Текст книги "Архив потерянных детей"

Автор книги: Валерия Луиселли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

Я добавляю его ответу подробностей. Рассказываю мальчику, что Мексика вроде как продала эти земли, но только после того, как в 1848 году проиграла войну. Рассказываю, что война длилась два года и что американцы называют ее мексикано-американской войной, а мексиканцы, по всей видимости, несколько точнее американской интервенцией.

Так в Аризоне будет много мексиканцев, да? – теперь спрашивает девочка.

Нет, отвечает ей мальчик.

Почему?

А они их всех перестреляли, говорит ее брат.

Стрелами из лука?

Из ружей, говорит мальчик и тут же, изображая меткого стрелка, прищуривает глаз и расстреливает пальцем пластиковые бутылочки, сначала с кетчупом, потом с майонезом, и быть бы Аризоне политой кетчупом, если бы муж вовремя не перехватил бутылочку.

Мы возвращаемся к изучению карты. Муж говорит, что хочет на пару дней задержаться в Оклахоме, потому что там кладбище апачей. Говорит, что давно мечтал посетить это место и это было одной из главных причин, почему он отправился в эту поездку. Я же, хотя бы и вопреки его желанию, хочу ехать через Техас. С того места, где я сижу, наваливаясь на стол, Техас щедро расстилается передо мной во всей своей огромности. Я скольжу кончиком указательного пальца по автостраде. Я проезжаю местечки с названиями Хоп, Плезант, Коммерс, затем сворачиваю на Мерит, потом южнее на Фейт и дальше до Поэтри – к моему изумлению, такой городок и правда существует в штате Техас. Девочка сообщает, что желает вернуться в Мемфис. Мальчик говорит, неважно куда, лишь бы ему побыстрее принесли его гамбургер. Первыми прибывают напитки, и мы молча потягиваем лимонад, слушая женщину за другим столиком. Она разглагольствует громко и замедленно, обращаясь не то к своему малютке, не то к пространству, по поводу скидок в местном супермаркете, не прекращая поставлять ему в рот одну за одной соломины картофеля фри, обмакнутые сначала в кетчуп, потом в майонез. Малютка отвечает на ее речи бессмысленным бурчанием и взвизгами. Бананы по девяносто девять центов за фунт. Малютка пронзительно взвизгивает. А взять молоко по семьдесят пять центов за картонку. Малютка утробно рычит. Потом она переводит взгляд на нас и сообщает ему, что иностранцев этих нынче развелось прям на каждом шагу, и чем дальше, тем больше, ну так она и не против, ну и пускай себе, лишь бы не бузили. Она вручает малютке очередную соломину, так щедро сдобренную кетчупно-майонезной смесью, что ее кончик печально клонится вниз, как импотентный орган.

Мы все дружно оборачиваемся, когда в кафе заходят новые посетители: папа, мама и младенец в прогулочной коляске. Их внешность более или менее непримечательна, выделяется разве что младенец – своими неимоверными размерами. Может даже, он неестественно огромен. Не верится, что с такими габаритами можно быть младенцем. Но если судить по его неоформившимся чертам, почти полному отсутствию волос на головке и отрывочным, почти пиксельным движениям, это, безусловно, младенец. Малютка на высоком стульчике приходит в ажитацию и, взмахивая картофельной соломиной, выкрикивает:

Беби!

Нет-нет, какой же это беби, говорит ему мамаша, подкрепляя свое «нет-нет» решительными взмахами новой соломинки.

Беби! – капризничает малютка.

Что ты, что ты, никакой он не беби, моймусичек, нет, нет и нет. Он просто громадина. Страшенная громадина. Все равно как те помидоры, помнишь, мы видели в супермаркете. Небожеские помидоры.

Ее ни разу не волнует, что она слишком орет и ее голос разносится по всему кафе, так что ее слышат и собственный малютка, и мы, и, разумеется, это семейство более или менее непримечательного вида; они тоже принимают к сведению ее мнение, к которому на самом деле склоняемся и мы, разве что не осмеливаемся высказать его даже шепотом. Наконец нам приносят гамбургеры, я тут же пробую на своей картошке фри подсмотренный рецепт, окуная ее в майонез и в кетчуп, и нахожу, что это очень даже неплохо.

Когда мы расплачиваемся за еду, наш план уже утвержден. Из Босуэлла мы берем курс на городок под названием Джеронимо, просто посмотреть, что там и как и почему у города такое название. Затем двинемся в город Лотон, это всего в нескольких милях от кладбища, где похоронен Джеронимо, хотя есть множество разнообразных теорий, что тело Джеронимо выкрали и где-то перезахоронили члены некоего тайного общества из Йельского университета. Муж месяцы напролет планировал посещение этого кладбища. И ехать туда всего ничего – каких-то четыре часа, и мы в Лотоне, так что по пути туда можно сделать несколько остановок, заночевать в Лотоне, а наутро посетить кладбище.

АРХИВ

Одна моя подруга-тамилка, она родом из Талсы, предостерегала меня: заехать в глубь Оклахомы – все равно что заснуть и провалиться в фантасмагорические дебри чьего-то больного подсознания.

На подъезде к Тишоминго, в южной части Оклахомы, мы замечаем рекламный щит, и мальчик громко зачитывает:

«Впереди пруд и пляж! Масса удовольствия гарантирована!»

Дети настаивают, и мы соглашаемся сделать привал и искупаться. Перед небольшим искусственным озерцом выстроились несколько машин, размеры парковочного пространства больше размеров самого озера. Муж достает свою звукозаписывающую аппаратуру, а мы – кое-какие нужные вещи. На берегу мы расстилаем два полотенца, дети скидывают одежду и в трусиках бегут в воду. У берега довольно мелко, и можно без риска отпустить детей поплескаться, так что я усаживаюсь на полотенце и приглядываю за ними с берега, иногда отвлекаясь на других отдыхающих.

Передо мной проходит женщина средних лет. С ней вдоль берега прогуливается исхудалый старик – наверное, ее отец. Две их крохотные собачонки резвятся и прыгают в нескольких футах впереди. Одна собачонка все время спотыкается о камни, корни, а может, о собственные лапы и всякий раз громко взвизгивает. На каждый взвизг женщина ласково воркует: «Ты окей, мой кексик? Ты окей, дорогуша?» Собачонка не отвечает. Зато отвечает старик: «О, все чудесно, дорогая. Спасибо, ты такая заботливая».

Слева от меня мужчина привольно раскинулся в желтой надувной лодке и угощается пивом. Его жена, маленькая и худенькая, сидит по-турецки на полотенце и читает журнал. Время от времени она громко зачитывает названия статей и отдельные фразы: «Ученые считают, что данная диета снижает риск болезни Альцгеймера на целых 53 %!», «Вы всю свою жизнь неправильно разрезали торт: рассказываем потрясающий новый способ!» Когда ей надоедает, она встает и приносит мужу новую бутылку пива, которую он, надо полагать, заказывает ей посредством телепатического внушения, потому что она каждый раз идеально вовремя подносит ему новую бутылку, ровно в момент, когда в прежней остается на донышке. С ними лабрадор, который исправно приносит палки и прочее, что мужчина в лодке забрасывает в воду. Сейчас лабрадор таскает из воды камни – ни разу не видела, чтобы собака приносила такие апорты.

Муж стоит в воде по колено, кофр висит на правом плече, рука направляет вверх микрофонный бум. Мужчина в лодке замечает его и интересуется, не радиацию ли он замеряет. Муж вежливо улыбается в ответ и говорит, что просто записывает звучание озера. Мужчина при этой новости фыркает, потом кхекает, прочищая горло. Тут я понимаю, что они с женой загорают не одни, а со своими тремя детьми, те играют рядом с нашими: две беспрерывно хихикающие девочки и мальчик с широким круглым лицом, на котором почти не видно носа, в огромном, не по размеру спасательном жилете. Время от времени мальчик громко выкрикивает: «Брокколи, брокколи!» Сначала я решаю, что Брокколи – это кличка их лабрадора. Но, немного прислушавшись, понимаю, что мальчик имеет в виду овощ, а не домашнего питомца. Мать успокоительно отвечает ему из-за своего журнала: «Да, милый, конечно, вот вернемся домой, и покушаешь немного брокколи».

За сценкой с лабрадором наблюдает также увесистая дама с розовым полотенчиком на шее. Она сидит на раскладном стульчике наполовину в воде и одну за одной смолит сигареты. Вроде бы вполне нормальная тетенька, разве что почему-то уселась лицом к парковке, а не к озерцу. Внезапно она оживляется и громко интересуется у семейства, как они собираются отмывать свою собаку, не перепачкав весь дом. Мужчина в желтой лодке не колеблясь отрубает: «Из шланга». Женщина заливается хриплым отхаркивающим смехом.

Я наконец решаю присоединиться к детям: переодеваю купальник, прикрывшись полотенцем, и заползаю в воду в позе амфибии – на животе, помогая себе руками, чтобы плавно скользить. Прежде чем окунуть лицо в холодную воду, я ухватываю взглядом отважного мужчину с круглой как шар и такой же лысой головой, он в отдалении ловко орудует веслом, стоя на сапсерфинговой доске. Похоже, он единственный среди этого сборища чудаков чувствует себя совершенно счастливым.

ВЕСТЕРНЫ

Теперь у нас начинают выспрашивать, откуда мы, чем занимаемся и что нас вообще занесло «в наши края».

Мы приехали сюда из Нью-Йорка, говорю я.

Мы работаем на радио, говорит мой муж.

Мы документалисты, иногда говорю я.

Документаторы, поправляет меня муж.

Мы записываем документальные радиоочерки, говорю я любопытствующим.

Документальные очерки о природе, подхватывает мой муж.

Да! – подтверждаю я. О растениях и животных этих краев.

Но чем дальше мы заезжаем в глубь страны, тем, похоже, меньше наши маленькие правды и неправды о том, кто мы и что мы, прокатывают за объяснения у любопытствующих. Когда муж, осаждаемый настырными расспросами какого-то мужчины в придорожном кафе, говорит, что тоже родился на юге, незнакомец лишь вздергивает брови (ах вот как) и холодно кивает (понятно). На автозаправке при выезде из городка Локо другие бдительно любопытствующие граждане пристают ко мне с вопросами, откуда у вас такой акцент и из какого штата будете, я отвечаю, что я из другой страны, и уточняю из какой; не удостаиваюсь даже кивка. Лишь холодности, ледяного молчания, как будто я призналась в тяжелом грехе. Мы едем дальше и теперь замечаем, как мимо табунами проносятся автомобили пограничного патруля, точно грозные белые жеребцы, поспешающие на свое черное дело к южной границе. В городке Команче агенты пограничного патруля требуют наши паспорта, и мы передаем их с видом чуть ли не виноватым, широко улыбаемся и объясняем, что всего лишь делаем звукозаписи.

Но почему нам приспичило делать записи именно здесь и что конкретно мы делаем, не отстают агенты.

Разумеется, я благоразумно помалкиваю о детях-беженцах, а мой муж – об апачах.

Звукозаписи мы делаем для документального очерка о любовных историях в Америке, а сюда приехали за широкими просторами небес и тишиной.

Возвращая нам наши паспорта, агент делает вывод:

Вот оно что, вы поехали в такую даль за вдохновением.

Мы тертые калачи и никогда не перечим тем, у кого на груди жетон служителя закона, а на боку пистолет, мы ограничиваемся коротким:

Да, сэр!

Отныне, решаем мы, нам лучше помалкивать о том, где я родилась. И позже, когда мы наконец добрались в городок под названием Джеронимо и какой-то мужчина в шляпе и с пистолетом за поясом подозрительно интересуется, кто мы такие и что нам здесь нужно, и добавляет, что здесь нам все равно не найти того, за чем мы явились, что бы это ни было, а потом интересуется, какого черта наш сын фоткает своим поляроидом вывеску его винного магазина, мы знаем, что правильнее всего промямлить: «Сорри, сорри, сэр!», ретироваться в машину и побыстрее свалить. Но неизвестно почему – может, от дорожной скуки, от усталости или потому что уже слишком глубоко увязли в местной реальности, так далекой от всего, что мы привыкли считать нормой, – нам вдруг хочется немного здесь подзадержаться, может, даже втянуть этого дядьку в разговор. И я по дурости своей несусветной решаю солгать:

Мы сценаристы, сэр, пишем для спагетти-вестерна.

И тут мужчина, к нашему смущению, снимает шляпу и с дружелюбной улыбкой говорит:

В таком случае вы здесь не чужие.

Он приглашает нас за пластиковый стол на маленькой веранде, снаружи пристроенной к магазину, и предлагает принести холодного пива. Сбоку от стола на пластиковом стуле телевизор с выключенным звуком показывает рекламу, предлагающую лекарство, еще более жуткое, чем болячка, которую оно лечит; шнур от телевизора высунут из приоткрытого окна и сильно натянут, видимо, еле дотягивается до розетки в недрах магазина.

Мужчина свистит, лихо изогнув кончик языка, и из дверей магазина как по команде появляются его жена и сын. Он знакомит нас с женой, ее зовут Долли. А сыну, он примерно ровесник нашим детям и отец называет его Младшой, велено пойти поиграть с нашими ребятами вон там, мужчина указывает на парковку перед верандой – машин на ней нет, зато валяются секции проволочного загона для кур, полуразвалившаяся пирамида из пустых пивных банок и куча жутковатых детских игрушек (множество пупсов, волосы у некоторых коротко острижены). Наши дети следом за Младшим удаляются на парковку. Тогда Долли – молодая жилистая женщина с длинными руками и шелковистыми волосами – приносит нам пиво в белых пластиковых стаканах. Несколько минут я наблюдаю с веранды за моими детьми, они с Младшим договариваются о правилах игры, похоже, довольно жестокой. Волосы у Младшого подстрижены в точности как у тех кукол.

Ох и натерпимся сейчас страху, понимаю я, когда хозяин учиняет нам допрос с пристрастием по поводу нашей, хм, профессии. Трудно сказать, чего он так привязался, то ли наш внешний вид вызывает у него подозрения, или наше откровенное невежество в тонкостях спагетти-вестернов. Сам он, как выясняется, большой поклонник и ценитель этого жанра.

Знаем ли мы вестерн «Шериф со сломанной челюстью»? А «Вкус насилия»? Ну хотя бы «Вкус мести»?

Мы не знаем. Тут нам очень кстати доливают пива, и моя рука – с вспотевшей ладошкой – сама тянется к стакану в предвкушении долгого освежающего глотка. Я не отвожу взгляда от безмолвствующего телевизора, вернее, от гипсового слепка чьей-то челюсти с кривым прикусом – он валяется на телевизоре, – и пытаюсь вспомнить, где встречала похожий образ – у Карвера[69]69
  Раймонд Карвер (1938–1988) – американский поэт и новеллист, крупнейший мастер англоязычной короткой прозы второй половины XX века.


[Закрыть], а может быть, у Капоте, – а мой муж тем временем лихорадочно перетряхивает свои извилины, желая наскрести имена хоть каких-нибудь причастных к спагетти-вестернам киношников. Он явно силится отыграть у хозяина хотя бы очко в пользу нашей легенды. Правда, получается у него плоховато, и, сжалившись, я прихожу ему на помощь:

А у меня самый любимый вестерн «Сатанинское танго» Белы Тарра.

Как-как, говорите? – спрашивает хозяин, изучая меня взглядом.

«Сатанинское танго», повторяю я.

Я помню это название еще с давних времен, когда меня окутывали испарения постподросткового снобизма, претензий и наркотиков. Я ни разу не удосужилась досмотреть до конца это «Сатанинское танго» (как-никак, кино длится семь часов). Короче говоря, я рисковала, решив не к месту козырнуть крохами все же имевшихся у меня знаний о кинематографе, – наверное, осмелела, почти залпом выпив третий стакан пива. К нашему счастью, мужчина говорит, что никогда не видел этого фильма, и я начинаю пересказывать сюжет, стараясь как можно убедительнее натянуть его на колодку вестерна, от которого он на самом деле весьма далек. Я намеренно растягиваю рассказ, как можно дотошнее описываю незначительные детали, рассчитывая, что гостеприимные хозяева вскоре утомятся, решат, что мы невозможно скучны, и с миром отпустят нас. На нашу беду мужчина внезапно воодушевляется творчеством Белы Тарра. Под действием алкогольных паров его разум рождает шикарную идею:

А давайте закажем это кино по интернету и вместе посмотрим? А что, заодно и пообедали бы.

К тому же можете даже заночевать у нас, если засидимся и «хватим лишку» – эти два слова он произносит с широкой ухмылкой, показывая слишком ровные, чтобы быть настоящими, зубы. А что, у них полно гостевых комнат. Я проигрываю в уме перспективы дружеского вечера и обмираю от страха: еда будет подогрета в микроволновке, фильм благополучно заказан, мы всемером рассаживаемся вокруг другого их телевизора, побольше и получше, и тут начнется кино. Понятно, что сценарий, который я тут нагородила, не будет иметь ничего общего с происходящим на экране. И мужчина, сначала не понимающий, в чем дело, и раздраженный, а потом, скорее всего, разъяренный, выключит кино. И сообразит, что мы всю дорогу вешали ему лапшу. Кончится тем, что он нас поубивает и прикопает на своей пустующей парковке, где до сих пор играют наши дети.

Оттуда вдруг доносится пронзительный вопль нашего сына, мы с его отцом вскакиваем и бежим к парковке выяснить, в чем дело. Нашего мальчика ужалила пчела, и он с криками боли катается по пыльной земле. Его отец берет его на руки, мы обмениваемся взглядами и незаметно киваем друг другу. Я хватаюсь за соломинку возможности прикинуться чокнутой мамашей и изо всех сил разыгрываю испуг и тревогу. Подыгрывая мне, муж сообщает хозяевам, что нам надо срочно в больницу, потому что мальчик – аллергик, причем на самые неожиданные вещи, и мы не готовы рисковать, вдруг на пчелиный укус тоже. Мужчина и его жена относятся к аллергиям серьезно, помогают нам уложить мальчика в машину и объясняют, как доехать до ближайшей больницы. Мы прощаемся, напоследок мужчина советует нам, когда мальчику полегчает, в Розуэлле сводить детей в Музей НЛО, это жуть как интересно и будет ему наградой за мужество «настоящего мужчины», с каким он держится, невзирая на боль и угрозу смертельной опасности. Мы торопливо бормочем: да-да, конечно, спасибо вам – и быстро уруливаем в синевато-зеленоватые сумерки.

Мы мчимся вперед во всю прыть мотора, мальчика постепенно отпускает боль от укуса, а из нашего сознания выветриваются тревоги, что мальчик мог получить легкую интоксикацию ядом этих не в меру прытких пчел, и вскоре дети уже дружно вымогают у нас обещание сходить в Музей НЛО, и какая разница, что мальчишкино приключение позади и кончилось вполне себе неплохо. Нас же так мучает родительская вина, что мы тут же обещаем: да-да, конечно, сводим вас в музей, мы говорим о музее, рассказываем им, сколько всего интересного их там ожидает, пока дети не засыпают, и дальше мы в молчании мчимся под опускающимся пологом ночи, пока не находим парковочное место перед мотелем на въезде в Лотон. Мы на руках выносим детей из машины, заносим в комнату, укладываем на кровать, а потом валимся на нашу и впервые за много месяцев засыпаем в объятиях друг друга, прижавшись друг к другу во всем, что на нас надето, включая обувь.

ПЛЕННИКИ

Это было в 1830 году, начинает он рассказывать детям, когда на следующее утро мы ждем своей очереди в кафе «Данкин Донатс» в Лотоне. Президентом Соединенных Штатов в то время был Эндрю Джексон, и это он провел через Конгресс закон под названием «Закон о переселении индейцев». Мы возвращаемся в машину с пончиками, кофе и молоком, и я изучаю на нашей карте Оклахому в поисках маршрутов к форту Стилл, где похоронены Джеронимо и другие последние апачи. Отсюда до кладбища военнопленных в форте Стилл нам ехать от силы полчаса.

Джеронимо и его отряд последними покорились белоглазым и их «Закону о переселении индейцев», говорит мой муж детям. Не стану прерывать его и высказываться вслух, что слово «переселение» и по сей день употребляется как эвфемизм для «депортации». Я где-то читала, хотя не помню где, что «переселение» по отношению к «депортации» – это то же, что секс по отношению к изнасилованию. Когда «нелегального» иммигранта в наши дни депортируют, в письменной истории он значится «переселенным». Я достаю из бардачка свой диктофон и втайне от остальных начинаю записывать мужа. Его рассказы напрямую не связаны с моей темой, но чем больше я слушаю, как он рассказывает о прошлом этой страны, тем сильнее у меня впечатление, что он рассказывает о ее настоящем.

Джеронимо и его люди сдались в Каньоне Скелета, продолжает муж. Это поблизости от Кочис Стронгхолд, куда мы приедем в конце нашей поездки. Перед окончательной сдачей в 1886 году у Джеронимо в отряде оставалось всего пятнадцать мужчин, девять женщин, трое детей и сам Джеронимо. Генерал Майлз и его люди рассыпались цепью по пустыне вокруг Каньона Скелета и погнали отряд Джеронимо, точно баранов блеющих на корабль черный тащили. Их гнали на север миль на девяносто или даже сто к форту Боуи, сейчас там одни развалины, а расположен он между Дос Кабесас и горами Чирикауа, совсем рядом с Каньоном Эха.

Это где жили Воины-орлы? – прерывает его мальчик.

Точно так, подтверждает его отец.

Затем они прошли еще двадцать или около того миль до городка Боуи, говорит он детям, которые, вероятно, уже немного запутались в географии. И там, в Боуи, Джеронимо и его людей запихали в железнодорожный вагон и услали на восток за тридевять земель от всего и всех, во Флориду. А через несколько лет снова запихали в поезд и отправили в форт Стилл, где в следующие годы большинство их медленно умирали. Там и похоронены последние из чирикауа, на кладбище, куда мы сейчас едем.

Мы проезжаем пустую парковку при супермаркете «Таргет», заколоченный придорожный ресторанчик, два центра неотложной помощи, расположенные один сразу за другим, рекламный щит с объявлением об оружейной выставке, потом фонарный столб, возле которого пожилая пара с маленькой девчушкой продают щенков.

Вы меня слушаете, дети? – спрашивает муж, останавливаясь на красный свет.

Да, па, отвечает мальчик.

Па-а-а? – вопросительно тянет девочка. Можно я тоже что-то скажу?

И что же?

Я только хочу сказать, что мне уже надоедают твои истории про апачей, только без обид, па, ничего личного.

Ладно, говорит он, улыбаясь. Принято, никаких обид.

Я хочу еще послушать, па, говорит мальчик.

Войну вели, продолжает его отец, чтобы полностью истребить противника. Они были очень жестокими, очень кровавыми, те войны. Апачи говорили: «Мы теперь вступили на тропу войны».

Но они же воевали ради мести, правда же, па? Не бывало же, чтобы за просто так, без причины?

Верно. Только ради мести, всегда.

На следующем съезде поверни налево, вмешиваюсь я.

Что-то меня трясет, говорит мне муж. Хотя непонятно, говорит он, то ли от кофе из «Данкен Донатса», то ли чисто от возбуждения. Потом продолжает рассказ. Когда кто-то из великих вождей объявлял белоглазым войну, Викторио, например, Кочис или Мангас Колорадас, воины из всех родов апачей собирались в одно войско. И уже общими силами нападали на города и подчистую их уничтожали.

Нет, ты посмотри, как меня всего трясет, тихо повторяет он мне.

И правда, его руки на руле немного дрожат. Но он продолжает свой рассказ.

А когда они собирались пограбить, меняли стратегию и действовали немного иначе. На грабежи отряжали только семерых-восьмерых воинов, самых лучших, и всегда верхом. Они врывались на ранчо и угоняли коров, забирали зерно, виски и детей. В особенности виски и детей.

Они забирали детей? – спрашивает девочка.

Да, имели такое обыкновение.

Четверть мили, шепчу я, туда-сюда перебегая глазами с карты на дорожные указатели.

А что они делали с этими детьми? – спрашивает мальчик.

Иногда убивали. Но если у кого обнаруживалась особая сноровка или они чем-то показывали, что из них могут получиться доблестные воины, тех щадили. Их оставляли на воспитание, и они со временем становились членами племени.

И они что, даже не пытались сбежать? – спрашивает мальчик.

Бывало, что пытались. Но чаще всего новая жизнь с новой родней им нравилась куда как больше, чем прежняя.

Как так? Почему?

Потому что в те далекие времена жизнь у детей была совсем не такая, как в наше время. Дети с утра до ночи трудились на ферме, вечно ходили голодные, и времени на игры у них не оставалось. У апачей им тоже жилось не ахти как легко, зато куда интереснее. Они скакали верхом, охотились, участвовали в обрядах. Их воспитывали и делали из них воинов. А на родительской ферме они что делали? С утра до ночи гнули спину в поле и ходили за скотиной, и так изо дня в день, все время одно и то же. Даже когда болели.

Я бы точно остался у апачей, заявляет после короткого раздумья мальчик.

А я как же? – спрашивает девочка.

И тут же сама себе отвечает:

Да, я тоже. Я по любому буду с тобой, говорит она своему брату.

Мы подъезжаем к воротам военной базы. Мы-то всегда думали, что она называется форт Стилл, но теперь видим табличку на воротах:

Добро пожаловать в форт Силл, вслух читает мальчик. Форт называется Силл, па, а не Стилл. Нужно произносить без «т». Ты должен правильно записать название в твою коллекцию эха.

Какая жалость, хмыкает его отец. Форт Стилл[70]70
  Still в одном из значений переводится как «тихий, неподвижный, безмолвный».


[Закрыть] кладбищу подошло бы гораздо лучше.

Пропускной пункт, читает мальчик.

И тут же спрашивает:

Зачем здесь пропускной пункт?

А как же, отвечает ему его отец. Мы ведь попадем в расположение армии Соединенных Штатов.

При мысли, что мы сейчас окажемся на территории военных, мне становится не по себе. Точно я повинна в военных преступлениях. Мы опускаем в машине стекла, и часовой, совсем еще зеленый юнец, ему, наверное, и двадцати-то нет, просит нас предъявить удостоверения личности. Мы передаем ему документы – я свой паспорт, муж водительское удостоверение, – и часовой привычно просматривает их, не выказывая особого интереса. Когда мы просим показать нам дорогу к могиле Джеронимо, он в первый раз поднимает на нас глаза и приятно улыбается, видимо позабавленный нашим вопросом.

К надгробию Джеронимо? Так это вам дальше, езжайте не сворачивая по Рандольф, вот по этой дороге, прямо до Кинетт.

Квинтет?

Ага, прямо до Кинетт, а там направо. Увидите указатели со словом «Джеронимо», по ним и езжайте.

Как только мы поднимаем стекла и едем дальше по Рандольф-стрит, мальчик спрашивает:

А тот парень апачи?

Может быть, говорю я.

Нет, вступает девочка. Он говорит как мама, стало быть, он не может быть апачи.

Мы следуем его указаниям – по Рандольф, затем по Кинетт, – но не видим никаких указателей со словом «Джеронимо». Зато видим на ухоженных лужайках и вдоль дорожек реликвии времен войны и макеты артиллерийских орудий, они рассажены по лужайкам, точно едва укоренившиеся саженцы: гаубицы, минометы, зенитки, снаряды. Ракетный снаряд размерами с двухлетнего ребенка, выкрашенный розовой краской, поставлен дыбом, уставившись в небо, как фаллос дикого жеребца на изготовку, жаждущий, возбуждающе непристойный. Девочка принимает его за макет звездолета, какие видела на детских площадках, и мы не разубеждаем ее. Мы проезжаем мимо казарм, перестроенных под библиотеки и музеи, мимо старых и новых домов, детских площадок, теннисных кортов, начальной школы. Идиллический городок, укрытый от внешнего мира и, похоже, не так уж отличающийся от тысяч университетских городков, рассыпанных по всей стране, вроде того, в котором сейчас живет моя сестра, где молодежь выменивает нажитое их семьями благосостояние на зачетные единицы, которые превратятся в отметки, а те со временем превратятся в бумажку, не гарантирующую им на будущее ничего, разве что возможность пожизненно болтаться в фантасмагорических чистилищах между полуволонтерской работой, поисками приличного места, беготней по собеседованиям и неизбежными перебежками с одной работы на другую.

Они живут в нагробии или в нагорбии? – спрашивает девочка.

Что? – никто из нас не понимает, о чем она.

Джеронимо и остальные из его отряда, они в нагробии живут или в нагорбии?

Мы дружно отвечаем:

Надгробие!

И все же приходится проехать еще сколько-то миль, прежде чем нам попадаются те самые указатели к могиле Джеронимо. Первым их замечает мальчик, призвавший все свое внимание, чтобы достойно выполнить препорученную ему миссию. Он показывает на знак и кричит:

Направо поверни! Могила Джеронимо там!

Дорога бежит то в горку, то под горку, пересекает железнодорожные пути, маленькие мостики, уводит нас все дальше и дальше от школ, домов, от выставки оружия времен войны в лесной массив, как будто апачи все еще представляют угрозу и их надо держать подальше. Как будто Джеронимо по-прежнему может в любой день вернуться и поквитаться за все обиды.

Мы приближаемся к широкой поляне, усеянной симметрично расставленными надгробными плитами, серыми и выбеленными, и девочка кричит:

Смотри, папа, вон там сколько нагорбиев!

Мы останавливаемся перед большим щитом, и мальчик читает, пока мы отстегиваем ремни безопасности:

Кладбище военнопленных апачей.

Мы открываем дверцы и выходим из машины.

Металлическая табличка на камне у входа на кладбище дает краткое пояснение, что нам предстоит увидеть. Мальчик знает, что он у нас ответственный за чтение информации на местах. Он останавливается перед табличкой и громко, с выражением зачитывает текст, его просодия – высота тона, придыхания, интонационные ударения – идеально созвучна некрологическому лицемерию авторов текста. Они написали, что на этом кладбище нашли упокоение триста чирикауа-апачей, захороненных как военнопленные после того, как они сдались армии Соединенных Штатов в 1894 году, и почтили памятью «усердие и упорство на их долгом пути к новой жизни».

ЭЛЕГИИ

Мы вступаем на кладбище в молчании, гуськом следуя за моим мужем, и он проводит нас прямо к захоронению Джеронимо, как будто давно знает к нему дорогу. Надгробие Джеронимо выделяется на фоне других вертикально поставленных простых надгробных плит – пирамиду, сложенную из скрепленных бетоном камней, венчает мраморный орел почти в натуральную величину. На маленьком постаменте у лап орла сложены сигареты, гармошка, пара карманных ножей; с деревьев вокруг надгробия свисают привязанные к веткам шейные и носовые платки, пояса, ремни и прочее, что посетители оставляют в качестве подношений.

Муж уже достал записывающую аппаратуру и неподвижно стоит перед могилой Джеронимо. Он не просит нас замолчать или отойти, но мы и так понимаем, что сейчас ему нужно побыть одному, и бродим между другими могилами, сначала втроем, потом разбредаемся. Девочка бегает, там и тут собирает цветы. Срывает и кладет к могилам – к одним, потом другим. Мальчик зигзагами ходит между могилами, сосредоточенный, и некоторые фотографирует. Он весь поглощен своим занятием. Оценивающе смотрит вокруг, находит очередную могильную плиту, поднимает аппарат, ловит ее в кадр, наводит на фокус и снимает. Как только фотография выползает из окошка в аппарате, он тут же кладет ее между страниц маленькой красной книжицы, которую зажимает под мышкой. Чуть позже, призванный отцом в помощь, он оставляет мне аппарат и книжицу и присоединяется к нему у рядка деревьев на берегу медленного ручья, отмечающего северную границу кладбищенской территории. Мальчик помогает отцу собирать звуки. Я наконец-то нахожу более-менее сносную тень под старым кедром и усаживаюсь на землю. Девочка все еще носится по траве, рвет цветы и кладет к надгробиям, так что у меня есть время почитать в тишине и покое. Я открываю маленькую красную книжицу, «Элегии потерянным детям». Из книжицы выпадает несколько фотографий – она все больше толстеет от сделанных мальчиком поляроидных снимков. Я закладываю снимки между страниц ближе к концу книги, потом бережно листаю ее к началу.