Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11. Звонок из сорокатысячного года

В которой главный герой снова получает удар током, теряет способность видеть духов, на Владимирской горке устанавливает себе три правила безопасности – и сразу же их нарушает, ответив на звонок с номера «40000 д.н.э.».

Он доделал щиток на автопилоте. Поставил последний жучок. Закрыл бронзовую дверцу. Защёлкнул замочек. Проверил – свет в кабинете горит ровно, на кухне ни щелчка, всё чисто. Сработал, считай, на отлично. Лягушка в углу щитка благосклонно прижмурила бронзовое веко. Других звуков из щитка не было – то ли потому, что Городецкого там действительно не стало, то ли потому, что Дядя Жора его теперь не слышал. Скорее всего, второе.

Профессор хлопотал – поил его сладким чаем, тыкал валидолом, причитал. Дядя Жора пил, кивал, чувствовал, как горячий чай стекает по горлу в желудок и оттуда расходится приятным теплом. Но в груди оставалось холодное место, и оно не уходило.

Когда уходил – у дверей задержался. Оглянулся ещё раз в коридор.

–Дмитрий Аркадьевич, – сказал он. – Если вдруг... – Он подыскал слова. – Если вдруг вам в квартире чего-то странного покажется. Ну, мало ли. Тени там какие-нибудь. Сквозняки не от окна. Лампочки сами собой мигают. Вы это... вы не пугайтесь. И не лечитесь. Это, видать, у вас дом такой. С характером.

Профессор посмотрел на него поверх очков, и в глазах его мелькнуло то самое старое, привычное профессорское – острое, насмешливое.

–Голубчик, – сказал он сухо. – Я с этим домом, к вашему сведению, родился. Я в этом доме за свои семьдесят восемь и характер видывал, и сквозняки. Не учите учёного. Идите.

–Иду, – сказал Дядя Жора.

И пошёл.

На лестничной площадке, прежде чем спускаться, он обернулся к закрытой двери – той самой, дубовой, с потемневшей бронзовой табличкой. И сказал негромко, в дверь, понимая, что его никто там не слышит, но всё равно нужно сказать:

–Прости, Владислав. Я не нарочно. Ты, если можешь, потерпи. Я вернусь. Я как-нибудь придумаю, как нам с тобой ещё словом обмолвиться.

Дверь молчала.

* * *

С Банковой Дядя Жора пошёл пешком – не до дома, конечно, а до Владимирской горки. Хотелось воздуха. Хотелось перестать чувствовать стены, потолок и узкое пространство квартиры. Хотелось, как ни странно, чтоб над головой было побольше неба.

Сентябрь шёл к октябрю. Каштаны под фонарями, ещё не оборонные, но уже подсохшие сверху, шурш-шурш скрипели под подошвами. Воздух пах паленой листвой откуда-то от Михайловского. Дядя Жора шёл медленно, не торопясь, и чувствовал спиной, как с ним прощается Дом с химерами – медленно, тяжело.

На горке он сел на свою любимую лавочку – ту, что под старым клёном, лицом к Подолу и Днепру. С горки было видно далеко – мост, заречные кварталы, поля над Трухановым островом, далёкая дымка возле Дарницы. Над всем этим уже наливался тёмно-сиреневым ранний осенний вечер, и над водой клубился слабенький туман.

Дядя Жора достал из кармана зажигалку – давно не курил, но привычку щёлкать колёсиком в задумчивости сохранил – и принялся прокручивать события дня в голове.

Итак.

Дар номер два – закрыт. Духов он больше не видит. Это, в общем, плюс. Большой плюс. Можно ходить по городу спокойно, не озираясь, не вздрагивать в маршрутках от полупрозрачных пассажиров, не получать на улице задания от чужих покойников. Можно вернуться в нормальную, человеческую, бытовую жизнь, в которой соседи – это соседи, а не неуспокоенные.

Минус – на нём висит что-то третье. Что – он пока не знает. Знает только одно слово.

Время.

И тут Дядя Жора, человек, в общем, простой, но не глупый, начал припоминать. Где, когда, в каких именно обстоятельствах он сталкивался с этим понятием в качестве загадки.

И вспомнил.

Тамара. Любимый Тамарин сериал. Английский, что ли. Длинный-предлинный, она его смотрела по выходным, с одной программы на другую перескакивая, у соседей, у сестры в Глухове, – везде, где попадётся. Дядя Жора этот сериал смотрел редко, но кое-что запомнил.

Жил-был врач. Не врач даже, а так, странный мужик. И входил он, прости господи, в синюю английскую телефонную будку, которая стояла у него во дворе, или в саду, или ещё где. И как только он в эту будку заходил, – она его уносила. То в прошлое, то в будущее. Он бывал у динозавров, он бывал на планетах разных, он бывал в Лондоне восемнадцатого века, он бывал на Луне у каких-то одетых, как водолазы, существ. Тамара глядела с удовольствием, иногда плакала, иногда смеялась. Тамаре нравилось.

Дядя Жора, с присущей ему практичностью, тогда подумал: «Хороший сериал, тёплый. Только зачем человеку через будку. Сел бы на маршрутку да поехал куда хочет».

А вот теперь, на Владимирской горке, под старым клёном, он сидел и медленно холодел.

«Это что же выходит, – подумал он, и зажигалка в его пальцах замерла. – Это что же мне теперь – вот это?»

Он встал. Прошёлся по дорожке. Сел снова. Стал прикидывать.

Сериал – это, конечно, сказка. Но и духов в коридоре он, Дядя Жора, ещё неделю назад тоже считал сказкой. И будки, между прочим, у англичан – это нашим маленьким стеклянным киоскам не чета. У нас и было-то всего ничего, металлические синие, с диском, и почти все уже посняли – кто украл, кто разломал, кто заменил на стеклянные коробки с трубкой. Перевелись. Можно сказать, повезло.

«Так, – рассуждал Дядя Жора, кропотливо. – Будки практически нету. Если меня в неё силой не запихнут – я в неё и сам не зайду. Это, считай, защита. Во-первых».

Он подумал ещё.

«Во-вторых. В сериале человек заходит в будку. А в маленькое помещение – в любое маленькое помещение, как я понимаю, – оно похоже на будку. Чулан там у соседа, где он лопаты держит. Дачный сортир. Лифт у нас в подъезде, хорошо что не работает. Любое такое – потенциальная будка. Поэтому, – он мысленно поднял палец, обращаясь к самому себе, – давай-ка дядя Жора, дадим себе зарок. Никогда. Ни-ког-да. Ни под каким, понимаешь, нажимом, не заходить в помещение размером меньше квадратного метра. Будь оно телефонной будкой, сортиром, чуланом, лифтом или хоть голубятней. Не заходим. Точка. Это, считай, во-вторых».

Дядя Жора удовлетворённо хмыкнул.

«И в-третьих, – добавил он, входя во вкус планирования, – никаких странных звонков. Тоже не отвечать. Мало ли, кто из нас сейчас звонит. Если будет номер незнакомый – игнорировать. Если будет голос знакомый, но странный – спросить про погоду в Глухове. Если ответят про погоду нормально – нормальный человек. Если про какую-нибудь Атлантиду – спокойно класть трубку и не дёргаться».

С тремя мерами предосторожности Дядя Жора почувствовал себя на лавочке заметно увереннее. Холодное место под рёбрами, правда, не ушло, но стало поменьше. Можно жить.

«Главное, – подумал он, глядя на тёмно-сиреневый Днепр, – это не паниковать. И не лезть в тесное. Не лезть в тесное, не отвечать на странное, и всё будет нормально. Профессор, конечно, обиделся, что я ничего не вижу. Тома вернётся, расскажу часть правды, без подробностей. Деньги в комоде полежат. Лизка – на месте. Жить можно. Жить, дядя Жора, ещё как можно».

Он откинулся на спинку лавки и посмотрел вверх. Над клёном уже проступали первые звёзды. Тонкая, как ноготь, осенняя луна висела над Дарницей. Где-то далеко, на Подоле, гудел очередной троллейбус.

И в этот момент у него в кармане куртки, в боковом, тихо и противно засвиристел навороченный мобильник.

* * *

Звонок.

Дядя Жора, занятый своими мыслями, машинально полез в карман – он же только что научился, доставать-сбрасывать, отвечать-говорить, всё на пальцах, не вглядываясь, как ребёнок, изучивший наконец велосипед.

Достал. Поднёс к глазам.

И – застыл.

На маленьком экранчике, в той строчке, где должен высвечиваться номер, было написано:

40000 д.н.э.

Не «+38», не «044», не «вызов с неизвестного». А именно так – «40000 д.н.э.». Чёрные цифры на сером поле. Спокойные. Будто на самом обычном звонке.

Дядя Жора моргнул. Цифры остались.

Где-то в дальнем углу головы у него очень тоненько и очень настойчиво забил тревогу маленький Дядя Жора-в-голове, который как раз пять минут назад устанавливал свои три правила безопасности. Тревога звенела чётко: «Стой. Это оно. Это вот то самое, про что не отвечаем. Незнакомый номер, и какой ещё незнакомый. Не бери трубку, дядя».

И вот тут произошло именно то, чего Дядя Жора, в общем-то, и боялся, и из-за чего и составлял свои правила, – но никак не мог предусмотреть.

Не было у него ещё рефлекса.

С домашним диском был рефлекс. С диском всё медленно – звонит-звонит, идёшь к аппарату, поднимаешь трубку, неспешно – алё, кто говорит. А с мобильником-то всё на ощупь, на скорости, на одном жесте: достал – нажал. Палец сам. По привычке, наработанной полутора днями.

И Дядя Жора, не успев сообразить, что делает, – нажал зелёную кнопку.

«Приём».

И поднёс к уху.

* * *

И всё кончилось.

Не сразу. Не как от удара током – а постепенно, очень странно. Сначала погас звук. То есть всё ещё было слышно – гудение далёкого троллейбуса, шорох клёна, далёкий лай собаки где-то в районе Печерского моста, – но как будто всё это начало уходить, проваливаться в вату, в туман, как будто кто-то взялся за регулятор громкости в радиоприёмнике и тихо-тихо его поворачивает.

Потом погас фонарь. Не сразу – а будто кто-то и фонарь стал затемнять плавной рукой. Сначала свет его сделался жёлтоватым, потом померанцевым, потом – еле виднеется, искорка, – потом – нет.

Дядя Жора сидел на лавке. С мобильником у уха.

В мобильнике было тихо. Никакого «алло», никакого треска. Просто тишина – но не равнодушная, а внимательная, такая, в которой кто-то на той стороне явно дышит и слушает.

А вокруг – менялось.

Сначала исчез старый клён над лавкой. Не пропал, не растаял – а просто его не стало, как будто он и не был. Лавка под Дядей Жорой ещё постояла секунду, и тоже не стало лавки. Дядя Жора оказался сидящим прямо в воздухе, потом подумал и опустился на корточки – ниже падать не хотелось. Потом вокруг исчезла дорожка. Потом – фонари по дорожке. Потом – все остальные деревья в парке. Потом – Михайловский собор, который только что золотым пятнышком светился слева. Потом – небо стало другим: было сиреневое, сделалось чёрным, и звёзд в нём прибавилось во много раз. Очень много раз. Вверху, над Дядей Жорой, разлёгся такой Млечный Путь, какого над Киевом ни один человек уже двести лет не видел, – белый, плотный, поперёк всего неба, как разлитое молоко.

Дядя Жора сидел на корточках и медленно, очень медленно, отнимал мобильник от уха.

Под ногами у него теперь была земля. Чёрная, влажная, пахнущая прелым листом и грибами. Не та земля, какая бывает на ухоженной дорожке парка. А такая – какая бывает в лесу, где никогда не ходил ни один человек.

Вокруг шумел лес.

Не сквер. Не парк. Не подстриженные аллеи Владимирской горки. А самый настоящий, дремучий, вековой, древний лес – с гигантскими, в три-четыре обхвата, чёрными стволами, уходящими во тьму куда-то вверх, в самое небо; с густым, выше Дяди Жоры, подлеском, в котором что-то время от времени осторожно шевелилось; с запахом сырости, мха, какой-то незнакомой смолы. С тихим, мерным гудением огромного количества насекомых, у которых, видимо, тут была собственная программа на вечер.

И прямо перед Дядей Жорой – там, где минуту назад начинался спуск к Подолу, – был обрыв.

Тот же. Дядя Жора сразу его узнал. Тот самый, на котором стоит, точнее, должен стоять, памятник князю Владимиру. С той же самой кручи. С той же самой высоты. С тем же самым ракурсом – почти.

Только не было памятника.

Только не было моста.

Только не было заречных кварталов.

Только не было дорожек, фонарей, скамеек, проводов троллейбуса, гудения цивилизации, далёких сирен, шума колёс – ничего из того, что Дядя Жора привык считать своим городом, его не было больше. Совсем.

А был – внизу, под обрывом – Днепр.

Шире, чем теперь. Гораздо шире. Без всяких насыпей, без набережных, разлившийся свободно – туда, докуда, выходит, ему всегда хотелось разлиться, если бы люди не мешали. Тёмная, ровная, гладкая вода. В ней – Млечный Путь. Этот же. Только зеркальный.

Дядя Жора, всё ещё на корточках, очень осторожно положил мобильник перед собой на чёрную лесную землю. Аппарат коротко мигнул, экранчик ещё какое-то время светился – а на экранчике, в той самой строчке, в которой только что была надпись «40000 д.н.э.», теперь горело тихое, спокойное «Соединение установлено».

И где-то очень далеко, в самой глубине вдруг ставшего бесконечно большим леса, среди трёхобхватных чёрных стволов, кто-то крупный и тяжёлый аккуратно переступил с лапы на лапу.

И повернул голову.

* * *

Дядя Жора сидел на корточках над чёрной лесной землёй, над краем не своего Днепра, под чужим Млечным Путём, без лавки, без клёна, без Михайловского, без Тамары в Глухове, без Лизки в борщаговской хрущёвке, без профессора с цейлонским чаем, без даже желчного Городецкого, к которому он только что собирался когда-нибудь вернуться, – и впервые за все три проклятия Дядя Жора Коваленко, киевский электрик сорока семи лет от роду, по-настоящему понял.

Это.

Не сериал.

Это всерьёз.

Это сорок тысяч лет до нашей эры.

И где-то тут, в этом лесу, был, по всей видимости, его обратный билет – иначе бы голос не сказал «счастливой дороги». Голос ведь нечасто желает счастливой дороги тем, кому никакая дорога обратно уже не светит.

Но искать билет, понимал Дядя Жора, придётся самому.

Он медленно поднялся с корточек. Поправил кепку – она каким-то чудом тоже перенеслась. Машинально оглянулся, нет ли кого. Очень, очень крупное и очень, очень тяжёлое в глубине леса ещё раз переступило с лапы на лапу.

–Ну, – тихо сказал Дядя Жора в чёрную глубину леса, и голос его впервые в жизни – впервые за все три проклятия, за все эти месяцы, за бандитов, за поликлинику, за швейцарский ключ, – голос его прозвучал и спокойно, и устало, и даже, неожиданно для самого Дяди Жоры, чуть-чуть весело. – Ну здравствуй, мать-природа. Принимай гостя.

И сделал первый шаг – назад от обрыва, в глубь чужого, древнего, ещё не имевшего никакого названия леса.

А в кармане куртки у него, между прочим, лежали: один мобильный телефон, перенёсшийся вместе с ним из двадцать первого века; одна зажигалка, тоже двадцать первого; набор отвёрток, индикатор, плоскогубцы и моток синей изоленты; и латунный ключик от ячейки в швейцарском банке.

Из всего этого, прикинул на ходу Дядя Жора, в сорока тысячах лет до нашей эры пользу принесут, пожалуй, только отвёртки. И зажигалка. Если бензин не вытечет.

Но это, как говорил его отец, потомственный кузнец, мы будем уже завтра разбираться.

Сейчас надо было найти, где ночевать.

* * *

А далеко-далеко позади – в той далёкой будущей точке, где ещё две минуты назад стоял на Владимирской горке памятник князю и горели фонари, – на пустой лавке остался лежать только потёртый кожаный кисет с зажигалкой, который Дядя Жора, поднимаясь, выронил.

Кто-то найдёт его утром. Прохожий. Подберёт. Удивится – старая зажигалка, потёртая, но ещё работает. Подумает – забыл, видно, кто-то. Сунет в карман.

И унесёт куда-нибудь.

А в это время в маленькой квартирке на Банковой, в коридоре у того самого щитка, прозрачный желчный дух Владислава Городецкого – впервые за весь день – медленно-медленно улыбнулся.

–Ну вот, любезный, – сказал он сам себе, обращаясь, видимо, к щитку, поскольку больше обращаться было не к кому. – А я тебе говорил. Не лезь в нижний контакт без выключенного ввода. Не послушал. Ну, теперь ему есть, чем заняться, кроме как меня обхаживать.

Лягушка в верхнем правом углу щитка одобрительно качнула бронзовой башкой.

А далеко-далеко в Глухове, в маминой хате, Тамара, наклонившись над банками с консервацией, на секунду вдруг разогнулась и прислушалась к чему-то такому, чего и сама не поняла. Прижала ладонь к сердцу.

–Жора, – пробормотала она. – Жорка ты мой. Что ж ты опять.

И снова склонилась к банкам.

А Лизка в это самое время, на борщаговской кухне, на той самой клеёнчатой жёлтенькой клеёнке, вдруг, ни с того ни с сего, тихо, протяжно мяукнул. И посмотрел на закрытую входную дверь. Потом на холодильник «Норд» с синим дельфином. Потом снова на дверь.

И – не дождавшись ни хозяина, ни ужина, ни того, чего ждут все коты во вселенной, – обиженно отвернулся и пошёл спать на пыльный шкаф.

Глава 12. Мужик, выпить есть?

В которой главный герой обживается в первобытной Владимирской горке за сорок тысяч лет до собственного рождения, добирается до знакомой пещеры, слышит из её темноты тот самый вопрос, ради которого мужики и заходят в этом городе к гаражам, и знакомится с её жильцами – Жекой из параллельной Земли и Ахмедом из Атлантиды.

Сорок тысяч лет назад

Что-то крупное в глубине леса ещё раз переступило с лапы на лапу.

Дядя Жора замер. Сердце у него стучало где-то между лопатками – никогда раньше не замечал, что оно может стучать так высоко. Ушами он слышал всё: и это переступание, и тихий шорох листа над головой, и далёкий, ровный плеск Днепра под обрывом, и ещё какой-то отдельный мерный гул – то ли крови у себя в висках, то ли каких-то насекомых, у которых здесь, видимо, был свой собственный, отдельный от мира двадцать первого века, праздник вечера.

Он стоял спиной к обрыву. Глядеть на мобильник, который светился у него под ногами на чёрной лесной земле, не хотелось – мобильник он, во-первых, всё уже про себя сказал, во-вторых, мобильнику Дядя Жора верил теперь весьма умеренно. А глядеть в глубину леса, откуда раздавался переступ, тоже не хотелось. По двум противоположным причинам, и обе одинаково плохие. Если глядеть и не увидеть – значит, там действительно что-то такое, что увидеть нельзя. Если глядеть и увидеть – это, возможно, будет последнее, что Дядя Жора в этой жизни вообще увидит.

Поэтому он постоял ещё секунд десять с закрытыми глазами. Подышал.

И – медленно открыл.

В глубине леса было темно, тихо и густо. Никаких глаз во тьме не светилось, никаких лап больше не переступало. Большое и тяжёлое, судя по всему, послушав-послушав появление нового человека на своей территории, неторопливо решило, что человек этот, во-первых, мелкий, во-вторых, бестолковый, в-третьих, никуда от него не денется, – и пошло пока что заняться более насущными делами. Время поужинать у них, видимо, было ещё впереди.

«Спасибо тебе, родной, – мысленно сказал Дядя Жора. – Поживи ещё. И я поживу ещё. Поживём вместе».

Он наклонился, поднял с земли мобильник. На экранчике уже не горело никакое «Соединение установлено», – экранчик был просто тёмным, и в правом верхнем углу слабо мигала иконка, которая, как Жоре когда-то объяснял Николай, означает «нет сети». Самое подходящее значение, какое только можно представить.

–Сети у нас нет, – буркнул Дядя Жора вслух. – Ну да, ну да. А чему тут быть-то, сети. Тут, рыжий, и проводов-то ещё не изобрели. – Он сунул мобильник во внутренний карман, поглубже, поближе к телу. Чтобы не отсырел.

И только когда мобильник лежал у сердца, Дядя Жора впервые позволил себе оглядеться нормально.

* * *

Над ним стоял Чумацкий Путь.

Тот самый, какой он, может быть, и видел в детстве, лет шесть ему было, когда отец возил его в Глухово к Тамариным родителям – они тогда ещё не знакомились, конечно, отец вообще ездил по своему кузнечному делу, ковать какую-то решётку для местной церкви, – и поздно вечером они сидели на крыльце у тёщи (Тамариной матери, бабы Стёпы, она ещё была не тёща, она была просто хозяйка), и над хатой висело такое же небо – белое, плотное, поперёк всего чёрного. Молочное. С тех пор он этого неба над Киевом не видел. Над Киевом небо всегда оранжевое от фонарей.

А тут – никаких фонарей. Тут вообще не было ничего, что светило бы, кроме звёзд и далёкого глянцевого зеркала Днепра внизу. Внизу, под обрывом, лежала вода, и в воде лежал Чумацкий Путь, отражённый, ровно такой же белый и поперечный, как наверху. Получалось – два. Один настоящий, один в воде. Между ними, как в зажатой ладони, стоял Дядя Жора Коваленко, киевский электрик, в куртке, в кепке, с потёртой сумкой через плечо, на месте, где когда-то, через сорок тысяч лет, будет – но ещё не есть, – памятник князю Владимиру.

И вот в этот момент с Дядей Жорой случилось то, чего он никак не ожидал.

Его шарахнуло. По-настоящему – не током, током его уже шарахали трижды, надо признать, мастерски. А шарахнуло его памятью – той самой, домашней, которая всегда лежит у мужика глубоко в груди и никогда не достаётся без повода. А тут – достали.

Потому что место было то самое.

* * *

Тридцать лет назад. Без четырёх дней. Был июнь, ночь, и не сорок тысяч до нашей эры, а одно тысяча девятьсот семидесятое плюс-минус, и Дяде Жоре было не сорок семь, а семнадцать, и Тамара ему была тогда не Тамара, а тощенькая Тома Сидоренко из параллельного класса, девочка с двумя косичками, которая на школьных вечерах танцевала только с одним мальчиком, и этот мальчик был – он, Жорка Коваленко.

Дядя Жора это место узнал.

Он стоял точно на том самом пятачке, где когда-то стоял парапет – каменный, низкий, гладко отполированный задницами тысяч киевских влюблённых. Парапета не было, конечно. Парапет ещё не родился, не отлили его, не привезли, не сцементировали. Не было и плитки, на которой парапет стоял. Не было фонарей. Не было дорожки. Не было лавочек, где сидели парами, не было пары алкашей у дальней лавки, обсуждавших со страстной интимностью что-нибудь стратегическое. Не было даже самого князя – каменный, на чугунном постаменте, с крестом в руке, благословлявший Днепр и Подол.

А пятачок – был.

Земля под ногами Дяди Жоры была та же. И обрыв был тот же. И Днепр внизу был тот же – пусть и широкий, как море, пусть и без насыпей, пусть и в две Чумацких воды, – но тот же.

И вот сюда, на этот самый пятачок, июньской ночью тысяча девятьсот семидесятого, Жорка Коваленко привёл пьяненькую Тому Сидоренко.

Тома была пьяная не сильно. По-первому. После выпускного, в актовом зале школы, мальчишки выставили шампанское – три бутылки на класс, считай по полбокала на нос, – Тома выпила свои полбокала и совсем чуть-чуть мальчишеского, добавленного ей в стакан, и развезло её больше от настроения, от прощания со школой, от белого платья, от того, что они с Жоркой наконец-то «всё», от того, что они сейчас, после школы, выйдут вдвоём, как настоящие, и пойдут куда-то одни, без классной, без родителей, как взрослые.

И Жорка её привёл сюда. На горку. К парапету.

Жоркины приятели – Серёжка Лысенко из 10-Б, Витька Брюханов из 10-А, тот же Колька-Костыль с пятого этажа, – все они в один голос утверждали, что лучшее место на земле для прощания с детством – это парапет на Владимирской горке. Что есть, мол, целая методика. Что вид на Днепр, плюс луна, плюс шампанское в крови, плюс белое платье на девочке, плюс «целомудренный мрак за памятником» – всё это срабатывает безотказно, и что в эту ночь, после выпускного, никакая девочка тебе не откажет, если ты не дурак. Что секс на Владимирской горке с видом на Днепр, утверждали приятели с прокуренным восторгом, – это ни с чем не сравнимое наслаждение, после которого вообще понимаешь, зачем родился. Что у Серёжки Лысенко такое уже было. Что и у Витьки. Что только Жорка Коваленко тут со своей Томой ещё в детский сад играет.

Жорка играл в детский сад.

Они стояли у парапета. Тома смотрела на Днепр. Жорка смотрел на Тому. Он впервые увидел, что у неё на шее – тонкая золотая цепочка, которую родители подарили на выпускной, – и она в свете луны была не золотая, а серебряная, и от этого почему-то стало стыдно. Он впервые увидел, что у неё на щеке – родинка, маленькая, у самого подбородка, и эта родинка тоже почему-то делала всё гораздо серьёзнее. И он понял, что – нет. Серёжка с Витькой пусть себе. А он – нет.

Он наклонился и в первый раз в жизни – по-настоящему, не на школьном пятачке у входа, не за гаражами, не «один разочек», – а по-настоящему её поцеловал. И когда поцеловал, у неё ладонь его сама легла на свою верхнюю пуговку. И верхняя пуговка её белого платья – он, кстати, тогда впервые понял, как трудно мужицким пальцам справляться с маленькой женской пуговкой, – расстегнулась. И он увидел ключицу. Он увидел ключицу и почему-то у него в горле застряло что-то очень большое, и он понял, что одна расстегнутая пуговица – это уже больше, чем всё, что когда-либо было в его жизни.

И на этом он остановился.

Не потому, что не хотел дальше. Хотел до головокружения. Но в эту секунду он увидел Томино лицо – глаза у неё были закрыты, ресницы дрожали, и она вся была – доверие. И он понял, что если он сейчас, на пьяненькой, расстегнёт ей вторую пуговицу – она ему не помешает. Потому что она доверяет. И именно поэтому делать это нельзя. Серёжка пусть себе. Витька пусть. Они не дядьжорины.

Он застегнул пуговицу обратно. Сел рядом с Томой на парапет. И до утра они смотрели на Днепр.

Потом Серёжка с Витькой долго над ним смеялись. Жорка не объяснял. Он только знал – для себя, – что то, что он там испытал, у этого парапета, расстёгивая и застёгивая обратно одну пуговицу, на всю его дальнейшую жизнь весомее любых рассказанных приятелями восторгов. Что это запомнится. Что это уже запомнилось.

Через год Жорка женился на Томе. Через двадцать пять лет Тома уехала к матери в Глухово. Через ещё немного они помирились по телефону. А ещё через немного Жорка стоял на этом самом пятачке – за тридцать лет до того, как он на нём же стоял в первый раз, – и держал в кармане куртки латунный ключик от ячейки в швейцарском банке, и не мог отдышаться от того, как ясно и какой удар по нему сейчас нанесла его собственная память.

–Тома, – сказал он вслух, негромко, ни к кому, в чёрный лес. – Тома, Тома, Томочка. Куда меня занесло, родная.

Лес ответил тишиной. Лесу было пять-десять тысяч лет, и он привык, что люди в нём говорят сами с собой.

* * *

Память – штука хорошая, но кратковременная. Через минуту она уже отпустила Дядю Жору, и он стоял на чёрном пятачке снова – не семнадцатилетний Жорка с Томой, а сорокасемилетний Дядя Жора Коваленко, у которого впереди была ночь, и за этой ночью была неизвестность, и в этой неизвестности, по показаниям ушей, где-то недалеко ходило что-то очень крупное и явно мясоядное.

«Так, – сказал себе Дядя Жора. – Хватит лирики. Лирика, дядька, потом. Сейчас – работа».

Работа выглядела простой и понятной, как всякая нормальная работа. Раз: убежище. Два: огонь. Три: еда. Если хватит сил – четыре: понять, где ты находишься и есть ли тут люди. По хорошему – в этом порядке. Потому что без убежища ночью тебя сожрут, без огня – замёрзнешь, без еды – ослабнешь, без людей – будешь сходить с ума. Дядя Жора с дядей Колей у гаражей в своё время обсуждали все эти «выживания в лесу», когда показывали по телевизору соответствующие передачи. В принципе он, Дядя Жора, был более или менее в курсе теории.

С практикой было хуже.

Из оружия у него была – он быстро прикинул – сумка с инструментом. Из инструмента полезного – крупная отвёртка с шестигранной ручкой, та самая, которой он отворачивал ржавые шурупы с дверных петель и крупногабаритные винты со старых щитков; вторая отвёртка-индикатор, с лампочкой, тонкая, для работы на тонкой нитке (в лесу – бесполезна); набор отвёрток поменьше; плоскогубцы; моток синей изоленты; зажигалка (последнее проверить!); запасной кусок медного провода в обрезке. Из несъедобного – кепка и сорок семь лет жизни. Из съедобного – ничего.

Дядя Жора достал из сумки крупную отвёртку. Подержал в ладони. Шестигранная ручка с резинкой, металлическая часть сантиметров двадцать, кончик плоский, заточенный под крестовину, но если воткнуть – воткнётся. Не нож. Но и не ничего. С такой штукой против большого зверя ты не вояка, но если на тебя кинется средний зверь и не успеет уйти – может, и обойдётся для тебя без полной катастрофы.

«Палка нужна, – постановил Дядя Жора. – Большая. Дубина. Если найду какой сук – палка плюс отвёртка плюс зажигалка, и я уже какой-никакой человек».

Он зажигалку проверил тут же – щёлкнул колёсиком. Колёсико чиркнуло, искра выскочила, и – слава тебе господи – занялся жёлтый, нормальный, тёплый язычок. Дядя Жора подержал его секунду, дунул, погасил. Сэкономил. Бензин в зажигалке был, по его ощущениям, ещё на неделю. Если экономно. Если щёлкать раз в день, по делу.

«Хорошо, – сказал он. – Хорошо. У нас огонь. У нас отвёртка. У нас изолента. Это, между прочим, не так уж и мало для сорока тысяч лет до нашей эры».

И тут он впервые за последний час позволил себе чуть-чуть улыбнуться.

Идея с убежищем у него уже была. На самом деле она была у него ещё с момента, когда он понял, где именно стоит – а понял он это сразу, по обрыву и по Днепру. Где Владимирская горка, там, ниже по обрыву, в полутора километрах вниз по течению, есть в круче маленькая скала. С детства, когда они ещё мальчишками – Жорка, Серёжка, Витька, тот же Колька-Костыль, – лазили туда от скуки и от любопытства, в этой скале была дыра. Полуметровая. И в дыре – пещерка. Не пещерка даже, а такая выдолбленная природой скальная комнатка, метра семь на восемь, с потолком в три с половиной метра. Чем не однокомнатная хрущёвка, ребята смеялись. Эту пещерку потом, в монастырские времена, церковники объявили то ли местом отдохновения какого-то святого, то ли запасником для мощей, обнесли территорию, и Печерская лавра разрослась как раз вокруг неё. Но в семидесятых, до того, как церковь окончательно заняла участок, мальчишки туда ещё лазили.

Сейчас, понимал Дядя Жора, ни лавры, ни монастыря, ни святого никакого не было. А пещера была. Скала не за десять тысяч лет образовалась, а раньше, гораздо раньше. И вход – этот самый, полуметровый, – был.

«Значит, туда, – постановил он. – Полтора километра по обрыву. К пещере. Заночую. Утром разберусь дальше».

* * *

Полтора километра по обрыву в нормальном своём городе – это была прогулка минут на пятнадцать.

Полтора километра по этому обрыву – это, как очень быстро понял Дядя Жора, было приключение часа на три, на четыре, и приключение очень неудобное.

Сначала надо было найти, как с пятачка вообще спуститься на склон, не свалившись с обрыва. Тропинки, ясное дело, никакой не было. Подлесок стоял стеной – Дядя Жора знал, что такое настоящий подлесок: они с Тамарой однажды попробовали пройти от глуховской хаты до речки «напрямик через лесок», и через двадцать метров Тамара плакала и просилась обратно. Тут было хуже. Тут не было «лесочка». Тут был лес, который никто не подстригал тысячу лет. С буреломами, с упавшими стволами, с зарослями какой-то цеплючей дряни типа ежевики, только без ягод и с шипами втрое.

Дядя Жора спускался на боку. На пятой точке. На карачках. По одному разу – почти кувырком, едва зацепился за корень. К концу первого часа он был ободран до колен, рукав куртки висел на одной нитке, кепка слетала уже четыре раза, и он ловил её матерясь. От штанов остался не штаны, а нечто, требующее серьёзного ремонта. Из съестного, как уже сказано, не было ничего.