Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

И каменные химеры на карнизах согласно поскрипывали в темноте.

Интерлюдия. Проклятье Доктора Кто

Ночь. Город.

Не его город. Похожий, но другой. Слишком много неона, слишком плотный дождь, наотмашь хлещущий по тротуару. Вывески дрожат в лужах. Где-то далеко воют сирены – низко, угрожающе, на той ноте, на которой не воют ни «скорые», ни пожарные. На той ноте, которой объявляют, прежде чем накатит.

Посреди пустой улицы – синяя телефонная будка. Старая, металлическая, тяжёлая. На крыше – фонарь. Должен быть жёлтым. Горит синим. Холодным, ровным, идущим изнутри.

К будке, прихрамывая, в распахнутом плаще с капюшоном, бежит человек.

– Нет... – выдыхает он. – Только не снова. Только не снова...

Будка гудит. Стёкла наливаются холодом, по ним пробегают синие искры. Человек рвёт дверь, ныряет внутрь.

Тишина.

Удар.

Не звуком – будто кулаком сверху, в темя. Будка трясётся. Подскакивает. Падает. Не вниз – насквозь. Через мостовую, через землю, через все слои. Фонарь мигает синим – и в каждой вспышке снаружи проступает другое: фонарщик с шестом, рыцари в кольчугах, степь с костром, чёрный древний лес.

Падает, падает, падает.

* * *

День. Резкий, белый.

Дверь распахивается. Человек вываливается на раскалённый асфальт.

Чужой город. Стеклянные высотки. Машины брошены посреди дороги – двери открыты, моторы заглушены. По тротуару бегут люди – в одну сторону, прочь, кричат страшно, без слов.

Человек поднимает голову.

В небе – он.

Огненный шар, тянущий за собой длинный оранжево-красный шлейф. Идёт через всё небо. Идёт медленно, по-хозяйски, как идёт то, что точно знает, что успеет. Слышно гул – низкий, нарастающий, давящий на барабанные перепонки. Оранжевый отсвет ложится на стеклянные бока высоток. Кто-то рядом падает на колени.

Астероид проходит над городом – низко, так низко, что видны на нём, в самой огненной шкуре, ободранные чёрные бока, – и уходит за горизонт. К пригородам.

Тишина. Долгая. Слышен собственный пульс.

Удар.

Земля взмывает. Окна высоток лопаются – все сразу, синхронно, по всему горизонту, и солнечная стеклянная крошка разлетается во все стороны. Люди падают. Двое больше не встают.

Человек поднимается. Сначала на колени, потом во весь рост. И смотрит вдаль, между высотками.

Стена.

Стена воды. Серая, в ней крутится грязь, обломки. Выше всех домов. Идёт ровно, спокойно. На город.

Капюшон сполз. Видно лицо – немолодое, серое, ободранное ужасом. Лицо немолодого киевского электрика. Лицо Дяди Жоры.

– Боже, – шепчет он. – Только не это.

И из этой стены, из самой её глубины, пробивается голос. Знакомый. Желчный. Скрипучий. Спокойный, как у человека, который наконец имеет возможность сказать пару слов после ста лет молчания и решает не торопиться.

– Хватит тебе, Жора, – говорит голос, – с духами якшаться. Скучно стало. Однообразно. Попробуй что-нибудь новенькое.

И стена опрокидывается.

Глава 10. Мобильный телефон для духа

В которой главный герой за два дня осваивает мобильный, дарит такой же Николаю в благодарность за всё, едет к профессору с настоящим медным проводом и автоматом-предохранителем и впервые в жизни демонстрирует духу архитектора видеосвязь с Борщаговкой.

За два дня до этого

Дядя Жора стоял посреди торгового зала «Цифры», магазина электроники на Крещатике, и чувствовал себя в этом цифровом ярком пространстве примерно так же, как, наверное, чувствовал бы себя барсук, которого посадили на сцену драмтеатра.

Магазин был маленький, узкий, с витринами по обе стороны, в каждой витрине – десятки одинаково сверкающих коробочек на бархате. Над каждой – ценник. Под лампами в потолке всё это блестело. Продавцы в одинаковых рубашках поло с логотипчиком ходили между покупателями неслышно, как кошки, и улыбались дежурно – той самой дежурной улыбкой, которая Дяде Жоре во всём этом мире нравилась меньше всего.

Один из продавцов уже приближался.

– Здравствуйте, – сказал он, оценив Дядю Жору с ног до головы за полсекунды – куртка, кепка, потёртая сумка, – и заметно сбавив градус улыбки. – Что-то конкретное ищем?

– Конкретное, – кивнул Дядя Жора, доставая из кармана сложенную вчетверо бумажку. – Вот. По списку.

Список ему писал Николай. Накануне вечером, у гаражей. Когда Дядя Жора, осторожно щупая почву, спросил его, мол, а как вообще выбрать нормальный мобильный, чтоб был с камерой и не разваливался в руках, Николай отложил пиво, протрезвел в момент, потребовал бумаги – и за двадцать минут расписал ему всё: марку, модель, оперативку, какой минимум, экран должен быть, антенна желательно внешняя, аккумулятор пожирнее, цена в районе вот такой, не больше, иначе обдерут.

«Бери две», – сказал Николай, протягивая ему этот листок. – «А чего по одной-то? Если уж брать, то с запасом».

«Зачем мне две?» – удивился Дядя Жора.

«Подаришь кому. У тебя ж кто-то такой нужный, наверное, есть».

И Дядя Жора, ничего тогда не ответив, листок взял.

Сейчас он этот листок и протянул продавцу.

– Две, – сказал он. – Этой модели. И с камерой.

Продавец взял бумажку. Прочитал. Поднял бровь – но не насмешливо, а скорее с уважением.

– У вас грамотный консультант. Хороший выбор. Берёте сразу две?

– Две, – твёрдо сказал Дядя Жора. – Одну себе, одну в подарок. И симки сделайте сразу, и инструкцию мне дайте на русском, и научите хотя бы кнопки нажимать. Я в первый раз.

– Это входит в обслуживание, – улыбнулся продавец, и улыбка у него стала уже немного человеческая. – Сейчас оформим.

Расплачивался Дядя Жора наличными. Не теми. Гривнами. Долларов из комода он, понятное дело, не доставал – даже в страшном сне. Когда Дядя Жора, не моргнув глазом, выложил на прилавок плотную пачку и попросил пересчитать, продавец на секунду снова посмотрел на него с интересом – но ничего не сказал. Деньги при ярких лампах магазина пересчитываются одинаково у всех клиентов.

Он вышел из «Цифры» с двумя одинаковыми коробками под мышкой и сразу почувствовал, что коробки эти тяжёлые. Не граммами тяжёлые – а каким-то таким весом, который у вещей бывает, когда понимаешь, что отступать с ними назад уже нельзя. Купил – значит, надо учиться. Значит, надо признать, что век у тебя на улице наступил уже какой-то новый. Значит, всё, прощай, диск.

«Ладно, – сказал Дядя Жора себе, садясь в маршрутку. – Что мы, лысые, что ли. Освоим».

* * *

Николай в этот день после смены пришёл к нему в гости – без предупреждения, как всегда. Дядя Жора как раз накрывал кухонный стол под чай, а на табуретке у плиты лежали обе коробки.

– Жора, – сказал Николай прямо с порога, увидев коробки. – Ты что, обе купил?

– Обе, – спокойно сказал Дядя Жора. – Как ты и сказал. Одну тебе.

Николай замер.

Надо отдать ему должное – Николай был мужик быстрый, но в подобных ситуациях ему всё-таки нужно было хотя бы секунду, чтоб переварить. Он эти секунды отстоял в проходе кухни. С полураскрытым ртом.

– Жора, – сказал он наконец, и голос у него был непривычно тихий. – Жор, не дури. Я ж пошутил. Я в смысле – себе пары купи, чтоб запасная была.

– Я не дурю, – сказал Дядя Жора. – Бери. Это тебе. От души.

– Жор, это ж денег знаешь сколько?

– Знаю, – сказал Дядя Жора. – Знаю, сколько. Я тебе скажу честно, Николаш. Я в последний месяц на одну работу попал. Премия там была. Большая. Не пугайся, всё чисто, я ж не вор. Просто – повезло разок. Один раз в жизни. И я подумал – кому я ещё могу. У меня кроме Тамары, кота да тебя, считай, и нету никого больше. Тома сейчас в Глухове, ей я тоже шубу обещал, как вернётся. А ты тут со мной, и сколько ты меня по жизни выручал, ни разу не сосчитать. Так что бери. Спорить не буду.

Николай взял коробку. Подержал её в руках, как чужого ребёнка. Покачал. Потом – не глядя на Дядю Жору, потому что в глаза в такие моменты мужики друг другу смотреть не любят, – поставил её на стол. Сел. Налил себе чая молча. Подержал чашку в ладонях.

– Жор, – сказал он наконец. – Жор, ну ты... ну ты даёшь. Спасибо.

– Не за что.

– Я ж тебя теперь по гроб жизни.

– И не за что, – снова сказал Дядя Жора. – Ты мне покажешь, как тыкать. С самого начала.

И Николай показал. С самого начала. Где включать, где выключать, где зарядка, где наушники, где симка ставится, как сохранять номер, как смотреть пропущенные, как звонить, как сбрасывать. На каких кнопках буквы, на каких цифры, как переключаться. Потом – отдельно – про камеру. Тут Николай, надо сказать, сам разбирался шатко (его собственный телефон, навороченный, был всё-таки другой модели), но кое-что показал: куда смотреть, что нажимать, чтоб щёлкнуть, и что щёлкнутое можно тут же по тонкому проводку перекинуть на телевизор.

– А ещё видеозвонок, – гордо сказал Николай. – У вас тут он есть. Жмёшь сюда, выбираешь номер – и не просто говоришь, а ещё и видишь друг друга в маленьком экране. Как по телевизору.

– Это зачем? – удивился Дядя Жора.

– Ну, чтоб видеть. С кем говоришь.

– Так я ж и так знаю, с кем говорю. Я ж сам набираю.

– Жор, – терпеливо сказал Николай. – Не для тебя это, а для прогресса. На развитие народного хозяйства.

– Ну народному хозяйству пусть пригодится, – кивнул Дядя Жора. – Я-то по-старому, голосом.

Но в глубине души он эту функцию запомнил. Не для себя. У него на эту функцию был один конкретный потенциальный пользователь, который, между прочим, в видеозвонок, может, и не очень бы поверил, но точно бы оценил.

* * *

С телефоном они провозились часа три. Когда Николай, наконец, ушёл, Дядя Жора был усталый, но довольный. Аппарат он, в общем, освоил. Звонить, поднимать, сбрасывать, набирать номер с диска – то есть с экрана – научился. Сохранил три номера: Николая (теперь и у того был мобильный), Тамары в Глухове (домашний на тот случай, если она задержится надолго) и его собственный домашний. Камеру он попробовал на коте – Лизка получился хороший, рыжий, в фокусе.

«Прогресс, – подумал Дядя Жора. – Век двадцать первый какой-то на пороге».

Но это было ещё не всё.

На следующий день, с утра, он поехал в специальный реставрационный магазинчик на Андреевском, тот самый, в который ходил месяц назад. И купил там два метра приличного медного провода в матерчатой оплётке – не как тогда, экономно, а целую бухту. Самого лучшего. С тончайшей шёлковой оплёткой, точно такой, какую двести лет назад в гимназиях клали под лампы. С другого края Подола, в хозяйственном на Ярославовом валу, он купил автомат-предохранитель – современный, надёжный, новый. И пакетик новеньких фарфоровых пробок, оптом, тех самых, под жучок, на замену тем, что у профессора и так подгорят за полгода до угольной чёрной точки.

И ещё купил, по дороге к остановке, в подземном переходе у какой-то бабки, маленький горшочек с фиалкой. Фиалка была дешёвая, с покосившимся листиком. Она ему понадобится позже. Зачем – он сам пока не знал. Но взял.

Дома он всё это аккуратно разложил по сумке с инструментом. Поверх всего положил коробку «Шахмат» – конфет, которые Тамара любила, в подарок профессору – и пакет хорошего иностранного чая, который купил ещё неделю назад, ещё до бандитов, ещё до всего.

– Ну, – сказал он Лизке, который сидел рядом и наблюдал. – Завтра поеду. Дослушаю.

Кот посмотрел на него жёлтыми глазами и не сказал ничего. По коту было видно: он по-прежнему не уверен, что эта идея – хорошая. Но мнение своё хранит при себе.

* * *

Дом с химерами снова встретил Дядю Жору как родной – серой громадой, мокрыми тварями на карнизах, лестницей со стёртыми ложбинками. Сентябрь шёл к концу, в воздухе уже остро, по-осеннему, тянуло палой листвой. Подъезд гудел тишиной.

На этот раз Дядя Жора лягушке в верхнем углу фасада не грозил. Кивнул издали – мол, привет, я по делу, не первый раз. Лягушка не ответила. Но Дядя Жора готов был поклясться, что она смотрит на него уже с интересом – не насмешливо, как в первый раз, а как мастер на молодого ученика, который наконец-то начал что-то понимать.

Профессор открыл сразу. Был в том же бархатном халате – Дядя Жора этот халат любил всё больше, в нём была какая-то непоколебимая профессорская правильность мира – но как-то побритее, чем в прошлые разы, и менее раздражённый.

– А, – сказал он. – Голубчик. Не ждал. Что стряслось?

– Да ничего не стряслось, Дмитрий Аркадьевич, – Дядя Жора расправил плечи. – Я к вам сам по себе. Я тут подумал, после прошлого раза, и сообразил, что мне ваш щиток покоя не даёт. Старый он у вас, не дай бог опять загорится. Я провод хороший купил, медный, на специальной оплётке, как у вас в реликвиях положено, и автомат современный. Поставлю, и спать всем будет спокойнее. И денег с вас не возьму. Это, считайте, моя инициатива. По доброй воле.

Профессор замер.

И вот тут Дядя Жора впервые отчётливо увидел, что бывает с очень умным, очень недоверчивым стариком, которому говорят «бесплатно». Бровей у профессора поползли вверх. Лицо вытянулось. В глазах мелькнуло сразу несколько противоречивых чувств – и подозрение («хочет что-то выпросить»), и недоверие («а где подвох»), и опаска («не сектант ли он часом»), и какая-то лёгкая обида («что это меня уже на бесплатные услуги ставят, как бабку-инвалида»).

– Бесплатно, – медленно повторил он. – Голубчик. Вы это серьёзно?

– Серьёзно, – кивнул Дядя Жора. – Совесть, понимаете ли, есть.

Профессор поджал губы. Что-то про себя стал думать – Дядя Жора видел, как на лбу у него движутся жилочки. И додумался до чего-то такого, отчего и сам, видимо, удивился.

– А впрочем, проходите, – сказал он наконец, неохотно, но без сопротивления. – Раз вы такой решительный, грех отказывать. Только чай я с вами пить буду. Не возражайте. У меня правило: если человек по доброй воле работает – он не работник, он гость. А гостя положено чаем.

– У меня для вас как раз чай, – сказал Дядя Жора и достал пакет. – Хороший. Не индийский.

Профессор взял пакет – недоверчиво, кончиками пальцев. Понюхал даже. И впервые в этой квартире Дядя Жора увидел, как у профессора Городецкого по-настоящему теплеет лицо.

– Цейлонский, – сказал профессор, и в голосе у него прозвучало нечто вроде нежности. – Слон-то слоном, но цейлонский – это совсем другое. Спасибо, голубчик. Очень тронут.

И посторонился, впуская Дядю Жору в коридор.

В коридоре, на привычном месте у дальнего книжного шкафа – там, где в прошлый раз стоял желчный полупрозрачный старик, – никого не было. Дядя Жора ясно видел: никого. Но если как следует прислушаться к воздуху, в нём ощущалось небольшое, на самой границе восприятия, шевеление. Как будто там кто-то очень терпеливо вынырнул на поверхность – и теперь, прищурившись, ждёт, заметят его или нет.

– А вот и я, – сказал Дядя Жора негромко, ставя сумку с инструментом у стенки.

– Чего? – обернулся профессор.

– Это я не вам, Дмитрий Аркадьевич, – спокойно сказал Дядя Жора. – Я с щитком здороваюсь. Привычка.

Профессор покивал понимающе. Профессионалы все слегка с приветом, это он давно про себя усвоил.

И ушёл на кухню – ставить чайник.

А Дядя Жора, оставшись один в коридоре, поднял голову – туда, к шкафу.

И увидел.

* * *

Владислав Городецкий, желчный архитектор, висел на прежнем месте.

Был он точно такой же, как в прошлый раз, – в сюртуке с высоким воротником, с цепочкой от часов через жилет, с острой седой бородкой клинышком, прозрачный, чуть мерцающий по краям, не касающийся пола. И смотрел он на Дядю Жору тем же самым насмешливо-злым взглядом, что и в прошлый раз. Только теперь – Дядя Жора с лёгкой опаской это заметил – во взгляде этом было кое-что новое: интерес. Почти доброжелательный.

– Явился, – сказал Городецкий, скрестив прозрачные руки на груди. – А я уж было решил, что ты, любезный, окончательно показался свою глупую рожу не покажешь. Хотел уже потомка моего вновь начать донимать сквозняками да миганием лампочек. Но ты, видишь, и сам. Хвалю. С пустыми руками или как?

– Не с пустыми, Владислав, – Дядя Жора поставил сумку у ног и расстегнул её. – Я к вам с делом и с подарком.

– С каким это таким подарком? – у Городецкого даже прозрачные брови приподнялись. – Мне, любезный, подарков с того... простите, с этого свету никто не приносил уже сто двенадцать лет. Полагаю, я успел отвыкнуть.

– Так привыкайте обратно, – Дядя Жора достал из бокового отделения сумки коробку. Аккуратно. Развернул её. И вытащил из неё то самое.

Чёрный, маленький, обтекаемый, с экранчиком, с антеннкой, с кнопочками и логотипчиком в углу.

Мобильный телефон.

* * *

Городецкий очень тихо, очень внимательно опустился – в смысле, перестал висеть в полуметре над полом и опустился до уровня глаз Дяди Жоры, продолжая, впрочем, не касаться пола. Он смотрел на чёрную коробочку в руках электрика так, как смотрят на впервые увиденного слона, или на впервые увиденного жирафа, или на впервые увиденного жителя другой планеты.

– Этот? – произнёс он хриплым шёпотом. – Это и есть он? Мобильный?

– Этот самый, – сказал Дядя Жора. – С камерой.

– С камерой?!

– С камерой, – Дядя Жора повернул экранчиком к духу. – Сейчас покажу.

Он включил камеру. На экране – крошечном, светящемся – отразился прозрачный кончик носа Городецкого, который, склонившись, заглядывал поближе. На записи, конечно, кончик не отразился. Камера, как и всякая бесчувственная техника, видела ровно то, что было – пустой коридор, кусок книжного шкафа, лепнину под потолком. Но Городецкий-то этого не знал.

– Я в этом? – спросил он чуть слышно, заглядывая в экранчик ещё ближе. – В нём?

– Не совсем, – деликатно сказал Дядя Жора. – Камера вас, простите, не берёт. Только живых. Это, видать, физика такая. Но смотрите дальше.

Он включил функцию «контакты», нашёл Николая, нажал «видеозвонок».

Тоненько, по-космически зачирикало. Через секунд десять на экранчике появилась физиономия Николая – слегка размытая, в пикселях, в дешёвой пиксельной графике своего времени, – но узнаваемая, помятая, удивлённая. Николай сидел, видимо, у себя на кухне.

– Жора?! – изумился Николай. – Ты? Это ж ты?! Это работает?!

– Я, Николаш, – сказал Дядя Жора. – Это я. Я тут у клиента одного, показываю человеку, как оно есть. Скажи мне что-нибудь. Привет, например.

– Привет, – растерянно сказал Николай в свою камеру. – Привет, человек. Я Николай. Я сосед Жоры.

Городецкий рядом издал тихий, протяжный, благоговейный звук. Не было у этого звука словесного эквивалента. Но он явно означал «господи боже мой, я живу в эпоху чудес».

– Это что же, – прошептал он, не отрываясь от экранчика. – Это что же... сейчас этот ваш товарищ – он у себя дома? Сидит?

– У себя дома сидит, – кивнул Дядя Жора. – Николай, ты чай пьёшь?

– Чай пью, – подтвердил Николай.

– И я его, выходит, в его доме сейчас вижу. И слышу.

– Видите и слышите, – сказал Дядя Жора. – Так точно.

Городецкий медленно отстранился. Поднял на Дядю Жору прозрачные глаза. И впервые за всё их недолгое знакомство в этих глазах не было ни желчи, ни насмешки, ни презрения. Было что-то другое. Большое. Тихое.

– Лучше бы я этого, любезный, не увидел, – сказал он наконец. – Я ведь, знаешь, до этой минуты тешил себя мыслью, что прогресс без меня сильно не пошёл. Думал – провёл я электричество, ну и стой себе век. А оно, выходит, без меня вот куда. Без меня – туда, куда я и помыслить не мог. – Он помолчал. – Спасибо, что показал. От души. Я, конечно, помру теперь окончательно, но это не страшно. Я и так уже помер.

Дядя Жора, не зная, что на это ответить, сделал то единственное, что мог: захлопнул мобильник, ласково сказал Николаю в трубку «всё, давай, я тебе вечером звякну», и убрал аппарат обратно в коробку. Закрыл коробку. Поставил у стенки.

– Вот так оно, – сказал он. – А теперь мне работать надо. А то меня сейчас профессор чаем зальёт.

– Работай, – кивнул Городецкий. – Работай, любезный. Я постою. Я теперь не уйду. Я буду смотреть, как ты будешь чинить мой щиток. У меня, представь, после этой штуки чёрной даже на щиток нежные чувства появились. Странно. С полевой телеграфией так не было.

И Дядя Жора, фыркнув про себя, открыл свою сумку и принялся за дело.

Щиток он разобрал спокойно. Старые контакты вычистил до медного блеска, треснувшие фарфоровые пробки заменил на новенькие. Бухту своего благородного провода развернул, отмотал ровно столько, сколько нужно, отрезал. Уложил аккуратно по штробе, на старые скобы, без всякого нарушения исторического облика.

Городецкий смотрел.

Не вмешиваясь. Не комментируя. Тихо.

Но когда Дядя Жора достал из сумки автомат-предохранитель – новенький, в пластиковом ребристом корпусе, белый, с маленьким рычажком, – и стал примерять его к месту, где раньше стоял допотопный «жучок» с парой проволочек, всё переменилось.

Бронзовая лягушка в верхнем правом углу щитка явственно качнула башкой.

– Не, – сказала лягушка. Точнее – это была не она, это было её «не», но непонятно через что произнесённое, – потому что бронзовый рот не открывался, а звук всё равно ясно был слышен. – Не положено.

Дядя Жора замер. Покосился на Городецкого.

– Это... это что было?

– Это, голубчик, – спокойно сказал Городецкий, – мои химеры. Они, как ты, наверное, заметил, очень не любят перемен. Особенно в моём щитке. Лягушка эта, между прочим, на нём с тысяча восемьсот девяностого года сидит, она в курсе всех событий. И автомата твоего фабричного современного она тебе ставить не позволит.

– Почему?

– Потому что, любезный, – Городецкий усмехнулся, – это уже не реликвия будет. Это будет, прости, ремонт. Ремонт от реликвии отличается тем, что реликвия – это когда работает чудом, а ремонт – это когда работает по правилам. У реликвии есть душа, у ремонта – паспорт. Так что автомат, ты уж прости, оставь себе. Жучок поставь, как было. Жучок – это душа.

Дядя Жора посмотрел на свой новенький автомат. Хороший был автомат. Грустно его было обратно в сумку класть. Но спорить с бронзовой лягушкой, которая разговаривает, – это уж было выше его сил.

– Ладно, – вздохнул он. – Как скажешь, Владислав. Жучок так жучок. Но новый, на медной проволочке. Так чтоб правильно.

– На медной – можно, – согласился Городецкий. – Медь – это эстетично.

Лягушка в углу подтверждающе моргнула бронзовым веком.

Дядя Жора убрал автомат в сумку и принялся ставить хорошие, аккуратные жучки на новой меди. Дело двинулось снова. Городецкий снова смотрел молча, без комментариев. И всё было хорошо – ровно до того момента, когда Дядя Жора, доделывая последний контакт, по привычке решил «прозвонить, чтоб уж наверняка», и потянулся отвёрткой к нижнему – тому самому – контакту.

– Жора, – сказал Городецкий из-за плеча. – Не надо.

– Чего не надо? – машинально спросил Дядя Жора.

– Не лезь. Не тяни отвёртку. Поверь старому архитектору.

Но Дядя Жора, увы, уже потянул.

И – Дядя Жора знал, ещё до того, как коснулось, ещё до того, как треснуло, – знал, и всё равно не успел отдёрнуть, и всё равно коснулось.

Треск. Вспышка. Удар.

Темнота.

* * *

В темноте был дождь. И будка. И стена воды. Дядя Жора знал – он только что в этой стене побывал, секунду назад. Только что. И из неё в него полетел знакомый голос – желчный, скрипучий, на этот раз почему-то очень спокойный: «Хватит, Жора. Скучно. Попробуй новенькое».

А потом – другой голос. Тот самый. Гулкий, древний, идущий из самой кости. Только теперь он говорил вкрадчиво. И медленно. И каждое слово ложилось отдельно, как камень в кладке:

– Кончилось проклятие Великого шамана, Георгий. Ты услышал – и ты помог, как мог. Ты теперь не должен им больше. Они сами тебя отпускают.

– Ну и слава богу, – успел подумать Дядя Жора.

– А вот теперь, – продолжил голос, и в нём прозвучало что-то такое, отчего у Дяди Жоры в груди стало холодно, – слушай новое. Тебе кажется, что время подвластно тебе. Но чем дальше ты идёшь сквозь века, тем яснее понимаешь – это не ты путешествуешь во времени. Это время играет тобой в свои безжалостные игры. Помни это, Георгий. Помни это всегда. И – счастливой дороги.

И темнота сомкнулась.

* * *

Очнулся он, как всегда, у стены, плечом в шкаф. С отвёрткой в руке. С привкусом железа во рту. В ушах звенело – но звенело хуже, чем в прошлые разы. Не как от удара током, а как от того особого, нехорошего гула, который слышишь, когда близко-близко проехала очень большая машина.

– Что с вами?! – раздался встревоженный голос у него за спиной.

Дядя Жора обернулся. В коридоре стоял профессор – в халате, в тапочках, с подносом, на котором две чашки и пузатый чайник. Чашки тонко и тревожно дзинькали друг о друга.

– Голубчик, – продолжал профессор. – Снова?! Опять?! Я же говорил вам – это пожароопасно! Что вы туда лезете без выключенного ввода! Вам помощь нужна?!

– Не нужна, – глухо сказал Дядя Жора. Он отлепился от шкафа, выпрямился. Посмотрел в дальний угол – тот, где обычно стоял Городецкий.

И – никого.

Никаких прозрачных стариков. Никаких сюртуков с цепочками. Никаких желчных лиц. Пустой угол с книжным шкафом. Тёмные корешки энциклопедий. Тусклая лампочка под лепниной. Запах книг.

Никого.

Дядя Жора моргнул. Сильно зажмурился. Снова открыл. Угол был пустой.

– Дмитрий Аркадьевич, – сказал он, и голос у него сел. – Вон там, в углу... вы там никого не видите?

Профессор глянул в угол. Поднял брови. Снова перевёл взгляд на Дядю Жору.

– Голубчик, – сказал он сочувственно, – вы прилягте. У меня вон диван. Шарахнуло сильно, видно. В углу никого нет.

– Никого, – медленно повторил Дядя Жора. – Никого.

– Голубчик, – снова сказал профессор, – давайте я вам всё-таки чаю налью. Сладкого. И валидольчику. У меня где-то был. И на диван, ладно? Я сейчас.

Профессор побежал на кухню. А Дядя Жора стоял посреди коридора, смотрел в пустой угол, в котором ещё пять минут назад висел желчный архитектор Владислав Городецкий, обсуждавший с ним прогресс, мобильные телефоны и сохранение исторического облика, и постепенно понимал самое страшное.

Городецкий не исчез. Городецкий, разумеется, никуда не делся – он, скорее всего, всё ещё там стоит, в том же сюртуке, в той же позе, и, скорее всего, чёрт знает уже сколько времени ему что-то говорит и потрясает прозрачным пальцем.

Это Дядя Жора перестал его видеть.

Проклятие Великого шамана кончилось. Дар видеть духов выключили, как лампочку. Электрик Жора Коваленко вернулся в обычный мир, где в углах никаких полупрозрачных стариков нет, и нет, и никогда не было.

Только не вернулся.

Потому что взамен ему – это он чувствовал всей кожей – повесили что-то ещё. Что-то новое. И этим новым, как и предыдущими двумя проклятиями, ничего хорошего не пахло.

Время, сказал голос. Время.

«А что – время, – попытался спросить себя Дядя Жора и не нашёл ответа. – Что мне время. Тикает себе и тикает. Я в нём, как все. В чём подвох?»

Подвоха он пока не видел. Но чувствовал.