон, а кусок мыла, и молча изображает, как намыливается.

Кто-то из детей смеется, другие заставляют себя смеяться. Следующим по очереди идет самый младший мальчик, мальчик номер три, он застенчиво улыбается, держа во рту большой палец. Потом медленно вытягивает палец изо рта. Теперь его очередь, и он честно включается в игру. Он глядит на телефон, баюкая в сложенных ковшиком ладошках, потом поднимает взгляд на остальных. По их глазам, по их взглядам, подталкивающим его, он понимает, что должен что-нибудь сказать в телефон, что хватит ему помалкивать, как он тихо помалкивал всю дорогу. И тогда он делает глубокий вдох и, глядя на телефон, который по-прежнему баюкает в ладошках, начинает шептать в него. Это первый раз за всю поездку, что он заговорил, и теперь он говорит дольше, чем когда-нибудь в жизни:

Мама, я не сосал свой большой палец, совсем не сосал, ты, мама, будешь мной такой гордой и еще гордой, что мы ехали на спинах многих зверюг, много дней и теперь уже недель, сколько их было, я не уверен, но я уже стал мужчиной, и так уже много времени прошло, а я до сих пор помню камушки, как ты любила бросать их в зеленое озеро, когда мы ходили на берег, одни камушки были темные, другие совсем плоские, а еще другие маленькие и блестели, и один такой у меня с собой, я его тогда не бросил в воду, и он сейчас у меня в кармане, а мои братья и сестры по поезду, они хорошие люди, мама, они все такие смелые и сильные, и лица у всех такие разные, один мальчик все время сердитый, но говорит во сне на странном языке, а как проснется, говорит на нашем языке, но все равно сердитый, а другой мальчик, он всегда почти серьезный, хотя иногда выделывает смешные штуки, а когда он серьезный, говорит, чтобы мы приготовились к пустыне, мама, и я знаю, что он прав, и еще с нами две девочки, они сестры и совсем похожие, просто одна побольше, а другая поменьше, и которая поменьше, у нее не хватает во рту зубов, как и у меня скоро будет не хватать, потому что я чувствую, что один или два уже качаются у меня во рту, а эти две девочки вообще-то никогда ничего не боятся, даже та, которая поменьше, они обе вежливые и смелые, они никогда не плачут и носят рубашки и всегда держат их чистыми, что бы ни случалось, а на воротничках рубашек их бабушка вышила им номер телефона их мамы, которая ждет их на другом краю пустыни, они мне показали однажды эти номера, и они совсем такие же, как номер, который ты тоже вышила у меня на рубашке, чтобы я мог позвонить моей тете, когда перейду на другую сторону пустыни, обещаю тебе, я буду сильный, когда мы все вместе полезем через стену, и не побоюсь спрыгнуть, и зверюг никаких не побоюсь тоже, и по дороге через пустыню не буду просить, чтобы остановиться и отдохнуть, я тебе обещаю, что перейду через пустыню, и пройду всю дорогу до большого города, и перееду через мост на новой красивой машине, а через мост будут огромные дома из стекла, и они будут выситься, чтобы приветствовать меня, так мне сказал седьмой мальчик, потому что вначале нас было семь, и седьмой мальчик был самый старший, он один среди нас не боялся нашего провожатого и защищал нас от него, и наш провожатый выглядел даже немножко испуганно, когда седьмой мальчик следил за ним своими большими глазами, как у собаки, он всегда следит за нами глазами, даже сейчас, я знаю, что следит, хотя он пропал и его больше нет с нами на поезде.

Мальчик внезапно обрывает свою речь и засовывает в рот большой палец, и телефон теперь покоится только в одной его руке. Шестой мальчик забирает у него телефон, понимая, что все уже сказано и других слов, чтобы сказать их, не осталось.

Спустя несколько мгновений он говорит остальным ребятам, что телефон еще и может фотографировать, и теперь они все должны встать поближе друг к дружке, чтобы сфоткаться, и они подчиняются. Они собираются в кучку, но не поднимаясь во весь рост. Поезд все время трясет, а иногда он немного дергается, и они уже научились всем телом караулить его тряски и дерганья. Они уже знают, когда можно стоять выпрямясь, а когда нужно передвигаться по поверхности его крыши, не вставая на ноги. Наконец, тесно сгрудившись, они позируют, кто-то склоняет набок голову, кто-то складывает пальцы галочкой в знак мира, а может, показывая рожки, улыбаются, высовывают для смеха языки, корчат рожицы. Мальчик говорит:

Как только я досчитаю до трех, мы все произнесем наши имена.

Он изображает, что наводит телефон-фотоаппарат на фокус.

Все они глядят прямо в глазок камеры странным пристально-вопрошающим взглядом. За их спинами солнце еще выше карабкается в небеса. Пятеро выглядят очень серьезно, очень взросло. Мальчик шесть поправляет свою черную шляпу, считает до трех, и на счет три все, включая его, дружно выкрикивают свои имена:

Марсела!

Камила!

Янош!

Дарио!

Никанор!

Ману!

(ЭЛЕГИЯ ДВЕНАДЦАТАЯ)

Скованный угрюмой тишиной воздух над крышами вагонов подергивается рябью шепотков. Поезд стоит на рельсах. Старший теперь среди них мальчик, мальчик шесть, садится на крыше, озирается вокруг, замечает, что их провожатый уже проснулся и сидит скрестив ноги, но смотрит не на него, не на остальных детей, а в свою пустую трубку.

Мальчик изучает взглядом других едущих на крышах вагонов, по большей части это взрослые, кучкующиеся по трое или по пятеро-шестеро, сейчас почти прижавшиеся друг к другу, сгрудившиеся теснее обычного. Небо над ними выцвело до бледной голубизны, солнце на горизонте молочно-белое за пеленой легкого тумана. Старшая девочка, сидя скрестив ноги, смотрит в небо, заплетая косу. Самый младший из детей, мальчик три, растянулся поперек крыши и снова сосет большой палец, его правая щека и ухо покоятся на рифленой поверхности вагонной крыши. Вокруг них по-прежнему расстилаются бесплодные пустоши без намека на тени.

Все шестеро замечают, как человек карабкается по боковой лестнице, потом встает во весь рост у края их гондолы. На священника он непохож. Вероятно, он солдат. Он склоняется над кучкой женщин и мужчин. Они видят, как этот предполагаемый солдат и одна из женщин рвут друг у друга из рук ее сумку. Они слышат ее задавленный, пересохший от жажды скорбный вопль, когда солдат завладевает ее сумкой и что-то перебрасывает вниз за борт. Она издает еще один вопль. Голос поднимается из ее груди вверх по пищеводу, как вой запертого в клетку зверя. Дети слушают ее вопли, теперь они все сидят выпрямясь, настороженно замерев. Электрический разряд, посланный каким-то неведомым нервом, прибегает в мышечную ткань их сердечек, которые рассылают полученный сигнал им в грудь и вниз по их хребту, и когда страх заливается в чаши их животов, легкая дрожь пробирает их руки-ноги. Теперь они уверены, что этот мужчина – солдат, кто же еще? На ветке поблизости трио грифов то ли караулят добычу, то ли просто дремлют.

На участке крыши, еще отделяющем детей от неумолимо приближающегося солдата, люди сбиваются в тесные кучки, жмутся друг к дружке, ворчат себе под нос и перешептываются, но даже обрывки их слов не доносятся до детей, как ни ловят те хоть какой-нибудь намек, проясняющий происходящее, как ни ждут указаний от своего провожатого, ждут-пождут. Старшие мальчики и те сидят молча, испуганные, не зная, что сказать младшим. Их провожатый как ни в чем не бывало возится со своей трубкой, безучастный, как-то сразу отдалившийся от них. Солдат подходит к кучке детей, его тяжелые ботинки, начищенные черным по черному, глухо топают по крыше гондолы, и дети понимают, что ни паспортов, ни денег, ни объяснений он с них спрашивать не собирается. Самый младший мальчик, скорее всего, не понимает, в чем дело, но на всякий случай зажмуривается и уже готов снова засунуть в рот большой палец, но вместо этого только съеживается и прикусывает зубами лямку своего рюкзачка.

У них у всех с собой только по одному рюкзачку. Тот, кто должен был сопровождать их через леса и равнины, а теперь и через пустыню, перед дорогой сказал их родителям:

Ничего лишнего с собой.

И потому они собрали в свои рюкзачки только самое необходимое. Пока они ехали на крышах поездов, рюкзаки по ночам служили им подушками. Днем они всегда привешивали рюкзаки к животам. Поскольку рюкзаки все время покачивало от тряски, их животы всю дорогу болели и возмущались от голода. Иногда на подъезде к полицейским или военным постам, которых как грибов расплодилось во множестве вдоль железнодорожных путей, им велели спрыгивать с подножки на землю, и они наживали царапины от придорожных кустарников и набивали синяки на придорожных камнях, но всегда крепко прижимали к животам свои рюкзаки. На земле их выстраивали в затылок посреди колючих зарослей и месива из булыжников и грязи, всегда параллельно рельсам, но на достаточном отдалении от них. И тогда они шли пешком, иногда молча, иногда кто-то один от натуги задыхался, а иногда все, пока они тащили на спинах свои рюкзаки. Старшие мальчики вешали их на плечо, таким же манером, как когда еще ходили в школу, а дети помоложе нагибали слабые тела вперед, чтобы уравновесить тяжесть рюкзаков с зубными щетками, свитерами, тюбиками зубной пасты, Библиями, пакетиками орехов, намазанными маслом кусками хлеба, карманными календариками, сменой белья и запасной обувью. Так они шли, пока их провожатый не командовал, что уже можно, и тогда они возвращались к путям и шли вдоль путей, по которым медленно полз поезд, и снова запрыгивали на подножку в нескольких милях от опасного места.

Но на сей раз их никто ни о чем не предупредил, и они мирно проспали остановку у военного поста, где на поезд забрались солдаты.

Теперь на крыше силуэт солдата, четкий на фоне бледного неба, зловеще нависает прямо над ними. Солдат протягивает руку и дважды стукает кулаком по голове съежившегося мальчика, прикусившего лямку своего рюкзака. Мальчик поднимает голову, открывает глаза и уставляет их на добротные ботинки солдата, передавая ему свой рюкзак. Солдат медленно раскрывает рюкзак и вытряхивает на крышу его содержимое, потом разглядывает каждый предмет и произносит его название, прежде чем швырнуть его за плечо на землю. Так он собирает рюкзаки у всех детей, один за одним, не встречая от этих шестерых никакого сопротивления. Ни от одного он не слышит ни вопля, ни вскрика, пока хватает их рюкзаки и лезет в каждый, шарит внутри рукой и, выхватив очередную вещь, подбрасывает высоко в воздух, обозначая каждую вещь ее названием со знаком вопроса в конце, пока вещь летит вниз и разбивается, а иногда шлепается плашмя на землю внизу: «Зубная щетка? Камешки? Свитер? Зубная паста? Библия? Бельишко? Разбитый телефон?»

Прежде чем солдат успевает перейти к следующей кучке рюкзаков, поезд дает гудок. Он оглядывает детей и кивает их провожатому. Эти двое обмениваются взглядами и несколькими словами вперемешку с какими-то цифрами, значения которых дети не улавливают, потом солдат вытаскивает из-под мундира большой сложенный вдвое конверт и вручает его их провожатому. Поезд снова гудит, и солдат, по примеру других служивых, рыскавших по крышам других вагонов зверюги, как по команде выполняет то же действие, что и те на крышах других вагонов: медленно спускается с боковой лестницы, спрыгивает на землю и, отряхивая пыль с ляжек и плеч, прогулочным шагом идет назад в сторону поста.

Поезд дает третий гудок, зверюга всем телом вздрагивает раз, другой, потом трогается с места, все ее болты, зубья автосцепок и прочие железки, пробудившись, снова оглашают окрестности лязгом и скрежетом. Некоторые из едущих на зверюге с краев крыш провожают взглядом свои разбросанные на песках за насыпью пожитки, пески уплывают вдаль, словно воды океана с обломками кораблекрушения. Другие предпочитают отводить глаза к тянущемуся на севере горизонту или пялятся в небо, ни о чем не думая. Поезд набирает ход и слегка приподнимается, как спешащий на всех парусах корабль. Из своей караульной будки лейтенант наблюдает, как поезд растворяется в смутной дымке, смутные мысли лениво ворочаются, распыляются, перескакивают на корабли, рассекающие замусоренные морские воды: ворохи тряпок, осколки, живописное барахло, красиво переливающееся под солнцем всеми цветами барахла.

(ЭЛЕГИЯ ТРИНАДЦАТАЯ)

Под небом пустыни они ждут. Поезд движется строго параллельно длинной железной стене, все время вперед, но при этом почему-то кругами, и они не ведают, что следующим утром поезд довезет их до их конечной остановки. Задуренные странной повторяемостью пути, пойманные в западню циклическим ритмом вагонных колес, застрявшие под зонтом застывших в синей неизменности небес, они и не подозревают, что завтра наконец свершится: они куда-то прибудут и при первых признаках зари слезут с поезда.

Им так долго рассказывали об этом. Месяцами, а то и годами они рисовали в воображении места, до которых доберутся, представляли людей, которых снова встретят: матерей, отцов, сестер и братьев. Так долго, что их мозги забились пылью, призраками и вопросами:

Перейдем ли мы пустыню целыми и невредимыми?

Найдем ли кого-нибудь на той стороне?

Что может случиться по пути?

И чем все это закончится?

Они и так сделали немало: они шли, они плыли, а еще они прятались и бежали. Они забирались на поезда и лежали бессонными ночами на крышах гондол, глядя в пустоту покинутого богами неба. Поезда, как зверье, прогрызали и проскребали им путь через джунгли, через города, через места, которым трудно найти названия. А потом нынешний, последний на их пути поезд привез их в эту пустыню, где от раскаленного света небесный свод изогнулся дугой, а время само согнуло спину. В пустыне время течет только в настоящем, не ведая ни прошедшего, ни будущего времен.

Они просыпаются.

Они наблюдают.

Они слушают.

Они ждут.

И сейчас они смотрят, как в небе над ними летит самолет. Они провожают его зачарованными взглядами, но знать не знают, что в самолете сидят такие же, как они, мальчики и девочки и смотрят с высоты полета на землю внизу, но ни те, ни другие друг друга не видят. В салоне самолета маленький мальчик глядит в овал иллюминатора и засовывает в рот большой палец. Далеко внизу по рельсам ползет поезд. В соседнем кресле сидит мальчик постарше, уже подросток, его усеянные прыщиками щеки совсем как безжизненные промышленные ландшафты, над которыми они скоро будут пролетать. Большой палец его соседа, маленького мальчика у иллюминатора, засунутый между языком и нёбом, немного умеряет голод в его горле и немного заполняет пустоту тоскливой боязни в его животе. И мало-помалу к нему возвращается стойкость духа, мысли замедляются и постепенно растворяются, мышцы мальчика обмякают, сдаваясь на милость покоя, ровное дыхание наслаивает тишь и спокойствие на его страхи. Его большой палец, замусоленный, накачанный, припухший, выскользнет изо рта, как только он уплывет в сон, вымаранный из этого кресла в этом самолете, вымаранный из этой долбаной страны, что проплывает под ним, выдворенный. В конце концов его веки смежаются, и к нему приходят сны о космических кораблях. Самолет пронесется над обширными земными пространствами, над многолюдными городами, над камнями и животными, над извилистыми реками и горными хребтами цвета пепла, оставляя за собой длинный рассыпчато-белый процарапанный в небе след.

(ЭЛЕГИЯ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ)

Он начинается на закате, когда на небе над ними и прямо перед ними собираются грозовые тучи. Зверюга по-прежнему скрежещет через бесконечную пустыню, без конца сотрясаясь и раскачиваясь на рельсах, угрожая развалиться, сойти с рельсов, засосать их в свое железное нутро. Их провожатый упился и снова дрыхнет, прижимая к расхристанной груди пластиковую бутыль неизвестно чего, вырученного в обмен на пустой рюкзак кого-то из мальчиков. Он дрыхнет без задних ног, может, совсем без снов или, наоборот, одолеваемый снами, черт его не разберет, и когда младшая девочка щекочет ему ноздри птичьим перышком, которое подобрала несколько дней тому назад, он лишь всхрюкивает, ерзает и продолжает как ни в чем не бывало дышать. Она хихикает, в ее молочных зубах тут и там виднеются прорехи, и поднимает лицо к небу.

Как вдруг на крышу их гондолы плюхается одинокая капля, тяжелая и прохладная. Следом плюхаются еще несколько капель. Шестой мальчик, он сидит скрестив ноги, расчищает перед собой место и ударяет кулаком по крыше гондолы. Удар отзывается глухим эхом в пустующем чреве гондолы. Потом еще одна капля и сразу следом другая стукаются о металлическую крышу. Мальчик снова бьет по крыше кулаком, потом кулаком другой руки – бух, бух – и снова – бух, бух. Теперь капли стучат по жестяной крыше чаще, охотнее, ритмичнее. Старшая девочка, сидящая на корточках, взглядывает вверх на небо, потом вниз на кусочек крыши перед своими по-лягушачьи согнутыми ногами. Она тоже стукает кулаком по крыше, раз, потом еще раз. Остальные тут же подхватывают пример и колотят, бьют, лупят по крыше, кто кулаком, кто разжатой ладонью. Один мальчик стучит по крыше дном полупустой бутылки с водой. Другой скидывает ботинки и ими стучит по крыше. Сначала получается не очень, но он быстро прилаживается и добавляет свои стуки к общим, ведь они колошматят зверюгу со всей своей нерастраченной силой, со всеми накопившимися страхами, ненавистью, напором, энергией, надеждами. И как только он находит свой ритм и держится его, ему уже не сдержать глубинный, нутряной, почти животный звук, сначала рык, раскатывающийся, заражающий остальных детей, на пике переходящий в буйный хохот. Они хохочут и рычат, как вольнолюбивые звери. Они окунают пальцы в растекшуюся вдруг грязевыми потоками пыль и разрисовывают этой грязью себе щеки. Едущие на крышах других вагонов только дивятся, заслышав обрывки учиненного ими грохота и их победный гвалт. Поезд проталкивается через завесу воды, через измученную жаждой пустыню, разевающую свои мелкие хляби, сколько позволяет иссохшая твердь, жадно ловящую живительную влагу нежданного небесного душа.

Наконец дождь стихает, и дети, выдохшиеся, мокрые, облегчившие души, лежат лицами вверх на крыше гондолы, ловя открытыми ртами последние капли. Их провожатый дрыхнет так же, как дрых, промокший, пропустивший в своей сонной одури безумство их веселья. И тогда старший из шестерых детей садится на крыше и обращается к остальным:

Все воины, между прочим, должны были заслужить себе свое имя.

И дальше рассказывает им, что в старые времена детям давали имена, только когда они немного подрастали.

Каждый должен был сам заработать себе боевое имя, говорит он.

И объясняет, что имена не составляли секрета, однако не позволялось, чтобы всякий встречный-поперечный не из семьи за просто так трепал их, потому что имя требовало к себе уважения, потому что было как душа человека, но также определяло его судьбу. Потом мальчик встает и осторожными шажками обходит всех пятерых детей и каждому шепчет в ухо его боевое имя. Они чувствуют, как сотрясается под ними поезд, слышат, как его колеса нарезают ломтями тяжелый воздух пустыни. Мальчик шепчет в ухо каждому его имя, и каждый во тьме ночи улыбается ему, принимая, признавая данное ему имя. Они улыбаются, наверное, в первый раз за многие дни, принимая как дар прошептанное им на ухо слово. Над пустыней темная безлунная ночь. Все они потихоньку сдаются на милость сну, сживаясь со своими новыми именами. Поезд еле ползет строго параллельно длинной железной стене, проталкивая себя все глубже и глубже в пустыню.

(ЭЛЕГИЯ ПЯТНАДЦАТАЯ)

Раскрывши навстречу ночи рты, они спят. Поезд тихим ходом катится по рельсам параллельно железной стене. Мужчина, приставленный к ним провожатым, из-под полей своей голубой шляпы по головам пересчитывает детей – всего их шестеро, семеро минус один. Мальчики, девочки: губы растрескались, щеки шершавятся. Они занимают собой все это пространство, застывшие, но теплые, уложившиеся рядком, точно новопреставленные покойники, вдоль металлической крыши вагона-гондолы. Дальше по обе стороны стены расстилается пустыня, и тут и там одинаковая. Вверху над ними безмолвствует ночь, темно-беспросветная.

Но огромный шар Земли без остановки вертится, неизменный в постоянстве верчения, двигая восток в сторону запада, а запад в сторону востока, пока не настигает в своем верчении движущийся по рельсам поезд, и тогда кто-то с крыши последнего вагона примечает первые признаки зари, кто-то, кого нарочно оставили бдеть в ночи, кому наказали глядеть на восток и караулить рассвет, и этот кто-то оповещает другого такого же караульщика на соседнем вагоне, и тот передает сигнал дальше, пока сигнал, перелетая между мужчинами и женщинами, от уст одних к ушам других, шепотками, бормотанием или выкриками, не достигает кондуктора на локомотиве, который сидит на шаткой скамеечке, ввинчивая в ухо мизинец, сцарапывая корки ушной серы в размышлениях о постелях, о женщинах и о мисках с супом, и он вздыхает, потом еще, вздыхает глубоко, наконец извлекает из ушных недр залежь серы и дергает за рукоятку экстренного торможения, и поршни внутри тормозных цилиндров по цепной реакции один за другим приходят в движение под действием сжатого воздуха, и состав громко всхлипывает, скрипит, скрежещет, визжит, пока не останавливается полностью.

За десять вагонов от головы поезда шестерых детей, одного за другим, торопливо спроваживает вниз по боковой лестнице их провожатый, потом велит выстроиться в ряд напротив железной стены. И то же делают на других гондолах и грузовых вагонах другие провожатые, приставленные к другим детям и взрослым. Вдоль стены передаются деревянные лестницы, канаты, самодельные подставки под ноги, молитвы и добрые пожелания. А по стене быстрыми, невидимыми тенями скользят тела людей, шустро взбирающихся вверх и исчезающих по ту сторону.

(ЭЛЕГИЯ ШЕСТНАДЦАТАЯ)

Пустыня-фантом. В буром тумане пустынного рассвета толпа течет через железную стену, нескончаемые вереницы. Кто бы мог подумать, что поезда привезут сюда стольких. Тела текут вверх по лестницам и переваливаются на ту сторону, спрыгивают на землю пустыни. Дальнейшее происходит очень быстро.

Дети слышат мужские голоса, выкрикивающие команды на другом языке. Слов они не понимают, но понимают пример других, кто тоже перелез через стену: те выстраиваются вдоль стены, прижавши лбы к ее железу, и дети делают то же.

Вдали пустоту вспарывает неодушевленный звук, отрывистый и злой. Мужчины и женщины, девочки и мальчики – все слышат его. Он перебегает из ушей в уши, заливая в кости ужас. И снова тот же звук, но теперь он множится, рассыпается продолжительным градом. Дети стоят застывши, изредка срываются вздохи. И все глядят себе под ноги; бедренные кости закоченели, зажатые в вертлужных впадинах их отяжелевших бедер.

Бежим, за мной, вдруг командует им их провожатый. Дети сразу узнают его голос, сразу срываются с места, бегут со всех ног. Многие другие вокруг них тоже бегут, кто куда, в разные стороны, рассыпаясь, не реагируя на выпаливаемые им в спины команды: «Стоять! Вернуться в строй!» Они бегут. Кое-кто из бегущих вскоре валятся как подкошенные, когда пули пронзают им печень, кишки, задние мышцы бедер. Их скудные пожитки переживут их мертвые тела, и позже кто-то найдет их в пустыне: томик Библии, зубную щетку, письмо, рисунок.

Их провожатый снова орет: «Бегите, бегите, не останавливайтесь!» И дает им обогнать себя и гонит шестерых детей перед собой гуртом, как пастушья собака, бежит за ними, выкрикивая: «Бегите, не останавливайтесь!» Один из мальчиков, мальчик номер пять, падает, не убитый и не раненый, а смертельно выбившийся из сил, мягкими губами касаясь отверделого песка. Их провожатый все кричит: «Давай, давай, вперед» – и оставляет пятого мальчика позади, но по-прежнему прикрывает собой тыл остальных бегущих, сбившихся в тесную кучу пятерых детей, двух девочек и троих мальчиков, и пробегает следом за ними еще несколько шагов, прежде чем маленькая пулька врезается ему пониже спины, легко прорывает тонкий слой кожи, затем толстенную мышечную ткань и, дорвавшись, дробит в мелкие дребезги его крестец.

Он успевает еще раз выкрикнуть команду: «Бегите! Бегите!», пока падает на землю, и дети продолжают бежать, изо всех сил, не чуя под собой ног, потом медленнее и еще медленнее и в конце концов переходят на шаг, когда позади стихают чужие шаги и свист пуль. Они идут и идут, эти пятеро. Они видят, что вдалеке собираются грозовые тучи, и идут в ту сторону. К чему-то сейчас им неведомому. Лишь бы подальше от тьмы, что клубится позади них. На север они идут, в самое сердце света.