Текст книги "Архив потерянных детей"

Автор книги: Валерия Луиселли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

В тот раз, на кладбище, я писал так мощно, прямо извергался. И мочи из меня вылилось так много, что хватило написать на пыльной земле мои новые инициалы: Б от «Быстрое» и П от «Перо» – и даже черточкой подчеркнуть их.

Когда я подтягивал штаны, вспомнил шутку или поговорку, которую рассказал нам па, как один другому такой заявляет: хоть мочись мне в лицо, но тогда уж не говори, что это дождь, и уже собрался засмеяться, ну, или улыбнуться, но вспомнил, что ведь под стеной Джеронимо похоронен, он же упал с коня и умер и теперь лежит похороненный на кладбище для военнопленников, и я даже загордился, что писал под уродской стеной, из-за которой они были взаперти, выдворенные, пропавшие с карты, то же самое ма говорила о потерянных детях, что они путешествовали в одиночку, а после их депортировали и смахнули с карты, как чужаков. А потом, уже в машине, я оглянулся на то кладбище и прямо разозлился, потому что тем, которые построили эту стену вокруг мертвых пленников, плевать, что на нее кто-то пописал, а потом я разозлился уже из-за Джеронимо и всех военных пленников, чьих имен уже никто не помнит и вслух не произносит.

Я вспоминал их имена каждый раз, когда писал на открытом воздухе, как дикий зверь. Я вспоминал их имена и представлял, как они выливаются из меня, и старался написать на земле их инициалы, каждый раз кого-то другого, чтобы мне никогда не забыть их имен и чтобы земля тоже помнила их:

ВК – Вождь Кочис

ВЛ – Вождь Локо

ВН – Вождь Нана

С – жрица Салива

МК – Мангас Колорадас

И большая Д – Джеронимо.

РИТМ

Мы проснулись, когда солнце уже встало, и я услышал звук мотора, только я сначала не придал ему значения, потому что думал, он мне снился. Но ты тоже услышала его, и мы решили пойти на звук. Мы шли на звук вниз по каменистому склону, пока не увидели с краю от дороги человека, мужчину в белой плетеной шляпе, он на своем тракторе сгребал в аккуратную кучу сено. На такой случай я еще раньше придумал четкую стратегию. Когда мы к нему подошли, от тебя требовалось помалкивать, а мне взять на себя всю говорильню и изображать акцент и говорить уверенно, типа у меня все под контролем.

Так вот, первое, что я сделал, когда мы оказались в паре шагов от него, я сказал: здравствуйте, сэр, можно я вас сфотографирую, уважаемый сэр, и как вас зовут, сэр, а он слегка удивился, но сказал, что его зовут Джим Кортен, и, ясен перец, молодой человек, валяйте, фоткайте, а когда я его сфоткал, он спросил, как нас зовут и куда это мы идем и где же, позвольте спросить, околачиваются в такое чудесное утро ваши родители. Я как услышал, что его зовут Джим Кортен, чуть не заорал от радости, ведь он, значит, и есть хозяин ранчо Джима Кортена, и я отметил это ранчо кружком у себя на карте Континентальной водораздельной тропы, и теперь я знал, что мы шли правильно. Но я не показал никаких чувств, понимал же, что мы не должны выглядеть как потерянные, потому что я еще немного сомневался, можно ли ему доверять, и потому наврал, сказал, нас зовут Гастон и Изабель, и, пока он сам нас не спросил, я поскорее повторил фразу, которую успел придумать, я сказал: а-а, так они на ранчо Рэй остались вещи разбирать, потому что мы только-только сюда переехали. Мы сюда переехали из Парижа, мы ведь французы, сказал я с самым что ни на есть убедительным французским акцентом. А он все еще смотрел на нас, как будто ожидал еще каких-то слов, и тогда я сказал, французские дети, видите ли, очень самостоятельные, и наши старики отослали нас разведать, что здесь и как, чтобы мы не путались у них под ногами, ну, вы понимаете, и заодно попросили пофоткать, а они потом пошлют снимки нашим французским родственникам, и когда он закивал, то я спросил, случайно не могли бы вы довезти нас до водохранилища Биг, чтобы мы и там пофоткали? И кстати, там-то наши старики и обещали нас ждать. Не берусь сказать наверняка, что он нам поверил, и, по-моему, он был немножко пьяный, потому что от него сильно пахло, почти так сильно, как пахнет бензин, но он был славный и довез нас до водохранилища, где мы с ним распрощались и прикинулись, что знаем дорогу, и, главное, прикинулись, что ни разу не умираем от жажды.

Когда он уехал и звук его трактора затихал, как далекое воспоминание чего-то, мы с тобой переглянулись, и каждый точно знал, что думает другой, а думали мы только о попить, и побежали к воде, и легли животами на берегу речки, и сначала пытались черпать воду пригоршнями, но ничего не получилось, и тогда мы раскрыли рты буквой О, как будто мы насекомые, и начали лакать бурлящую воду прямо из потока, как будто наши губы были соломинки для питья. Я видел твои маленькие зубки и как высовывается и засовывался назад твой язык, пока ты засасывала в себя воду.

КУЛЬМИНАЦИЯ

Судя по карте Континентальной водораздельной тропы, нам оставалось всего десять миль до ближайшего города, который был Лордсберг, где была железнодорожная станция, через которую, как я надеялся, проходят поезда, которые едут на запад в сторону гор Чирикауа и Каньона Эха. Я как мог постарался втолковать все это тебе, лопаясь от радости и гордый собой, что так хорошо умею ходить по карте, но тебя это нисколько не интересовало. Потом мы сидели на берегу, по-прежнему голодные, но хотя бы пить нам не хотелось, и я старался обдумать наши дела и выложил из рюкзака все, что там лежало, типа, несколько спичек, мою книжку, компас, бинокль и еще какие-то из моих снимков, которые внутри все перепутались, и все это я разложил на земле и выровнял одно к другому. Среди других снимков лежал и снимок того фермера на тракторе. Ты сказала, что он похож на Джонни Кэша, и я решил, что для твоего возраста это реально продвинуто, и сказал тебе: ну ты голова, Мемфис.

Снимок получился хорошо, только вот фермер вышел нечетко, типа он выцветает в снопе яркого света, а насколько я помню, когда я делал снимок, никакого снопа света там не было. И тут я вспомнил, что, когда снимал па, на некоторых снимках тоже получалось слишком много света, и па на них тоже как будто исчезал. Я стал перебирать снимки и нашел те. На одном, я его сделал в тот день, когда мы проехали много дорог и переехали через весь Техас, и папа остановил машину посреди дороги, на ней все равно других машин и не было, и мы с ним вышли, и я его сфотографировал возле дорожного указателя, где было написано «Париж, Техас», а потом мы сели в машину и поехали дальше. Другой снимок я сделал в городе Джеронимо по дороге к кладбищу апачей, и папа остановил машину возле указателя «Граница города Джеронимо», и я там тоже его снял.

А теперь мы валялись на бережку у водохранилища, ты и я, и я заметил, что эти три снимка очень похожи, как кусочки одного пазла, который мне надо собрать, и я разглядывал их очень внимательно, а ты вдруг выдала разгадку, очень хорошую и умную, правда жутковатую. Ты сказала: смотри, на этих снимках все исчезают.

СРАВНЕНИЯ

Мы только ближе к вечеру наконец дошли до Лордсберга, мы шли ужасно долго, хотя я думал, что идти не так-то далеко, и мы опять страшно хотели пить, потому что на этом участке пути никаких водохранилищ не было, только две старые ветряные мельницы, заброшенные, и еще неработающие или заброшенные магазины, вроде «Мамопапиного пирошопа», и огромный знак типа билборда только с одним словом «Еда», я его сфоткал, потом мы прошли мимо кладбища, а когда мы сошли с Континентальной водораздельной тропы, нам попался заброшенный мотель, назывался он «Мотель “Конец тропы”», и я его тоже сфоткал. Потом мы вышли на широкое шоссе, оно должно было привести нас на железнодорожный вокзал Лордсберга, и вдоль шоссе тоже были странные дорожные знаки, говорившие типа «Осторожно! Возможны пыльные бури», и другой, со словами «Возможна нулевая видимость», и вообще-то я знал, что это относится к плохим погодным условиям, но про себя посмеялся и подумал, что эти знаки, типа, желают нам удачи, потому что нам теперь только того и надо, чтобы быть невидимыми, когда войдем в город, где полно чужих людей.

Лордсбергский вокзал больше походил на железнодорожное депо, чем на вокзал. На путях стояли какие-то старые вагоны, но ничего похожего на настоящий вокзал, ни пассажиров с чемоданами, которые бы садились на поезда и слезали с поездов, ни прочего, что обычно бывает на вокзалах. Мы не увидели никаких людей, как будто они все вымерли или растворились в воздухе, но явно ощущалось, что они тут, и даже чувствовались запахи их дыхания вокруг нас, а посмотришь вокруг – никого. Мы с тобой пошли по рельсам, думаю, что на запад, потому что солнце светило прямо нам в лица, но это не донимало, потому что оно уже опускалось. Так мы и шли себе по рельсам, пока не пришлось обходить стоявший на них состав. Пока мы его обходили, заметили открытое кафе, и кафе называлось «Мэверик рум». Мы остановились и долго смотрели на кафе, прислонившись спинами к одному из вагонов, и размышляли, надо ли нам туда идти. Кафе было совсем рядом, за полоской насыпи. Я боялся туда идти, но вслух этого не говорил. Ты-то очень хотела, потому что тебя сильно мучила жажда. Меня вообще-то тоже, но я об этом помалкивал.

Чтобы тебя отвлечь, я сказал, слушай, а хочешь, я разрешу тебе сфоткать поезд, и ты даже сама будешь держать фотоаппарат. Разумеется, ты тут же согласилась. Мы немного отошли от поезда и встали посередине между ним и кафе «Мэверик рум». Я достал из рюкзака фотоаппарат и мамину красную книжку, как всегда делал, когда готовился снимать. Потом дал тебе в руки поляроид, и ты стала смотреть через видоискатель, и как раз в момент, когда я говорил тебе, потерпи и убедись, что изображение в фокусе, ты нажала кнопку затвора, и твой снимок выполз из аппарата. Я вовремя подхватил его и быстро заложил между страниц маминой красной книжки, чтобы проявлялся, потом закинул аппарат и книжку обратно в рюкзак.

Ты спросила, какой у нас дальше план, Быстрое Перо? И я ответил, что наш план – подождать, пока проявится снимок. Тогда ты снова сказала, что очень хочешь пить, хотя я и сам это знал, потому что губы у тебя все запеклись. И я мог бы поручиться, что ты вот-вот закатишь истерику, и потому сказал: ладно, ладно, сейчас пойдем в кафе. А на потом какой у нас план? – тут же спросила ты. А я сказал, план в том, что мы запрыгнем в вагон, когда добудем себе в кафе что-нибудь попить. Я сказал, мы ляжем спать на крыше этого поезда, и поезд, скорее всего завтра утром, поедет на запад, и это как раз в сторону Каньона Эха. Я это наговорил от балды, просто придумывал, надо же было тебя немного успокоить, но ты мне сразу поверила, ты вообще верила каждому моему слову, и от этого я всегда чувствовал себя немного виновато.

Про себя я подумал: на сейчас наш план – заходим в кафе, и просим попить водички, и садимся за длинную стойку, и прикидываемся, что наши родители подойдут с минуты на минуту, а сами, как напьемся, сразу сбежим оттуда. Это за кражу не считается, потому что стакан воды везде дают бесплатно. Но эту часть плана, подумал я, тебе, Мемфис, лучше не знать. Я вообще не собирался говорить ей, что придется убегать, как только мы попьем, потому что знал, что только напугаю ее, а пугать ее совсем не надо.

РЕВЕРБЕРАЦИИ

Солнце уже совсем заходило, когда мы вошли в кафе. И я знал, что слишком надолго оставаться там нельзя, иначе мы вызовем подозрения, что мы с тобой одни без родителей. Мы подошли к длинной стойке и залезли на высокие стулья с пружинистыми сиденьями. Вокруг нас все сияло: и подставки под салфетки, и огромные громкие кофемашины, от которых шел такой едкий запах, и ложки с вилками, и даже лицо барменши, оно тоже сияло. Ты, Мемфис, сразу попросила цветных карандашей и бумагу и тут же их получила, а я попросил два стакана воды и сказал, мы ждем папу с мамой, они вот-вот придут и сделают нормальный заказ. Барменша улыбнулась и сказала: не вопрос, юноша. Единственный, кто был в кафе, кроме нас с тобой и барменши, – это пожилой дядька с круглым розовым лицом. Он стоял в нескольких футах от нас, весь одетый в синее. Он пил пиво из высокого стакана и хрумкал куриными крылышками, обсасывая косточки через свои лошадиные зубы. Я заметил, что тебе тоже хочется куриных крылышек, у тебя в глазах заблестели слезы и отчаянная решимость, как у птиц, когда они дерутся за место на ветках.

Но так рисковать мы не могли. Я сказал: ты, Мемфис, сосредоточься на своем рисунке, и тогда ты нарисовала девчачью фигурку и подписала «Сэр Фюс ин лав», а потом сказала, что это Сэйра влюбляется. Я не хотел исправлять твое правописание, потому что какая разница, если все равно на твой рисунок никто, кроме нас с тобой, и не посмотрит?

Дядька в синем пошел в туалет, а его тарелка с горой куриных крылышек осталась стоять на стойке. Барменша как раз отлучилась на кухню, и тогда я убедился, что нас никто не видит, и быстро протянул руку, схватил с дядькиной тарелки пару крылышек, и одно отдал тебе, а ты сначала зажала его в руке, а потом увидела, как я быстро объедаю свое, и давай тоже лопать. А когда мы объели все мясо с косточек, бросили их под стойку.

Тут пришла барменша с огромной чашей льда. Я взял со стойки пакетики с сахаром и насыпал нам в стаканы, а еще кучку пакетиков сунул себе в рюкзак, про запас. Вода была такая вкусная, такая сладкая, и мы с тобой так быстро опустошили свои стаканы, что мне вдруг стало стыдно тут же уходить. Ноги у меня стали тяжелые и неуклюжие от этой выпитой воды и еще от предательского вида куриных косточек под стойкой. Мы немного посидели в молчании, и я помог тебе с рисунком и обвел сердечком твою влюбленную Сэйру, а потом мы вместе нарисовали вокруг нее сияющие звезды и несколько планет. Но даже пока я раскрашивал планеты, в голове понимал, что нам нельзя еще дольше прикидываться, будто наши родители вот-вот придут.

Я почти совсем растерялся и чуть было не провалил все дело, но тут кое-что случилось, что оказалось нам на руку. Думаю, это ты притянула к нам везение. Мама всегда говорила, что ты родилась под счастливой звездой. Тот дядька по соседству с нами, с круглым розовым лицом и лошадиными зубами, вдруг встал и пошел к музыкальному автомату в углу. Думаю, он был пьяный, потому что долго возился у автомата, жал на кнопки и слегка покачивался из стороны в сторону.

Потом наконец из автомата послышалась песня – в ней-то и было наше везение. Это была одна из очень наших с тобой собственных песен, твоя и моя, одна из тех, у которой мы знали наизусть все слова и все вместе пели в машине до того, как мы потерялись, или все потерялись, или каждый сам по себе потерялся. Та песня была «Космическая странность», про астронавта, который выходит из своей капсулы и его относит далеко-далеко от Земли. Я знал, что мы оба знаем эту песню, и начал изображать ее, чтобы ты тоже в нее включилась. Я посмотрел на тебя и сказал: давай ты будешь майор Том, а я буду наземный контроль. Потом медленно надел воображаемые шлемы на тебя и себя и показал, что у каждого из нас в руках по космический рации. Наземный контроль вызывает майора Тома, сказал я в свою рацию.

Ты во весь рот заулыбалась, и я понял, что ты мгновенно сообразила, во что мы играем, как мгновенно соображала всегда. Остальные инструкции пелись в песне, а я только губами пропевал слова, глядя прямо на тебя, чтобы ты не отвлекалась на что-нибудь еще, потому что ты вечно отвлекалась на всякие мелкие мелочи и детали.

Примите свои белковые пилюли, сказал я. Надеть шлем, пропелось в песне, а потом десять, девять, восемь, начинайте обратный отсчет, двигатели запущены. Проверьте зажигание, спели мы с тобой вместе с песней. И пока шел обратный отсчет – семь, шесть, – я соскользнул со стула и начал пятиться спиной к двери, а смотрел по-прежнему на тебя и четко проговаривал губами «пять, четыре», и на счет четыре ты тоже начала слезать со стула с рисунком своей влюбленной Сэйры, три, два, потом один, и на счет один мы оба уже стояли на полу, и ты последовала за мной медленно, на цыпочках, и смотрела на меня широко открытыми глазами, как всегда смотришь на меня под водой. Иногда у тебя на лице бывают очень забавные рожицы. Ты изображала лунную походку, только не назад, а вперед, и во весь рот улыбалась.

В кафе никто ничего не заметил, ни розовый дядька, ни барменша, они разговаривали над стойкой, сдвинув головы, и едва не касались друг дружки носами. Мы уже достигли качающихся дверей, точно в момент, когда песня зазвучала громче, и тот, который наземный контроль, закричал в рацию, вызывая майора Тома. И я понял, что у нас получилось, когда я придержал тебе дверь и мы внезапно переступили порог и оба оказались снаружи, невредимые и свободные, на воле, не пойманные ни барменшей, ни дядькой, который поедал куриные крылышки, и вообще никем.

Мы с тобой были невидимы, как два астронавта в космосе, которые плывут в сторону Луны. А снаружи садилось солнце, и небо выкрасилось в розово-оранжевый цвет, и товарные поезда на путях сияли в солнечных лучах, очень красивые, и я во весь дух помчался через насыпь и вокруг состава, который стоял прямо напротив «Мэверик рума», и потом дальше, за пути, и хохотал во все горло, так что мой мочевой пузырь почти лопался от этой воды со льдом, которой мы с тобой напились. И я побежал дальше, через широкую улицу, потом по улицам поуже и поменьше, пока не добежал до зарослей кустарников, и там уже не было ни домов, ни улиц, ни вообще чего-нибудь, только кустарники и местами высокая трава. Я так бежал, потому что в голове все еще звучала наша песня, и я местами подпевал во все горло, пока мы с тобой бежали, как будто и правда плавал в пустоте, и звезды выглядели на сей раз странно, и мой космический корабль знал, куда ему лететь.

Я очень долго бежал во весь дух. И все еще выкрикивал, слышите ли вы меня, майор Том? И тут я оглянулся, а тебя позади-то и нет. Майор Том? – я прокричал много раз во все стороны. Но тебя нигде не было, вообще не было. Должно быть, я бежал слишком быстро для нее, сказал я себе. Я, должно быть, бежал слишком быстро, слишком уж быстро для ее маленьких ножек, я-то думал, ты бежишь следом за мной, а ты-то не бежала. Вот же, подумал я, временами от нее толку ноль, но это я понарошку так подумал, не всерьез. Наверное, ты опять отвлеклась на какую-то мелочь или глупость вроде камушка смешной формы или цветка фиолетовой окраски.

Тебя нигде не было. Я искал тебя, звал, кричал «майор Том», потом «Мемфис», много минут или даже часов, пока не заметил, что тени удлиняются, и я разозлился, подумал, может, ты от меня прячешься, а потом перепугался и стал винить себя, потому что представил, что ты упала и сейчас сидишь где-нибудь на земле вся зареванная и зовешь меня, а меня нет, и ты меня не можешь дозваться.

Я вернулся назад к кафе «Мэверик рум», где мы в последний раз были с тобой вместе. Но внутрь не пошел, а остановился поодаль, рядом с составом на рельсах, потому что на улице вокруг кафе стало много народу, мужчин и женщин, и все высокие, странные какие-то и не внушающие доверия. Немного погодя я забрался на крышу вагона, того, который еще до кафе сфоткал. Я забрался на крышу по одной из его боковых лесенок. Я знал, что на крыше вагона меня никто не увидит, какие бы человечески высокие они ни были.

Я открыл рюкзак и выложил несколько вещей, чтобы они составляли мне компанию. Я достал бинокль, швейцарский армейский нож и карту Континентальной водораздельной тропы, и стукнул по ней кулаком, и плюнул на нее, еще бы, ведь я по ней пошел и чего, спрашивается, добился? Что мы с тобой разлучились, вот чего, и таким дураком себя чувствовал, как будто сам по своей воле полез в западню и наплевал, что меня же предупреждали. Я засунул все вещи обратно в рюкзак. Что толку от них, зачем им лежать рядом со мной, все равно они мне не компания. С крыши вагона небо казалось совсем черным. На нем появились несколько звезд. Мне опять и опять вспоминалась песня об астронавтах, только теперь слова, что звезды выглядят странно, звучали как проклятие, которым нас с тобой прокляло небо.

Потерянные

БДЕНИЕ

Где ты, Мемфис? Поняла ты, что мы потерялись? Когда я в первый раз понял, что мы потерялись, то подумал, пускай даже ма с па никогда нас не найдут, мы хотя бы с тобой останемся вместе, и это по-всякому лучше, чем если мы никогда больше не станем одной семьей. Вот почему, пока мы с тобой все больше и больше терялись, я ни чуточки не боялся. Я даже считал за счастье потеряться. А теперь я потерял тебя, и все остальное уже не имело значения. Теперь мне даже хотелось, чтобы нас нашли. Но сначала я должен был найти тебя.

Только где же ты? Вдруг ты напугана? Вдруг поранилась?

Вообще-то ты была сильная и мощная, как река Миссисипи, которую мы видели в Мемфисе. Это я знал наверняка. Из-за этого ты и имя себе такое заслужила. Ты помнишь, как заслужила себе свое имя? Мы были в Грейсленде, в Мемфисе, штат Теннесси, в гостинице, там еще был бассейн в форме рациональной гитары, ну, типа гитары в песне «Грейсленд», ее еще ма с па громко распевали, слова-то они наизусть знали, даже пускай в ноты не попадали. Так вот, мы все лежали по постелям в той гостинице и уже потушили свет, и па давай нам рассказывать, как апачи заслуживали себе свои имена. Сказал, что дети получали имена, только когда немного взрослели и должны были сами заслужить себе имя, и имена давались им, типа, как подарок. Имена не составляли секрета, однако не позволялось, чтобы всякий встречный-поперечный не из семьи за просто так трепал их, потому что имя требовало к себе уважения, потому что было как душа человека, но также определяло его судьбу, так говорил па. Меня он назвал Быстрое Перо, и мне сразу понравилось, потому что имя звучало похоже на орла, а с другой стороны, на стрелу, а я очень любил две эти очень быстрые штуки, орлов и стрелы. Зато папе его имя дал я. Я считаю, что оно самое лучшее из имен, потому что основано на реальном человеке. Имя было Папа Кочис, и он его заслужил, потому что был единственный, кто знал о настоящих апачах, и знал о них много историй, и рассказывал нам, стоило только его попросить и даже когда мы не просили. А маму он назвал Счастливая Стрела, и я подумал, что ей оно здорово подходит, она и сама не возражала, так что, думаю, ей тоже так казалось.

Теперь ты. Ты, которая хотела взять себе имя или Гитара Плавательный Бассейн, но мы не позволили тебе такого имени, или Грейс Лендмемфис Теннесси, как пелось в песне. В итоге ты выбрала Мемфис, и вот поэтому ты сейчас зовешься Мемфис. Потом ма тебе еще сказала, что Мемфис когда-то был столицей Древнего Египта, что это был прекрасный и могущественный город на реке Нил, его покровителем был бог Пта, который сотворил весь мир просто силой своей мысли или воображения.

Но где, черт возьми, ты сейчас, Мемфис?

ВЫЧЕРКНУТЫЕ

Вот что ты должна знать о себе. Во время долгих переездов ты всегда запросто засыпала. Я закрывал глаза и тоже прикидывался, что сплю, и думал, что, если буду прикидываться долго, тоже смогу заснуть. То же самое ночью, неважно, где мы и как мы, ты зарывалась головой в подушку, засовывала в рот большой палец и как нечего делать засыпала. Зато я, как ни старался, большую часть ночей заснуть не мог и обычно просто лежал в постели и слушал ваши голоса, как они звучали весь день в машине, правда, они немного прерывались и доносились как бы издалека, типа как эха, только не очень хорошие.

Я никогда не мог засыпать еще с тех пор, как был очень маленький. Мама что только не перепробовала. Она научила меня воображать мое нутро. Говорила, к примеру, чтобы я представлял себе, как бьется мое сердце в темной внутренности моего тела. Или чтобы я представил себе туннель, весь темный, но что на том его конце я вижу свет, и чтобы я при этом воображал, как мои руки медленно превращаются в крылья и из кожи отрастают крохотные перышки, а глазами все время смотреть в туннель, и как только я его достигну, то засну и тогда смогу перелететь его насквозь и вылететь с другой стороны. Мама показала мне все эти приемы, и даже в самые худшие ночи я, когда проделывал их какое-то время, все-таки засыпал.

Но той ночью, когда я лежал на крыше вагона перед кафе и раздумывал, что вдруг ты там, внутри, среди всех тех незнакомцев, или что ты могла потеряться в пустыне и еще дальше уходила от меня, так вот, той ночью все было наоборот. Я не хотел засыпать, хотя глаза у меня сами собой закрывались. Крыша вагона служила мне хорошим наблюдательным пунктом, и я знал, что не должен уходить с нее, потому что я, конечно же, знал правило: когда двое людей потерялись, самое лучшее – это когда один остается на месте, а другой ходит и ищет его. Я подумал, что искать будешь ты, потому что ты, наверное, этого правила не знала. Так что, как мне ни хотелось пойти тебя искать, я оставался на крыше вагона, лежал на животе лицом к кафе, а руки скрестил на краю гондолы. Я снова нашел в рюкзаке книжку, потряс ее, чтобы снимки не остались между страниц, и попробовал немного почитать при свете фонарика.

А пока читал, заставлял себя думать, представлять и вспоминать. Мне требовалось понять, где у нас все пошло наперекосяк, где этот проклятый континентальный водораздел проклял и разделил нас с тобой. Я попробовал думать так же, как, я знаю, думала ты. Я размышлял, что бы делал я, если бы я был Мемфис и мы бы потеряли друг друга? Она же смышленая, думал я, даже хотя маленькая, так что план она придумает. Она ни за что не вернется в кафе, ни по какому. Не станет она подходить к взрослым, точно не станет. Но тогда где ты, Мемфис? Мне точно не следовало до утра сходить с места, а следовало время от времени поглядывать на неоновую вывеску с надписью «Мэверик рум». Мне следовало запастись терпением, не терять надежду и сосредоточиваться на чтении книжки о потерянных детях при свете фонарика, пока солнце снова не взойдет, и тогда мои мысли станут уже не такими мрачными и путаными, какими были той ночью.

(ЭЛЕГИЯ ДЕВЯТАЯ)

Прежде чем над грузовым двором разнесся первый сигнальный гудок, похожий на горн к побудке в лагерях, где он проходил подготовку, их провожатый уже был на ногах и в полной готовности. В ожидании гудка он разбудил семерых детей, одного за другим. Он расставил их, начиная с самых младших и заканчивая самыми старшими, на расстоянии в десять шагов один от другого вдоль путей. Поезд подойдет с третьим гудком, сказал он детям, и когда гудок взревет у них над ухом, то они должны стоять как вкопанные там, куда он их поставил, и про себя повторять наставления, которые он им дал. Поезд останавливаться не будет, предупредил он. Состав только слегка замедлит ход, переезжая с одних путей на другие. Так что стойте смирно и глядите на подходящий состав в направлении тормозного вагона, кабуза то есть, тот прицеплен к составу последним, втолковывал он им. Не болтайте, дышите медленно. Боковые лестницы есть только у гондол и крытых вагонов. Лестницы бывают и на некоторых вагонах-цистернах, но их следует избегать. Все это дети уже знали. Следите, чтобы ладони и пальцы не были потными, а руки не висели плетьми. Сначала дождитесь, пока самый крайний в цепочке запрыгнет на подножку, и тут же ловите взглядом следующий приближающийся крытый вагон или гондолу и высматривайте лестницу. Не спускайте с нее глаз, а как подъедет ближе, сосредоточьте взгляд на одном из поручней лестницы. Протягиваете руку, вцепляетесь в поручень и немного бежите рядом с поездом, но не очень близко к рельсам и плюющимся искрами вагонным колесам. Используйте набранную скорость и силу ног, чтобы оттолкнуться от земли, подпрыгнуть и уцепиться за поручень второй рукой, тут же складывайтесь внутрь и на руках подтягивайте себя на лестницу.

Большинство детей позабыли все эти подробности. Их провожатый сказал им, что будет стоять позади каждого, когда они один за другим будут хвататься за поручни боковой лестницы. И пробежит за каждым и каждого подтолкнет на лестницу, когда тот будет на нее запрыгивать, начиная с первого ребенка, самого младшего, и так с каждым до последнего седьмого. Оказавшись на лестнице, наставлял он их, они должны крепко вцепиться в поручни и стоять не двигаясь. Он запрыгнет на поезд последним, заберется на крышу вагона и, как только поезд наберет полный ход, пройдет по крышам по всему составу, от вагона к вагону, и спустится к каждому по лестнице, и поможет взобраться, и переведет на гондолу. Если кто-то замешкается, не сумеет все сделать как надо или упадет, отстанет от поезда, и привет.

И когда взревел третий гудок состава, они замерли, стоя каждый на своем месте, ощущая под ногами горячую щебенку, стараясь не думать, не вспоминать, не молиться. Но время двигалось быстрее, чем умели шевелиться и включаться их мозги, и поезд, тот тоже двигался быстрее. Первый, второй и третий ребенок уже стояли на подножках, а четвертый все никак не мог высмотреть лестницу. Он пропустил уже две и едва не пропустил третью, но их провожатый отвесил ему затрещину, и мальчик наконец встрепенулся. Он рванулся за лестницей с протянутыми руками, точно мокрая курица наперегонки с мотиком, как рассказывал потом остальным детям их провожатый. Пятый и шестой вскочили на поезд так же ловко, как первые трое, пускай их провожатый с такой силой шмякнул их о поручни, что они едва не отлетели назад на землю, ускорявшую бег внизу под ними.

И вот очередь дошла до седьмого мальчика. Он был среди них самым старшим и единственным, кто умел хорошо читать и считать. Пока их провожатый продвигался в его сторону, подсаживая на поезд остальных, седьмой мальчик в уме помечал их галочками, первый мальчик, второй мальчик, третий мальчик, и заодно читал непонятные слова на проплывающих перед ним вагонах: «масса с экипировкой», «брутто-вес», «допустимый вес», «грузовместимость контейнера», «с конца», «дюймов», «поверхности катания колесной пары», «тормозных колодок», «грузовместимость контейнера». Потом он заметил, что у четвертого мальчика дело не ладится и на поезд тот, похоже, не запрыгнет, и стал читать слова на вагонах вслух, вдрызг нарушая указания их провожатого: «вагон обмену не подлежит», «масса с экипировкой», «направляющие для контейнера обязательны!», «дюймов», «тип тормоза», «место для домкрата здесь», «место для домкрата», «перед разгрузкой открыть», «рычагом ручного тормоза только в тупике», «обменные вагоны». И чем ближе подходил к нему их провожатый, тем громче он читал эти непонятные слова: «исключен из инвентаря», «переездными площадками запрещается», «тележка H», «крупнотоннажных контейнеров», «тележка I», «площадь погрузочного помещения». Они звучали для него как слова из таинственной прекрасной книги: «направляющие контейнера», «удалить моечные отходы», «перед разгрузкой открыть», «крюк со стороны разгрузки», «направляющие контейнера». И когда наконец наступила его очередь, он различил подъезжающую, но пока смутно видимую боковую лестницу, продолжая читать: «газосброс не открывать», «при маневрах не толкать», «разгрузка», «срочный возврат», «авторежим». Теперь он выкрикивал слова во все горло, а их провожатый бежал за ним, орал, что он, черт побери, себе думает, а он в ответ читал новые и новые слова на боках вагонов: «калибровка», «срок службы», «загрузочные люки», «срок службы», «загрузочные люки». Он почти уверился, что ему не вскочить на лестницу, но внезапно раскинул руки, как простирающая новые крылья птица, «погрузочного», «контейнер», «с горки не спускать», «грузовместимость», «допустимая длина контейнера 20 футов», ухватился за поручень, вцепился в него, подался к нему всем телом, «штурвалы зафиксированы», «под загрузку», почувствовал сильный толчок в правую седалищную кость, «полезный объем», «арендован», «направляющие контейнера», подтянулся, мощно протолкнул себя вперед вопреки неожиданной центробежной силе, думая, но уже не проговаривая вслух последнюю выхваченную глазами надпись: «Остерегайся контактного…»