Текст книги "Архив потерянных детей"

Автор книги: Валерия Луиселли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

А эхо, которое отражалось от скал тем утром, когда мы зашли далеко в горы, было самое настоящее эхо, совсем непохожее на эха, которые мы слышали в том старом туннеле в городе. Тем утром па с ма разбудили нас ни свет ни заря и дали нам кукурузную кашу, я ее ненавижу, и печеные яблоки, их я люблю, а потом мы все взяли длинные туристические палки из корзины за домом и пошли по тропинке к ручью, потом медленно перевалили через гору, потом еще одну и, когда спускались со второй горы, увидели длинные плоские камни и немного на них полежали, потом посидели, а солнце поднималось все выше и сильнее палило нам на шляпы. Я достал из рюкзака фотоаппарат и попросил па встать, и он встал, и я сфоткал его, как он стоял в шляпе и курил, как он всегда курит, когда встревожен, лоб собрался складками, глаза смотрят куда-то вбок и как будто видят что-то уродливое, и как же мне хотелось знать, но я так и не узнал, о чем он думает или о чем всегда так тревожится. Потом я подарил ему этот снимок на память, так что не сохранил его для тебя, чтобы ты потом могла его рассматривать, за что я прошу у тебя прощения.

Потом мы снова уселись на камнях и поели сэндвичи с огурцами на намазанном маслом хлебе, ма их приготовила еще дома и теперь достала из своего маленького мешка, и она сказала, что разрешает нам снять наши тяжелые сапоги и посидеть босиком, пока мы едим. На какой-то момент я чувствовал счастье, что мы снова вот так, все вместе. А потом, пока мы ели, я заметил, что па и ма не разговаривают друг с другом, ничего друг другу не говорят, опять совсем не разговаривают, до того даже, что не просят, передай мне воды или дай мне еще один сэндвич. Когда наш Папа Кочис бывал не в духе, мы с тобой всегда ему говорили, закури сигарету, и он обычно так и делал. Потом от него плохо пахло, но мне нравился звук, когда он выпускал дым и как при этом жмурился. Ма говорила, он так хмурит брови, будто пытается выдавить мысли из глаз, и что так часто это делает, что в один прекрасный день мыслей у него вообще ни одной не останется.

А теперь они даже не смотрели друг на друга, вообще ничего такого за все время, пока мы ели, и я стал соображать, как это исправить, и решил, что надо пошутить или громко заговорить, потому что я хоть и люблю какие-то виды молчания, но такое, как у них, молчание ненавижу. Но я, как ни старался, не смог придумать никакой шутки, или смешных слов, или вообще чего-нибудь, что можно сказать громко, хотя бы просто так. Тогда я снял с себя шляпу и надел себе на коленку. И ломал голову, что бы такого сказать, как сказать и когда. Потом, пока я глядел на свою шляпу у себя на коленке, мне в голову пришло кое-что стоящее. Я посмотрел вокруг, убедился, что никто на меня не смотрит, схватил шляпу и ка-а-к подкину ее высоко, и она летела в воздухе, сначала вверх, потом вниз, она падала, потом катилась со склона, подпрыгивала на камнях, пока не застряла в кустах. Тогда я глубоко-глубоко вдохнул, скорчил расстроенное лицо и, притворившись, что сильно огорчился, заорал изо всех сил в воздух, как будто звал ее: «Шляпа!»

Тогда-то оно и случилось. Я выкрикнул «шляпа», и вы все обернулись ко мне, потом на гору за нами, потому что мы все вдруг услышали, как с горы к нам доносится «шляпа, ляпа, ляпа, ляпа», и мой голос отскакивал от скал вокруг нас, и все скалы повторяли «ляпа, ляпа».

Получилось как бы волшебство, добрые чары, потому что молчание между нами вдруг наполнилось улыбками, и я почувствовал, как в животе разрастается такое же чувство, которое, я знаю, бывало у нас у всех, когда мы мчались на велосипедах вниз по той крутой улице в сторону туннеля, который вел к реке, и теперь уже папа вдруг выкрикнул «эхо», а за ним и ма прокричала «эхо», и ты тоже прокричала «эхо», и вокруг нас множились и множились звуки эха, и горы кричали нам «эхо, эхо, эхо», и тогда я тоже заорал «эхо» и в первый раз услышал, как ко мне возвращается, прискакивает мое собственное эхо, такое громкое и четкое.

Папа отложил сэндвич и заорал: «Джеронимо!» И эхо откликнулось «онимо, онимо, онимо».

Мама прокричала: «Услышь меня!» И от горы к ней понеслось «меня, меня».

Тогда я крикнул: «Я Быстрое Перо!», и ко мне прилетело «перо, еро, еро».

А ты такая посмотрела вокруг, вроде как не понимаешь, в чем дело, и тихо так спросила:

Но где они?

Тогда мы давай один за другим вставать, все босиком на длинном плоском камне, и пробовали выкрикивать разные слова, вроде «Элвис» и еще слова вроде «Мемфис», «шоссе», «луна», «сапоги», «привет», «папа», «прочь», «мне десять лет», «мне пять», «ненавижу кашу», «гора», «река, чтоб тебя, тебя», «и тебя туда же, туда же, «попа, опа», «пукать», «самолеты», «бинокль», «чужак», «гудбай», «я тебя люблю», «и я тоже, тоже». А потом я заорал «а-у-у-у-у-у-у», а следом мы все дружно завыли, как стая волков, а потом па попробовал хлопать себя ладонью по губам и одновременно орать «о-о-о-о-о-о-о», и мы все принялись подражать ему, как будто были семья доисторических людей, а потом ма стала хлопать в ладоши, и ее хлопки принеслись к нам в виде «хлоп, хлоп, хлоп» или, точнее, «лоп, лоп, лоп». А когда мы уже не могли придумать, что еще прокричать, и у нас сбилось дыхание, мы снова сели на камень, трое из нас, потому что ты прокричала еще что-то, последнее, что придумала.

Но где ты, где ты, где ты?

А потом ты оглянулась на нас и уже шепотом сказала, что не видишь, где они, где они от нас прячутся? Па и ма посмотрели на тебя, не понимая, о чем ты, а потом на меня, ждали, чтобы я им перевел тебя. Я-то прекрасно понял твой вопрос и все им объяснил. Я всегда как бы стоял между ними и тобой, ну, или между нами с тобой и ими. Я сказал, по-моему, она думает, что кто-то засел по ту сторону горы и отвечает нам. Они оба закивали и заулыбались тебе, потом мне, а потом посмотрели друг на друга, пока все еще улыбались. Я объяснил тебе, Мемфис, что никого-то там нет, это просто наши собственные голоса. Врешь, сказала ты. Назвала меня вруном. Тогда я ответил, ничего я не вру, дурочка ты. И мама глазами наругалась на меня, а тебе сказала, это всего лишь эхо, детка. И папа тоже сказал, что это всего лишь эхо. Они-то не знали, а я знал, что такое объяснение тебе не подойдет, и потому сказал, помнишь, помнишь прыгающие шарики из той круглой машины в кафе, это где ты потом плакала? Да, сказала ты, я плакала, потому что тебе все время доставались разноцветные шарики, а мне нет, мне одни только пластмассовые жуковины. Не в том дело, Мемфис, а дело в самих шариках, ты помнишь, как мы потом играли ими во дворе кафе, бросали о стенку, а они отскакивали и мы их ловили? Тут ты уже меня слушала и сказала: да, помню я тот день. Наши голоса как те прыгучие шарики, сказал я, пускай сейчас ты не видишь, как они прыгают. Наши голоса отскакивают от горы, когда мы бросаем ими о гору, и это называется эхо. Врун, опять повторила ты. Ничего я не вру, он не врет, это правда, детка, это эхо, это и есть эхо, он не врет, я не вру, хором говорили мы тебе.

Иногда ты такая бываешь гордячка и такая упрямица, вот и сейчас никак не желала нам поверить. Ты встала, выпрямилась, серьезная-пресерьезная, на плоском камне, поправила свою розовую шляпу, одернула футболку, как будто собралась присягнуть знамени. Ты прочистила горло и приставила ко рту сложенные ковшиком ладони. Посмотрела на гору, как будто отдавала кому-то приказ, и набрала побольше воздуха. А затем, затем ты громко закричала «люди-и-и», закричала «ау, люди», закричала «мы здесь, здесь, здесь, Иисусе, бляха-муха, Христе, Христе».

ПТИЦЫ

Под вечер уже дома я помогал папе готовить обед. Мы во дворе готовили мясо на гриле. Папа кинул в гриль немного угля и поджег его, а я пошел на кухню достать из холодильника бизонье мясо, самое мое любимое. Еще помогал па тем, что держал поднос с мясом. Он один за одним накалывал куски на вилку и аккуратно выкладывал на решетку. Я стоял и все еще вспоминал эха, и все вокруг меня напоминало мне об эхах, которые мы слышали утром в горах, и папины движения туда-сюда, от подноса к решетке и обратно, и как огонь тихо потрескивал внутри гриля, и как над нами хлопали крыльями какие-то большие птицы, и даже твой голос из кухни, на кухне ты помогала ма заворачивать в фольгу овощи, заворачивать картошки, луковицы, чесночины и еще грибы, которые я ненавижу.

Я спросил у папы, похожи ли эха, которые мы слышали днем в горах, на эха в Каньоне Эха, о котором он нам рассказывал. Он сказал: да, но нет. В горах Чирикауа, в Каньоне Эха, сказал он, эхо еще громче и еще прекраснее. Там самое прекрасное эхо, такого нигде больше не услышишь, сказал он, а некоторые эха отдаются в скалах так подолгу, что если хорошенько прислушаться, то сумеешь расслышать даже голоса чирикауа, хотя они давно покинули те места. И Воинов-орлов? – спросил я. Да, и Воинов-орлов тоже.

Я немного поудивлялся, как такое возможно, а потом попросил ма и па объяснить мне поточнее, ну, типа, более профессионально, что такое эхо, мы тогда все вместе накрывали на стол, длинный деревянный стол во дворе, и мы туда носили из дома вилки, ножи, стаканы, воду, вино, соль, хлеб. Основы-то я понимал. Они сказали, что эхо – это запаздывание звуковых волн. Что это звуковая волна, которая возвращается после того, как произведешь звук и он отразится от поверхности. После их объяснения у меня все равно оставались еще вопросы, и я задавал их, спрашивал их еще и еще и, как мне кажется, слегка достал их, и тогда па сказал:

Кушать подано!

Мы расселись за деревянным столом, и папа решил произнести тост и по такому случаю разрешил нам с тобой попробовать вина, он капнул в наши стаканы совсем по чуть-чуть вина и налил много-много воды, чтобы смягчить вкус, как он объяснил. Он сказал, что в этой стране малышам обычно не позволяют пробовать вино, сказал, их вкусовые рецепторы совершенно угроблены пуританизмом, куриными палочками, кетчупом и арахисовым маслом. Но сейчас мы, малыши, на землях чирикауа-апачей, и потому нам позволено хоть чуть-чуть опробовать вкус жизни. Он поднял свой стакан и сказал, что Аризона, Нью-Мексико, Сонора, Чиуауа – это все прекрасные имена, но за этими именами стоят также прошлые несправедливости, геноцид, исход, войны и кровь. Он сказал, что хочет, чтобы мы запомнили этот край как край жизнестойкости и прощения и еще как край, где земля и небо неразделимы.

Он не сказал нам, как по-настоящему называется этот край, но я думаю, что Страна апачей. Потом он отпил глоток из своего стакана, и тогда мы тоже отпили по глотку из своих стаканов. Свой ты весь выплюнула на землю и сказала, что ненавидишь ее, эту виноводу. А я сказал, мне понравилось, хотя реально не так чтобы очень.

ВРЕМЯ

Мы быстро покончили с едой, потому что сильно проголодались, а мне так не хотелось, чтобы этот вечер кончался, вообще не кончался, пускай я знал, что он все равно закончится, как закончатся все наши вечера вместе, как только закончится эта поездка. Изменить это я никак не мог, но мог попробовать продлить хотя бы этот вечер, ну, как Джеронимо, он же имел власть над временем, чтобы растянуть его в ночь сражения.

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

Я решил позадавать им вопросы, хорошие такие вопросы, и тогда они забудут о времени. Тогда у меня получится растянуть время на подольше.

Сначала я спросил вас троих, о чем вы мечтаете вот прямо сейчас. Ты сказала: о фрутилуписе! Па сказал: мечтаю о ясности. Ма сказала: мечтаю, чтобы Мануэла нашла своих двух дочек.

Дальше я спросил у па с ма: какими вы были в нашем возрасте, что вы из того возраста помните? Папа рассказал грустную историю о том, что, когда был в нашем возрасте, его собаку переехал трамвай, и тогда его бабушка сунула собаку в черный пластиковый мешок и выкинула на помойку. Потом рассказал, что, когда был в моем возрасте, дела у него складывались уже лучше и он был директором детской газеты в том здании, где они жили. Он был главный ответственный за их походы по пятницам в магазин канцтоваров, где имелась машина под названием ксерокс, которая делала копии всего, что они в своей газете написали и нарисовали, и притом без всякого компьютера и вообще чего-нибудь. Однажды, сказал он, они ничего в свою газету не написали и ничего не нарисовали и потому просто клали на стекло ксерокса свои руки, потом прижимались лицами, потом ставили ноги, и машинка все это копировала, а когда на них никто не смотрел, один мальчик спустил штаны и уселся на стекло, и ксерокс скопировал его задницу. Мы с тобой так хохотали, я даже поперхнулся, потому что прямо перед этим глотнул виноводы и вся она пошла у меня через ноздри и больно жглась.

Потом наступила мамина очередь, и она вспомнила, что, когда ей было пять лет, как сейчас тебе, она сидела в гостиной со своей мамой и ее подругой, и там еще стоял большой аквариум, и в нем плавало много рыб, а она за ними наблюдала. В какой-то момент она обернулась и увидела, что ее мамы в гостиной нет, а сидит только ее подруга, и она спросила ее, где моя мама? А та ответила, твоя мама здесь, посмотри-ка, она превратилась в рыбку. И сначала мама пришла в восторг и давай гадать, какая из рыбок была ее мама, но потом она испугалась и стала думать, вернется ли моя мама, перестанет ли она когда-нибудь быть рыбкой? Потом прошло уже столько времени, что она начала плакать и просила маму вернуться назад к ней, и, думаю, она, пока рассказывала нам эту историю, сама так разжалобилась, что чуть не плакала, чего я совсем не хотел и поскорее спросил ее, что она делала в моем возрасте и какая игра была у нее самая любимая, когда ей было десять лет.

Она немного подумала и сказала, что в десять лет ее любимой игрой было забираться в заброшенные дома и исследовать их, потому что там, где она жила, по соседству было полно заброшенных домов. И больше ничего не сказала, хотя тебя распирало любопытство побольше узнать про те заброшенные дома. Например, водились ли в них привидения и застукал ли ее там кто-нибудь, типа полиция или родители? Но вместо того чтобы еще что-нибудь рассказать нам, она спросила, а вы двое, как вы думаете, какими будете, когда дорастете до нашего возраста?

Ты тут же подняла руку, типа хочешь ответить, а раз так, первой и отвечала. Ты сказала, думаю, к тому времени научусь читать и писать. И еще сказала, что у тебя будет или дружок, или подружка, но что ты никогда ни за кого не выйдешь замуж и тебе не придется целоваться языками, и я подумал, что это очень умно. А больше ты ничего не сказала, и тогда заговорил я. Я сказал, что буду много путешествовать, и у меня будет много детей, и я буду каждый день готовить им бизонье мясо. По профессии я буду астронавт. А в виде хобби буду документировать разные вещи. Я сказал, что буду документатрлист, я нарочно сказал это слово скороговоркой, и, думаю, па услышал «документатор», а ма – «документалист», и оба они не были против.

ОБОСНОВАННЫЕ ОПАСЕНИЯ

Той ночью, когда все заснули, а я заснуть не мог, я тихонько вылез из кровати, взял с холодильника ключи от машины и вышел во двор. Прошел через веранду, спустился к машине, открыл багажник и стал впотьмах искать коробку ма. Мне хотелось прочитать, что дальше случится с потерянными детьми в той красной книжке, но на этот раз я хотел читать вслух и записывать себя на диктофон, как вчера ма. Мне не хотелось перерывать всю коробку в поисках маминого диктофона, и тогда я решил, что заберу из багажника всю коробку. И уже возвращался с ней в дом, когда вспомнил, что ма обычно держит диктофон не в коробке, а в бардачке. Я снова пошел к машине, открыл пассажирскую дверцу, поставил коробку на сиденье и стал искать в бардачке. Там-то диктофон и лежал. И еще большая карта ма. Я взял и то и другое, диктофон и карту, приподнял крышку коробки ровно настолько, чтобы просунуть их внутрь и не нашуметь, и на цыпочках пошел с коробкой обратно к дому, зашел внутрь и прокрался в нашу спальню. Ты, Мемфис, крепко спала и храпела, как старый старикашка, и опять заняла всю кровать. Я поставил коробку на пол, отодвинул тебя на твою сторону со всей моей осторожностью и включил только слабенькую лампочку при кровати, чтобы не разбудить тебя. Ты перестала храпеть и перевернулась пузом кверху. Потом рот у тебя приоткрылся, и ты снова захрапела. Я залез на свою сторону кровати и сел, а коробку поставил перед собой.

Очень-очень аккуратно я открыл крышку. Вынул карту, вынул диктофон и красную книжку с моими снимками между страниц и положил все это на прикроватную тумбочку прямо под лампу. И уже совсем приготовился закрыть крышку и почитать, но тут на меня что-то нашло, сам не пойму, что это было. Типа, чувство, что надо заглянуть, что там еще в этой коробке, что мне надо посмотреть, что это за вещи, я же знал, что они всегда лежали там, под маленькой красной книжкой, и что мне не разрешается их трогать, вот я и не трогал и не смотрел. А сейчас-то меня никто не видел. И я мог вволю покопаться в коробке и рассмотреть все, что в ней лежит. Главное, потом все сложить так, как лежало, и ма ни за что ничего не заметит.

Я начал выкладывать вещи из коробки одну за другой, не торопясь, и старался раскладывать их на постели в таком же порядке, в каком они были в коробке, чтобы потом так же уложить их обратно. Первую вещь с самого верха коробки я положил в левом дальнем углу кровати, где ноги, он был с моей стороны; вторую вещь положил рядом с первой, рядом со второй положил третью, потом четвертую.

Ну и фигни всякой там было, не думал, что столько. Куча вырезок и заметок, фотографии и еще несколько кассет. Еще папки, свидетельства о рождении и другие официальные бумаги, карты и несколько книжек. Я выкладывал их вещь за вещью на постели. Скоро мне пришлось вставать и обходить кровать, чтобы положить очередную вещь рядом с предыдущей, иначе я не дотягивался. Кончилось тем, что я занял вещами из коробки всю постель, и даже если я не хотел ни одну класть на тебя, а то вдруг ты заворочаешься между простынями и нарушишь мне весь порядок, скоро свободного места не осталось и, делать нечего, пришлось разложить несколько карт и книжек прямо на тебе.

Потом я какое-то время просто ходил вокруг кровати и рассматривал вещи из коробки ма, ходил туда-обратно кругами, пока голова у меня не пошла кругом от чувств. Наконец я взял папку с надписью «Докладные о смертности среди мигрантов» и раскрыл ее. В ней лежали отдельные листы бумаги со сведениями, и я стал их просматривать и старался понять, о чем в них говорилось, но не смог, слишком много было цифр и сокращений, и меня сильно доставало, что смотрю, а ни фига не понимаю. Я решил сосредоточиться на картах, потому что знал, что карты я хотя бы умею хорошо читать. Я взял самую верхнюю, что лежала на твоих коленках, а может, на ляжках, поди разбери под простыней-то. Странная это была карта. Как и всякая карта, она изображала пространство, но на нем были сотни маленьких красных точечек, и это были не города, потому что одни точечки налезали на другие. Я посмотрел в легенду карты и понял, что ими помечены места, где умерли люди, точно в том месте, где точка, и меня затошнило, а может, захотелось закричать и разбудить ма с па и спросить их, как это так, но, понятно, ничего такого я не сделал. А просто глубоко задышал. Вспомнилось, как ма с па складывали пятисоткусочный пазл, как они ходили вокруг обеденного стола в нашей старой квартире, такие серьезные, озабоченные, но при этом хорошо держали себя в руках, и я решил, что тоже должен держать себя в руках, когда стою над вещами, которые лежали разложенные на нашей постели.

Потом взял другую карту, похожую на первую, она лежала прямо у тебя на животе. На ней тоже было много красных точечек, и я хотел пропустить ее, так тошно мне от нее было, но тут я сообразил, что она изображает точно те места, куда мы сами едем в Стране апачей. На карте не было названий большинства мест, зато я вычислил Драгунские горы на западе. Потом нашел горы Чирикауа на востоке, где был Каньон Эха. А между двумя этими горными цепями лежала огромная сухая долина, и на ней – высохшее озеро Уилкокс-Плайя, хотя самого названия на карте не было. Папа много раз показывал мне другие карты этой же части Страны апачей, показывал, что на них где находится, и говорил, как что называется. А мне велел повторять за ним названия, особенно самых важных мест в его историях про апачей, например Уилкокс, Сан-Саймон, Боуи, пики Дос Кабесас и Каньон Скелета. И теперь я гордился собой, что хорошо ориентируюсь в Стране апачей, хотя еще ни разу не бывал в ней. На карте у ма, например, хотя на ней не было названий, мне удалось, как я считаю, отыскать город Боуи на севере большой сухой долины, прямо на железнодорожной линии, это где Джеронимо и его люди сели на поезд, когда окончательно, уже насовсем сдались. Еще я нашел Каньон Скелета, юго-восточнее гор Чирикауа, это где захватили Джеронимо и его людей до того, как посадить на тот поезд в Боуи, и, конечно, нашел пики Дос Кабесас, где и сегодня разгуливает призрак вождя Кочиса.

Потом я заметил, что на этой карте прямо посередине долины между Драгунскими горами и горами Чирикауа ма поставила ручкой XX и вокруг этих двух иксов провела большой круг. Эта карта была единственная, где ма что-то пометила. Я стал думать, что бы это могло значить. Думал довольно долго и среди всех возможностей, которые у меня придумались, я выбрал вот какую: мама поставила эти два икса, потому что была уверена, что там кто-то из потерянных детей. Двое детей, иксов-то ведь два, XX.

Потом до меня дошло, что, наверное, два эти Х обозначали двух девочек, о которых часто говорила ма, дочек Мануэлы, которые пропали. У мамы чутье хоть куда, недаром же она Счастливая Стрела. Значит, если она собиралась искать их там, они там, наверное, и были, ну, или где-нибудь поблизости. И вдруг меня осенила мысль, вернее, прямо-таки взорвалась у меня в голове, но это был добрый взрыв. Если девочки все еще там, мы, наверное, могли бы помочь ма отыскать их.

ЭЛЕКТРИЧЕСТВО

И вот что я решил. На следующее утро, пока ма и па еще будут спать, мы с тобой уйдем. Мы будем идти столько, сколько сможем пройти, как шли те потерянные дети, даже если нам тоже грозит потеряться. Мы с тобой найдем поезд, залезем на него и поедем в Страну апачей. Мы с тобой пойдем в ту большую долину, где ма обвела кругом те два крестика. И будем там искать потерянных девочек. Если нам повезет найти их, мы все вместе пойдем в Каньон Эха, па же столько раз повторял, что если мы там потеряемся, то нас легко найдут благодаря тамошним громким эхам. А если не найдем девчонок, все равно пойдем в Каньон Эха, если верить карте ма, это не так-то далеко от места, где она поставила свои два Х. Конечно, я понимал, что потом мне за это как следует влетит. Ма с па страшно рассердятся, когда поймут, что мы сбежали. Но очень быстро переживать они начнут еще больше, чем сердиться. Ма станет думать о нас так же, как думает о тех потерянных детях. Думать все время и всем сердцем. А па сосредоточится на поисках наших с тобой эх, вместо всех других эх, за которыми так гонялся. Здесь-то и начнется самое главное, понимаешь, если мы тоже будем потерянными детьми, нас надо будет снова найти. Ма с па придется найти нас. Я-то точно знаю, что они нас найдут. Я им даже карту нарисую с маршрутом, как мы с тобой, наверное, пойдем, так что они нас в конце концов найдут. И этим «в конце концов» будет Каньон Эха.

Зря я, придурок, нарушил обещание и заглянул в коробку ма. Зато я наконец-то понял кое-какие важные вещи после того, как посмотрел все, что лежало в коробке, понял их всем моим сердцем, а не только головой. Хотя голова у меня тоже шла кругом. Но в конце-то концов я все понял, и это главное, ведь теперь я могу все рассказать и тебе тоже. Я наконец-то просек, почему ма только и делала, что все время думала и говорила про всех потерянных детей, и почему казалось, что она день за днем все дальше отодвигается от нас. Потерянные дети, все они значили настолько больше, чем мы с тобой, Мемфис, значили гораздо больше, чем все прочие дети, каких мы с тобой знаем. Они были как те папины Воины-орлы, и, может быть, даже еще отважнее и сообразительнее. И к тому же я наконец-то понял, что нам с тобой сделать, чтобы у всех у нас все повернулось к лучшему, чем сейчас.

ПОРЯДОК + ХАОС

Я так взволновался своим планом, что чуть было не перебудил всех вас, так меня распирало поделиться с вами моим планом, но, конечно, этого не сделал. А стал глубоко и медленно дышать, чтобы сохранять спокойствие. Я сложил все вещи ма обратно в ее коробку в том же порядке, ну почти, потому что ты повернулась на бок и кое-что немного перепуталось.

Прежде чем закрыть коробку, я положил на ее крышку как опору лист бумаги и нарисовал карту моего спланированного маршрута. За основу я взял карту, где ма нарисовала XX и круг. Сначала я простым карандашом начертил карту. Потом красным прочертил маршрут, которым мы с тобой пойдем. А потом синим начертил маршрут, которым, как я думал, могли идти потерянные дети из книжки ма. И оба эти маршрута, красный и синий, встречались в точке, которую я пометил большим Х, нарисовал карандашом примерно в том же месте, где ма на своей карте поставила XX.

Когда я закончил чертить карту, я посмотрел на нее и погладил своих бабочек в животе. У меня получилась реально очень хорошая карта, лучшая из всех, какие я чертил. Я положил ее в коробку ма поверх всего, что там лежало, прямо на ее карту с двумя XX. Я знал, что там-то она точно найдет ее. Прежде чем закрыть коробку, я подумал, что, наверное, мне стоило бы еще оставить записку на случай, если они не очень поймут мою карту, хотя мне самому все на ней было довольно ясно и понятно. Я отклеил пустую клейкую бумажку между страницами одной книжки, она называлась «Врата рая», и написал короткую записку, в рассказах так писали в старых телеграммах, типа, ушли искать потерянных девочек, встретимся позже в Каньоне Эха.

Но надо было еще унести коробку обратно в багажник, что я и сделал. Я прокрался на двор к машине, открыл багажник и положил коробку на ее место. А когда шел обратно, у меня было такое чувство, как будто я наконец стал почти совсем взрослым.