Текст книги "Архив потерянных детей"

Автор книги: Валерия Луиселли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

Как только я снова овладеваю собой, муж выпускает меня. Мальчик следит в бинокль за самолетом, а самолет выруливает на взлет. Не знаю, что сейчас думает мальчик, как объяснит себе, почему я позволила закатить истерику у него на глазах, какой эта сцена ему запомнится. Я порываюсь закрыть ему рукой глаза, как до сих пор иногда делаю, когда мы вместе смотрим определенного сорта фильмы, хотя он теперь взрослее. Но бинокль и так уже слишком приблизил к нему мир, мир, который уже спроецировался в его душе, – так от чего мне его теперь защищать, как защищать, для чего? Единственное, что я могу сделать, так это позаботиться, чтобы звуки, которые запоминаются ему сейчас, звуки, которые наслоятся на этот момент и навсегда ему запомнятся, свидетельствовали бы, что он был не один в этот тяжелый день. Я подхожу к нему сзади, обхватываю рукой и говорю:

Доложите, что видите, наземный контроль.

Космический корабль двигается на стартовую позицию, отвечает мальчик, включаясь в игру.

Окей. Что еще?

Астронавты заняли свои места на борту корабля.

Хорошо.

Готовность к запуску.

Хорошо. Что еще?

Персонал покидает стартовую площадку. Топливные магистрали продуваются азотом. Включаются бортовые системы управления и источники питания.

Еще? Что еще?

Постой, ма, ну правда, не знаю я, что еще.

Нет, знаешь. Смотри внимательно и рассказывай все. Мы все на тебя полагаемся.

На какой-то момент мальчик отнимает от глаз бинокль, смотрит на меня, потом на своего отца, тот снова высоко держит свой микрофон-удочку, потом на свою сестру, все еще спящую в машине, потом снова в бинокль. Глубокий вдох, и теперь голос звучит уверенно и твердо:

Заправочно-дренажная мачта отведена. Предполетная проверка бортовых систем. Шестидесятисекундная готовность. Система разрешения запуска поворачивает ключ на старт. Тридцатисекундная готовность. Отвод жидкого кислорода завершен, дренажные клапаны закрыты. Десять секунд. Проверка системы зажигания. Девять, восемь, семь. Подача топлива в главный двигатель. Шесть, пять, четыре. Зажигание главного двигателя. Три, два, один, старт…

Что дальше? – спрашиваю я.

Все. Отрыв.

Что еще?

Плохо видно, не резко. Корабль в полете, высота и скорость растут, но резкость не наводится, я не могу.

Мы видим, как самолет исчезает в необъятной синеве неба – взмывает в вышину, летит и тает, летит все дальше и дальше в небо, уже тронутое легкой дымкой облаков. Скоро самолет будет пролетать над безлюдными городами, над равнинами, над бесконечными раковыми опухолями промышленных зон, над реками и лесами. Микрофонная удочка мужа все еще уставлена вверх, можно подумать, здесь еще осталось что записывать. Конец всему, настоящий конец никогда не наступает с последним поворотом ключа, с внезапно захлопнутой дверью, он больше сродни атмосферному изменению, облакам, заволакивающим небо тучам – он скорее как протяжный стон, чем как резкий хлопок.

Сколько уже времени я ломаю голову, что сказать нашим детям, как преподнести им историю. А сейчас, пока я слушаю, как мальчик описывает этот момент, историю всего, что мы видим своими глазами и как мы видим все это через его восприятие, во мне постепенно зарождается и крепнет ясность. Ясность, что эта история переживет нас в той версии, в какой видится мальчику, что она сохранится и будет передана дальше в его пересказе. Это ему потом пересказывать нашу историю, как мы однажды были семьей, как пересказывать и все другие истории, в том числе о потерянных детях. Он все понял куда лучше меня и лучше остальных. Он слушал все, он смотрел на все – в прямом смысле, сосредоточенно, раздумчиво, – и мало-помалу его ум сорганизовал весь окружающий нас хаос в стройный мир.

Единственное, что родители могут дать своим детям, так это крупицы знания: обрезать ногти надо вот так, вот что такое истинная теплота объятий, волосы распутывать надо вот так, а вот так я тебя люблю. Дети же взамен дают своим родителям нечто менее конкретное, но в то же время намного большее и долгоиграющее, своего рода кураж, стимул объять жизнь целиком, самим познать ее и тогда уже попытаться растолковать ее детям, передать им знание жизни «с принятием и без враждебности», как написал однажды Джеймс Болдуин[82]82
  Джеймс Артур Болдуин (1924–1987) – американский романист, публицист, драматург, активный борец за права человека, отчасти последователь Мартина Лютера Кинга.


[Закрыть], но также с определенной яростью и неукротимостью. Дети принуждают родителей выбираться в мир, искать конкретный импульс, горящий взгляд, ритм, правильный способ рассказывать истории, зная, что ничего-то истории не исправляют и никого не спасают, но, возможно, делают мир более многогранным и одновременно терпимым. А иногда, хотя бы иногда, более прекрасным. Истории – это способ вычитать будущее из прошлого, единственное, что помогает, обернувшись назад, обрести ясность.

Мальчик по-прежнему шарит своим биноклем в опустевшем небе. И тогда я снова спрашиваю его, на сей раз шепотом:

Наземный контроль, что еще видите?

Часть II. Реконструкция

Депортации

ОТЪЕЗД

Вызываю майора Тома.

Проверка связи. Раз, два, три.

Вызывает наземный контроль. Делай как я, майор Том!

Это история нас с тобой и потерянных детей, от начала до конца, и я буду рассказывать ее тебе, Мемфис.

Мы были там, а потерянные дети сели в самолет и исчезли в небе. Я их искал в мой бинокль, но ничего больше не увидел и маме так и сказал. Ты тоже мало что увидишь на снимке, который я сделал перед тем, как самолет взлетел. А важные вещи, которые тогда случились, они случились уже после того, как я сделал снимок, уже когда он проявлялся в темноте, внутри маленькой красной книжки, где я храню свои снимки, внутри коробки, а коробка была в машине, где ты тогда спала.

А что тогда случилось, это чтоб ты понимала, что к чему, и тоже видела бы все, как видел я, когда посмотришь на этот снимок как-нибудь потом, так вот, там были потерянные дети, и они строем вышли из ангара, и все были очень тихие и смотрели себе под ноги, так еще смотрят дети, когда им выходить на сцену и на них нападает сценический страх, но, конечно, во много раз хуже. Их всех завели в самолет, и я смотрел на все это в бинокль, изо всех сил прижимал его к глазам. Тогда ма давай ругаться на солдат, а потом она кричала так, как я никогда раньше не слышал, чтобы она так кричала, а потом она только дышала и больше ни слова не говорила. Я как мог наводил резкость, а потом пришлось снова подстроить резкость, это когда самолет медленно поехал на взлетную полосу. Потом он начал разгоняться и взлетать, и следить за ним стало еще труднее, а потом я уже совсем не мог отыскать его в небе, он летел и таял, летел все дальше и дальше в небо. Я еще сильнее притискивал к глазам кружки окуляров, как делаешь, если хочешь заткнуть уши, только я затыкал не уши, а глаза. Пока в конечном счете не отлепился глазами от бинокля, потому что смотреть стало совсем не на что, а самолета в небе уже и след простыл. Он исчез, и дети исчезли вместе с ним. Что в тот день происходило, не называется отъездом или переездом. А называется депортация. И мы ее документировали.

СЕМЕЙНЫЙ ЛЕКСИКОН

Наш па официально назывался документалистом, а ма – документатором, и в чем разница, очень мало кто понимает. А разница, к твоему сведению, такая, что документатор больше как библиотекарь, а документалист, тот вроде химика. Но оба они по большому счету занимались одним и тем же: от них требовалось искать звуки, записывать их, сохранять записи, а затем соединять и монтировать, чтобы из них получались истории.

Истории, которые рассказывали их записи, хоть и были звуковые, но совсем другие, чем аудиокниги, которые мы слушали в машине. Аудиокниги – это все придуманные истории, они для того, чтобы коротать время, на худой конец просто занимать его, чтобы не помереть со скуки. «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью…» – так каждый раз говорили динамики у нас в машине, стоило только ма включить радио, когда к нему был подключен ее телефон. Я выучил наизусть эти слова и произносил вслух, когда они начинали звучать в машине, а ты иногда вынимала изо рта свой большой палец и громко повторяла их вместе со мной, у тебя прекрасно получалось подражать голосу, который их читал. И мы договаривали эти слова до конца уже сами, если ма на полуслове выключала запись и голос в динамиках не успевал их дочитать, мы с тобой хором договаривали за него: «…он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку – проверить, дышит ли. А ма нажимала на «Стоп» и искала аудиокнигу «Повелитель мух» или включала радио, а иногда музыку.

Но когда мы вернулись в машину после того, как улетел самолет с детьми, ма вообще не стала включать аудиосистему. Они с па ехали на передних сиденьях, мы с тобой, как всегда, на заднем. Она развернула свою измятую уже карту, а па сосредоточился на дороге. Мы неслись на большой скорости, как будто убегали от чего-то, что за нами гналось. Все молчали, и было очень тихо. Это выглядело, как будто мы были совсем потерянные. Не в смысле, что я это видел глазами, я просто знал – так еще бывает, когда только-только проснешься и уже знаешь что-то такое, а объяснить это не можешь, потому что в голове со сна еще туман. И объяснить, как это получается, невозможно, но, думаю, в один прекрасный день ты поймешь, о чем я.

Когда мы уже довольно далеко отъехали от того аэродрома в Розуэлле, где потерянных детей на самолете услали неизвестно куда, я спросил у па, что будет дальше. Ты еще спала, а я хватался за спинку папиного водительского сиденья и старался придвинуться к нему как можно ближе, хотя мне сильно жал ремень безопасности. Я ждал, что па что-нибудь скажет, ждал и ждал, как будто все еще рассматривал что-то в бинокль, а на самом деле ждал, чтобы он что-нибудь сказал. Па держал руль обеими руками и щурился на дорогу, как он всегда щурится. И молчал, как почти всегда молчит.

Я спросил у ма, как она думает, что будет с теми детьми в самолете. Она ответила, что не знает, но сказала, что если бы этих детей не поймали, как их поймали, то они бы распределились по стране, и, как всегда, показывала мне с пассажирского сиденья большую карту и возила по ней пальцем, как будто рисовала им. Они бы все нашли куда податься, сказала она. А когда я спросил, куда бы они подались, она сказала, что не знает, куда конкретно, не знает, в какие точки на карте, но все равно они бы все где-нибудь устроились и жили бы в разных домах с разными семьями. И в школу ходили бы? – спросил я. Да. И в парки, и по другим местам? Да.

Когда-то мы тоже каждое утро ходили в школу с родителями, а родители ходили на работу, но потом всегда забирали нас и иногда днем водили в парки, а по выходным мы вместе катались на велосипедах вдоль большой серой реки, хотя ты всегда сидела в детском креслице и педалей не крутила и в какой-то момент всегда засыпала. В те времена мы все время были вместе, даже если были кто где, потому что в те времена мы все жили внутри одной и той же карты. Мы перестали жить внутри этой карты, когда отправились в поездку, и хотя в машине мы все время сидели близко-близко друг к дружке, чувствовалось, что мы не вместе, а наоборот. Па все время смотрел вперед на дорогу. Ма все время смотрела в карту у нее на коленях и называла нам места, где мы остановимся, Литл-Рок там, Босуэлл, а теперь вот Розуэлл.

Я задавал ма вопросы, и она мне отвечала. Откуда шли дети и как они сюда добирались? А она сказала, что я и сам теперь знаю, что они ехали на поезде, а до того прошли много миль подряд – и шли так долго, что поранили ноги и их пришлось потом лечить. И что они перешли через пустыню и не погибли, и что им приходилось прятаться от плохих людей и принимать помощь от людей получше, и что они преодолели весь этот путь, чтобы найти своих родителей, а может, кого-то из своих братьев и сестер, которые уже живут здесь. Но вместо этого их всех переловили и засунули в самолет, чтобы вывезти их, сказала она, чтобы стереть их со здешней карты, это вроде метафора такая, но при этом не совсем метафора. Потому что они и правда исчезли.

Потом я спросил ма, почему она так злится, вместо того чтобы расстраиваться, и на это она вообще ничего мне не ответила, зато па в конце концов кое-что сказал. Он сказал, хватит тревожиться, это больше не имеет значения, все уже кончилось. И тут заговорила ма. Она сказала, да, в точности так. Сказала, что потому так злилась, что иногда все так и заканчивается и никто потом даже не почешется. Я понял ее, когда она все это сказала, потому что тоже видел, как исчезал самолет с детьми, и видел имена на надгробиях на кладбище апачей, а потом их имена на моих снимках исчезли, и еще я смотрел в окно, когда мы проезжали разные места, например Мемфис. Нет, Мемфис, не тебя, а город Мемфис в штате Теннесси, где я видел старую-престарую старушку, совсем как скелет тощую, и она тащила ворох картона, и кучку детей видел, без пап и мам, одних, они сидели на матрасе на пустыре у дороги.

Я подумал, надо сказать ей, что да, я тоже понимаю, о чем она, и тоже злюсь, как она и как папа, но у меня не получилось все это высказать, я не мог найти подходящих слов и вместо того напомнил им, что мы собирались в Музей НЛО, сейчас, они ведь обещали. На это они промолчали, типа, не слышали меня, типа, я им муха надоедливая и жужжу на заднем сиденье от нечего делать. И я тогда еще раз им повторил, что думаю, мы должны пойти в Музей НЛО, потому что только взгляните на мою сестру, сами видите, ее тоже нужно посадить в космический корабль и вернуть в космос, как тех детей на самолете, потому что, смотрите, она же пришелец, и тут ма обернулась, вид у нее был разъяренный, и она собиралась отругать меня как не знаю что, а потом она увидела, как ты спишь, широко раскрывши рот, и слюни у тебя текут, и голова набок свисла, и вид у тебя чисто как у марсианки, и она улыбнулась немного через силу и сказала, ну да, может, ты и прав.

СЕМЕЙНАЯ ФАБУЛА

Пока мы не поехали в эту поездку, я, если напрягусь хорошенько, вспоминаю, что па и ма обычно много смеялись. Когда мы въехали в нашу квартиру и зажили вместе и еще мало знали друг дружку, мы часто вместе смеялись. Пока мы с тобой были в школе, па и ма делали какую-то длинную звукозапись, как люди говорят на разных языках, какие только были в нашем городе. Дома они иногда прослушивали некоторые записанные ролики, и как только это начиналось, ты, Мемфис, сразу бросала делать то, что делала, чем бы ни занималась, и выходила на середину гостиной поближе к динамикам. И сразу делалась такая важная, прочищала горло и давай подражать записанным голосам и тоже произносить какие-то иностранные слова, так, бессмыслицу какую-то, зато ужасно похоже, умора. Ты вообще была мастерица подражать, даже когда еще совсем кроха была. А па с ма за тобой подсматривали с кухни, из-за угла, и, как ни старались изо всех сил сдержаться и даже руками зажимали рты, потом всегда начинали смеяться. А ты, как их застукаешь или услышишь их смех, всегда сердилась, потому что думала, это они над тобой смеются.

Потом ты наконец проснулась в машине и, конечно, сразу же спросила, приехали ли мы уже в Музей НЛО, а я тебе сказал, что мы уже съездили туда и оказалось, что музей закрыт на лето, но что сейчас мы едем в другое место, куда круче, потому что там раньше жили папины апачи, и это было самой настоящей правдой, и ты согласилась, правда, не сразу, потому что тебе надо было привыкнуть к нашему новому плану и ты поначалу дулась.

Ма смотрела в свою карту и спросила нас, хотим ли мы остановиться в ближайшем городке, он назывался Ла-Лус, или хотим ехать без остановок до другого города, он дальше и называется Трут-ор-Консекуэнсес. Мы с тобой проголосовали «за» против них двоих, чтобы ехать только до ближайшего городка Ла-Лус. В итоге было решено без остановки ехать до Трут-ор-Консекуэнсес. Когда я стал возражать и жаловаться, па сказал, что таковы правила и это называется демократия.

НАЛИЧНОЕ ИМУЩЕСТВО

У меня с собой был швейцарский армейский нож, бинокль, электрический фонарик, маленький компас и фотоаппарат поляроид. У па был шест с микрофоном, который все записывал, у ма – маленький портативный диктофон, который записывал только какие-то одни звуки, по большей части те, что вблизи. Еще у них были антенны-цеппелины и еще какие-то штуки, не знаю точно, для чего они. Когда мы останавливались в очередном мотеле, па часами просиживал на полу и распутывал свои провода и ждал, пока перезарядятся батарейки в его маленьком рекордере. Потом делал записи в маленькой книжечке, он ее всегда в кармане носил, надевал на голову огромные наушники и шел на парковку с поднятым кверху микрофоном. Иногда он разрешал мне пойти с ним и помогать ему носить аппаратуру. А ты оставалась в номере с ма, и чем вы там занимались, я не знаю. Может быть, она расчесывала тебе волосы, они у тебя вечно спутывались, совсем как па распутывал свои провода. А мы с па были на улице и очень занятые записыванием звуков. Хотя реально почти все, что мы записывали, были звуки проезжающих мимо машин и ветра, и я никак не мог понять, что он будет потом делать с этими звуками, для чего они вообще. Однажды я решил, типа, пошутить и такой спрашиваю, ты что, правда записываешь звуки скучищи, я-то ждал, что он рассмеется, а он не рассмеялся.

КОВАЛЕНТНОСТЬ

Ты постучала в стекло и сказала:

Тук-тук!

Кто там? – спросили мы хором.

Холодный.

Кто холодный?

Оружие холодное!

Ну и шутки ты шутила, во всей Вселенной хуже не найти какие, смысла в них никакого, но па и ма до сих пор притворялись, что им очень смешно, и фальшиво смеялись.

Мамин притворный смех звучал «ха-ха-ха».

У папы больше походило на «хе-хе-хе».

Я вообще молча изображал, что мне смешно, похлопывал себя по животу, типа, как в мультиках без звука.

А ты, ты тогда еще не умела фальшиво смеяться.

Пускай ты не умела смешно шутить, пускай плохо читала, вечно то буквы пропускала, то путала B с D, а о правильно писать вообще не говорю, иногда ты такое могла выдать, реально остроумное. Однажды мы с тобой подхватили простуду, и ма дала нам какое-то лекарство от гриппа, от которого нам еще больше поплохело. А потом ма такая спрашивает нас, как вам теперь, получше? Я-то ничего другого не придумал, кроме как слово «хуже», зато ты все хорошенько обдумала, а потом сказала: «Я чувствую себя затравленной».

ОСНОВОПОЛАГАЮЩИЕ МИФЫ

Мы наконец-то дочухали до этого Трут-ор-Консекуэнсеса, я подумал еще, что за кретинское название. Ма нашла его очаровательным, а па так прямо блестящим, и мне кажется, в этом и крылась единственная причина, почему мы там остановились. Мотели, мимо которых мы проезжали, выглядели так заброшенно, что даже ты заметила и сказала нам, смотрите, в этом городе есть мотели для деревьев. И никто не понял, что ты хотела сказать, один только я. Ты сказала, что те мотели для деревьев, потому что в них никто не останавливался, совсем никто, и из их разбитых окон и дверей торчали только ветви деревьев, как будто в тех мотелях поселились деревья и махали нам ветками, когда мы проезжали мимо.

Мы нашли себе мотель немного получше тех заброшенных, которые нам попадались по дороге. Мы заселились в комнату, и па ушел, сказал, что собирается побеседовать с одним человеком, который кровный потомок Джеронимо, и что вернется поздно. Мама улеглась на кровать и уткнулась в свою книжку, ту маленькую красненькую, в которой я хранил свои снимки, и не обращала на нас никакого внимания, чего я более или менее ожидал, но все равно расстроился. Маленькая книжка называлась «Элегии потерянным детям», и я попросил ма почитать нам ее на ночь, чтобы мы заснули, она сказала: ладно, хорошо, но только одну главу.

Она выбралась из своей кровати и легла на нашу, посередке, а мы с обеих сторон привалились к ней, каждый под «своей» ее рукой, как будто она орлица. А ты сказала, что мы с тобой хлебы, а ма – масло. Я понюхал ее кожу у сгиба локтя, и она пахла деревом и овсянкой и вроде бы совсем чуть-чуть маслом. Она открыла книгу, очень осторожно, потому что между страницами я заложил сделанные снимки, как закладки, и она не хотела, чтобы они выпали. Потом начала нам читать своим шершавым, как песок, голосом.

(ЭЛЕГИЯ ПЯТАЯ)

Плети лиан, опутывающих низко свисающие ветви деревьев, стегали их голые плечи, шершавили щеки. Сейчас они, кто сидя, кто лежа устроившись на чешуйчатой крыше гондолы, ехали через огромный массив тропических джунглей, где приходилось сторожиться людей, но также остерегаться растений и животных. Поезд и тот больше крался, чем ехал с обычной своей скоростью, словно тоже осторожничал, боялся потревожить обитающую в подлеске жизнь. Всех семерых, искусанных москитами, покрывали с ног до головы розовые волдыри, волдыри потом наливались багровым, как синяки, потом коричневели, а потом исчезали, но впрыснутый в их тела яд денге, костоломной лихорадки, никуда не девался.

Джунгли обступали их со всех сторон, беспросветные, полные потаенных ужасов. Джунгли душили, рождали у них желание убежать, спрятаться, но ни просвета, ни облегчения не предвиделось. В их головах плавал тяжелый воздух, бродила лихорадка. Наяву цвета джунглей, их зловонные испарения насылали им в открытые глаза воспаленные видения. Во снах их одолевали кошмары, преследовали жуткие картины липких языков, пожелтевших зубов, иссохших старческих рук. Все это они видели как-то ночью, когда лежали без сна и, несмотря на душную жару, тряслись в пробирающем до костей ознобе, и все они увидели эту жуть, это проплывающее мимо тело мертвеца, подвешенного в петле на дереве. Их провожатый сказал им, что повешенный больше уже не человек, велел выбросить его из головы, не сметь молиться за него, он уже ничто, а только мясо для насекомых да кости для зверей. Он сказал детям, пеняйте на себя, коли ошибетесь или невпопад дернетесь, тоже тогда станете ничем, мясом да костями, трупаками, отрезанными бошками. И снова пересчитал их по головам. Сам себе проорал команду: «Лейтенант, счет по головам! Сосчитать покойников!» – и сам себе ответил: «Есть, сэр!» – и начал пересчитывать их, шлепая по головам, когда называл очередной номер: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь.

Здесь ма прервала чтение и сказала: может, лучше она почитает нам что-нибудь другое? Но ты уже заснула, а я не хотел, я сказал: нет, ма, читай дальше, все равно она уже спит. А я совсем почти взрослый. В комиксах и тех больше жестокостей, чем в этой книжке. Тогда она снова прокашлялась и продолжила:

Пока они на крыше вагона проезжали джунгли, все семеро, стараясь заснуть и одновременно боясь заснуть, до них долетали байки и слухи. «Полон бандитов и убийц», – переговаривались люди. Всем «вырежут… сердце, на конец копья насадят», – говорила женщина, ехавшая на крытом вагоне. «Одному вырвали оба глаза и все имение отняли», – говорили они. И еще говорили: «Местами осыпалась, там еще подмазана». Слова перелетали вдоль вагонных крыш быстрее, чем двигался сам поезд, и достигали семерых детей, и те старались не слушать этих слов, но слова сами лезли им в уши. Те слова жалили не хуже москитов, впрыскивали страшные мысли в их головы, заполняли их, заползали внутрь их тел через все поры.

Один мальчик, тот, что номер шесть, мальчик, чьи пальцы на ногах врачевала девушка с бадейкой, каждую ночь сворачивался зародышем и все дожидался сна. Он пробовал вспоминать своего деда, но старика больше не было даже в закоулках его мыслей, а с ним из мыслей исчезли и омары. Прежняя его жизнь постепенно стиралась. Он то сворачивался клубком, то плашмя раскидывался, обращая лицо к небу, крутился и ворочался, тщетно призывая сон. Тогда он пытался вспоминать мягкие руки девушки, вырезавшие кусачками сломанный ноготь на его ноге, вызывал в памяти ее черные глаза и представлял, что эти глаза смотрят на него сейчас, что ее голые руки осторожно касаются его тела, проникая в самые потаенные уголки. Но как он ни старался, его рассудок упрямо подсовывал ему другие клешни, не те, что у омаров, а огромные железные клешни зверюги, что ползла сейчас, ритмично покачиваясь, по железным рельсам.

Ночами дети не осмеливались слишком надолго закрывать глаза, а когда их глаза все же смыкались, сны о будущем никогда не являлись им, не показывали, что будет с ними дальше. Ничто, кроме джунглей и помимо джунглей, не могло нарисовать им их воображение, пока джунгли держали их своей цепкой хваткой. За исключением одной ночи, когда самый старший мальчик, мальчик семь, предложил им рассказать историю.

Хотите послушать одну историю? – спросил он.

Да, ответил кто-то из младших. Будь добр, да, расскажи. Дети постарше не сказали ничего, но тоже хотели послушать историю.

Хорошо, расскажу, но после, как расскажу, чур, вы все закроете глаза и будете думать о ней, о том, что она на самом деле означает, и не будете думать о поезде, о провожатом, о джунглях и вообще о чем-то.

Идет, сказал один. Ладно, сказал другой. Хорошо, да, сказали они.

Обещаете?

Они все пообещали. Все согласились.

Рассказывай, сказали они. Начинай уже.

Ладно, рассказываю, история такая: «Когда он проснулся, динозавр все еще был там»[83]83
  Мини-рассказ «Динозавр» гватемальского писателя Аугусто Монтерросо (1921–2003).


[Закрыть].

Никакая это не история, сказал один из старших мальчиков.

Ш-ш-ш, шикнула на него одна из девочек. Мы же обещали. Мы сами пообещали молчать и думать об этой истории.

Можешь рассказать еще раз? – попросил мальчик три, веки у него уже отяжелели и припухли.

Ладно, но только один раз, а после вы все молчок и засыпаете.

И пока мальчик три слушал, честно стараясь заснуть, он все глядел в ночное небо сквозь темноту листвы и все гадал, парят ли там, вверху, боги, где каким богам нам поклоняться? Он долго вглядывался в небо и усердно выискивал богов, но никаких богов там не было.

РОДНЫЕ ЯЗЫКИ

Я попросил маму прочитать еще одну главу, всего одну. Она сказала нет, она же предупредила, что прочитает только одну, на сегодня это все. Она ушла к себе на кровать и погасила свет. Я изо всех сил боролся со сном и только прикидывался, что сплю, а когда решил, что она наконец заснула, включил прикроватную лампу, взял книжку и открыл ее.

Из страниц выскользнул снимок, который я сделал сегодня днем, с самолетом, как он стоит на летном поле. Я стал вглядываться в снимок изо всех сил, как будто ждал, что сейчас на нем появятся дети, но они, конечно, не появились. На снимке, можно сказать, вообще ничего не было, только этот кретинский самолет, из-за чего я сильно расстроился. А когда закладывал снимок между страницами, ближе к концу книжки, я вдруг понял что-то очень важное, и было это вот что: все, что случилось после того, как я сделал этот снимок, тоже находилось внутри снимка, пускай никто не смог бы этого увидеть, кроме меня, когда я смотрю на снимок, и, может быть, тебя, но это в будущем, когда ты посмотришь на этот снимок, хотя самого того момента ты своими глазами не видела.

Потом я открыл книжку на начале и на этот раз сжимал ее покрепче, чтобы другие снимки не вываливались. Я прочитал первые несколько строк, которые уже слышал, когда мама читала их вслух, но которые я с трудом бы понял, если бы прочитал их сам:

(ЭЛЕГИЯ ПЕРВАЯ)

Раскрывши навстречу небу рты, они спят. Мальчики, девочки: губы растрескались, щеки шершавятся, потому что ветер хлещет по ним без передышки день и ночь. Они занимают собой все это пространство, застывшие, но теплые, уложившиеся рядком, точно новопреставленные покойники, вдоль металлической крыши вагона-гондолы. Мужчина, приставленный к ним провожатым, из-под полей своей голубой шляпы по головам пересчитывает детей – их теперь шестеро; семеро минус один. Поезд тихим ходом катится по рельсам параллельно железной стене. Дальше по обе стороны стены расстилается пустыня, и тут и там одинаковая. Вверху над ними безмолвствует ночь, темно-беспросветная.

ВРЕМЯ И ЗУБЫ

Я прочитал эти строчки раз, потом другой, потом еще другой и старался запоминать их, пока не решил, что понял их смысл. Как-никак я продвинутый читатель, уровня Z[84]84
  Круг чтения уровня Z включает книги для подросткового возраста (пятый класс), требующие умения критически подходить к прочитанному и обсуждать противоречивые социальные и политические темы. Соответственно, уровень А – для начинающих читать.


[Закрыть]. А ты еще не дотягивала даже до уровня А, потому что вечно путала B с D и еще G с P, и когда я показал тебе книгу и спросил, что ты видишь на этой странице, ты сказала не знаю, а когда я спросил, хотя бы что ты себе представляешь, глядя на нее, ты сказала, представляю, что все эти маленькие буковки прыгают и плещутся, как малышня у нас по соседству, когда открылся бассейн и нас пускали туда поплавать. Я снова и снова читал первую страницу в маминой красной книжке, пока не услышал, что с улицы доносятся шаги па, останавливаются у нашей двери, и потом ручка двери поворачивается, и тогда я бросил книжку на пол и прикинулся, что сплю, даже рот приоткрыл для убедительности.

ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЗИ

Той ночью мне приснилось, что я убил кота и что потом ушел в пустыню, совсем один и без никого, и там хоронил кота по частям: хвост, лапы, глаза, усики. Потом раздался чей-то голос и спрашивал меня, были ли котом эти похороненные мной части кота. Но, разумеется, наяву я ничего подобного не делал, мне это лишь приснилось, и какое это было счастье, прямо камень с души свалился, что всего этого не было, но понял я это, только когда проснулся и вспомнил, что мы в городке под названием Трут-ор-Консекуэнсес.

ОБРАЗ ДЕЙСТВИЙ

На следующее утро мы с тобой проснулись спозаранку и вышли погулять во дворик мотеля, пока па с ма еще спали, и во дворе было полным-полно кошек, они дрыхли на скамейках, на стульях, под столиками, и при виде их я почувствовал себя немножко виновато, как будто взаправду убил кошку, а не мне это просто приснилось. Тогда я придумал игру, как мы спасаем кошек, и мы малость поиграли в нее, но ты-то у нас вечно недопонимаешь правила, и кончилось тем, что мы с тобой поссорились.

В машине мы не очень ссоримся, зато иногда так все надоедает, сил нет, реально, а бывает, мы только притворяемся, что нам скучно. Хотя я знал, что ма и па сами не в курсе, но все равно иногда спрашивал, наверное, больше из желания побесить их:

Долго нам еще ехать?

Тогда и ты включалась:

Когда мы уже туда доедем?

А па и ма, чтобы отвлечь нас и мы им не досаждали, иногда включали новости по радио или аудиокниги. Новости обычно бывали плохие. Аудиокниги – либо невыносимо скучные, либо слишком взрослые для нас, и первое время па с ма все время передумывали насчет книги, которую мы будем слушать, и перебирали одну за другой до тех пор, пока не наткнулись на аудиокнигу «Повелитель мух», и на ней-то они залипли. Ты говорила, что ненавидишь ее, и жаловалась, что ни слова в ней не понимаешь, но я-то заметил, что ты все равно слушала, когда ма нам ее включала, и, глядя на тебя, я тоже заставлял себя внимательно слушать и даже притворялся, что все понимаю, хотя временами там с трудом поймешь, о чем речь.