Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Дядя Жора. Электрик

Интерлюдия. Проклятье Кассандры

Троя ещё стояла.

На стенах было ветрено. Кассандра стояла у самого края, там, где камень обрывался вниз, к равнине, и смотрела, как данайцы тащат к воротам деревянного коня – огромного, нелепого, чёрного на фоне закатного неба. И она видела. Не догадывалась – видела ясно, как видят полдень: что внутри этого коня. Как ночью раскроется деревянное брюхо. Как по верёвке спустятся в темноте люди с мечами. Как загорится верхний город, и крик женщин смешается с треском кровель, и её саму потащат за волосы прочь от алтаря.

Она кричала об этом. Она хваталась за рукава, она падала на колени перед старейшинами, она рвала на себе одежды и волосы.

– Не вводите его! – кричала она. – В нём смерть! В нём горящие наши дома, в нём кровь ваших детей, не вводите коня в город!

И они смотрели на неё.

И смеялись.

–Бедная Кассандра, – говорил кто-то, качая головой. – Опять припадок. Уведите её, она пугает народ.

–Дочь царя, а несёт околесицу.

–Жрица Аполлона, а сама не в себе. Известное дело – повредилась рассудком.

Они смеялись добродушно, они смеялись с жалостью, они похлопывали её по плечу и отворачивались. И в этом была вся суть наказания, которое наложил на неё бог: говорить чистую правду – и не быть услышанной никогда. Дар видеть будущее и проклятие, что ни одна живая душа тебе не поверит. Хуже, чем немота. Хуже, чем слепота. Кричать истину в самое ухо человеку – и видеть в его глазах только снисходительную улыбку, с какой смотрят на безумных.

Ворота открылись. Коня ввезли. В ту ночь Троя сгорела.

А Кассандра стояла среди дыма и понимала, что знала всё – и не смогла спасти ни единой души. Потому что правда без веры – это и не правда вовсе. Это просто шум, который издаёт сумасшедший.

Прошло три тысячи лет.

* * *

Отвёртка вошла в щиток – и мир кончился.

Сначала был свет. Не свет даже, а белый рёв, который не имеет права существовать, который ударил из чёрного нутра старого щитка и схватил Дядю Жору за руку так, что пальцы сами свело в крюк вокруг рукояти. Воздух треснул пополам. Запахло горелым мясом, и Дядя Жора не сразу понял, что это его собственная ладонь.

Удар прошёл через него насквозь, от кисти к затылку, и где-то там, в затылке, что-то распахнулось.

Темнота. Падающие дома. Лица – много лиц, и все кричат, но беззвучно. Женщина в чёрном тянет к нему руки с какой-то крыши. Стены, охваченные огнём, который не греет. Вода там, где не должно быть воды. Деревянный конь, чёрный на фоне зарева. И часы – огромные, без стрелок, идущие назад.

А потом голос. Не в ушах – в кости, в самой середине головы, ровный и древний, как камень:

–Отныне на тебе проклятие Кассандры. Ты будешь видеть. И никто тебе не поверит.

И темнота сомкнулась.

Глава 1. Дом с Химерами

В которой главный герой меняет проводку в антикварном щитке профессора Городецкого, получает разряд тока и слышит загробный голос, объявляющий ему проклятие Кассандры, – но списывает всё на жару и вчерашнее пиво.

Часом ранее

Жара стояла такая, что асфальт на Владимирской был мягкий, как пластилин, и каблуки прохожих оставляли в нём вмятинки. Конец июля. Киев плавился.

Дядя Жора шёл не торопясь, по теневой стороне, с потёртой сумкой через плечо, в которой звякали отвёртки, плоскогубцы, индикатор и моток синей изоленты. Сорок семь лет, крепкий, чуть грузноватый, с короткой стрижкой, уже наполовину седой. Лицо доброе и какое-то простое – такое лицо бывает у людей, которые за всю жизнь никого не обманули, потому что просто не сообразили, как это делается.

Звали его Георгий Петрович, но так его не называл никто, кроме паспортистки. Для всех – Дядя Жора. Электрик. Хороший, честный, недорогой. Работал на себя: давал объявления в газету «Авизо», расклеивал бумажки с оборванными телефончиками на остановках, а больше всего заказов шло по знакомым – сделал одному, тот рассказал другому, так и крутилось. Девяностые катились к концу, жить стало чуть полегче, чем в самом начале, когда зарплату задерживали по полгода и платили иногда сахаром или стиральным порошком. Теперь хоть деньги были деньгами, и работа находилась.

Жил в двушке-хрущёвке на Борщаговке, с женой Тамарой и котом. Кота звали Лизка – хотя кот был самый что ни на есть кот, рыжий и наглый. Так вышло: брали котёнка, думали кошечка, назвали Лизкой, а потом разобрались – но имя уже прилипло, и переучивать было поздно. Лизка отзывался, жрал, спал на телевизоре и в ус не дул. По вечерам он садился Дяде Жоре на колени, мял его лапами и урчал, как трансформатор, и в эти минуты Дядя Жора чувствовал себя совершенно счастливым человеком.

Умом Дядя Жора, честно говоря, не блистал. В школе тянул на твёрдую троечку, книжек не читал, в политике не разбирался и от телевизора уставал. Зато руки росли откуда надо, и работу свою он знал назубок – фазу от ноля отличал даже спросонья, проводку чувствовал, как доктор пульс. И главное – был добросовестный. Если брался, доделывал до конца, и переделывать за ним не приходилось. Тамара им гордилась – по-своему, ворчливо, но гордилась. «Жора у меня хоть не профессор, – говорила она соседкам, – зато руки золотые и не пьёт. Ну, почти».

Вчера вечером сидели они с соседом Николаем во дворе, за столиком у гаражей, под одинокой лампочкой. Брали «Оболонь», вяленую тарань, говорили ни о чём – про футбол, про то, что доллар опять скакнул, про Николаеву тёщу. Засиделись за полночь. Тамара дважды выходила на балкон и звала домой. Утром в висках чуть постукивало, но это так, ерунда, к обеду пройдёт.

Заказ был странный.

Позвонил позавчера какой-то мужчина. Голос вежливый, тихий, чуть скрипучий. Назвался – а Дядя Жора фамилию-то и не запомнил толком, что-то благородное, на «-цкий». Сказал, что взял телефон у доцента Кащенко.

Вот Кащенко Дядя Жора помнил. Полгода назад менял ему всю проводку в квартире на Рейтарской – алюминий выкинул, медь протянул, автоматы поставил нормальные. Доцент был доволен, чаем поил, про звёзды чего-то рассказывал, человек учёный. Раз от него рекомендация – значит, дело чистое.

Адрес дали в самом центре. Банковая улица.

Дом с химерами.

Дядя Жора, конечно, знал, что есть такой дом. Кто ж его не знает. Тот самый дом, про который ходят самые нелепые слухи. Но вблизи он его как-то и не разглядывал толком – так, мимо проходил. А теперь шёл прямо к нему, и чем ближе, тем меньше нравилась ему вся эта затея, а почему – он и сам бы не сказал.

Дом вырос перед ним внезапно, из-за поворота, серой громадой. И весь он был облеплен этими тварями. Лягушки величиной с собаку. Носороги с обвисшими мордами. Слоновьи головы, растущие прямо из стен. Орлы, питоны, какие-то рыбины с зубами, русалки, обмотанные хвостами. Всё мокрое, тёмное, будто только что вынырнуло из глубокой воды и застыло на полпути. И всё это смотрело – сверху, со всех карнизов и водостоков – пустыми каменными глазами вниз, прямо на него.

Дядя Жора остановился. По спине, несмотря на жару, прошёл холодок.

И тут оно случилось в первый раз.

Каменная лягушка наверху, у самого угла, медленно повернула к нему голову. Скрипнул камень. Открыла рот – и оттуда потекла чёрная вода, прямо по стене, и в этой воде он вдруг увидел собственное лицо, искажённое, кричащее. А голос – тихий, скрипучий, тот самый, что в телефоне, – прошелестел прямо в ухо: «Не ходи. Уйдёшь – будешь жить».

Дядя Жора зажмурился. Помотал головой.

Открыл глаза. Лягушка сидела на месте. Камень как камень. Никакой воды. Только голубь нагадил на нос носорогу, да солнце слепило сквозь листву.

–Тьфу ты, – пробормотал он и вытер лоб платком. – Привидится же.

Сердце колотилось. Он постоял ещё с минуту, успокаивая дыхание. Жара, наверное. Самое пекло. Голова с утра тяжёлая. Да и с Николаем они вчера, конечно, перебрали – какое там «по паре кружечек», до часу ночи сидели, старые дураки.

Вот и мерещится всякая чушь.

Дядя Жора поправил на плече сумку, в которой звякнули отвёртки, ещё раз глянул на молчащих химер – те молчали – и пошёл к подъезду.

Подъезд был не такой, как у людей. Высокий, гулкий, с лестницей шириной чуть не во всю Борщаговскую кухню. Перила литого чугуна, ступени стёртые, истоптанные за сто лет так, что в середине каждой была ложбинка. Пахло старостью – известью, пылью, чем-то ещё, неуловимым, что бывает только в очень старых домах, где умерло уже много поколений жильцов. Лифта не было. Дядя Жора, отдуваясь, поднялся на третий этаж и нашёл нужную дверь – массивную, дубовую, с потемневшей бронзовой табличкой, на которой было что-то выгравировано, но прочитать не успел.

Открыли почти сразу.

На пороге стоял старик. Сухой, поджарый, с острым носом и острым подбородком, в потёртом бархатном халате, накинутом поверх рубашки. Лет под восемьдесят, а глаза цепкие, молодые, недовольные. И весь он был какой-то наэлектризованный, дёрганый – будто его самого только что ударило током.

–Электрик? – спросил он. – Долго же вы. Я звонил позавчера.

–Так договаривались на сегодня, – мягко ответил Дядя Жора. – Здравствуйте. Меня вам доцент Кащенко...

–Да-да, Кащенко, проходите, проходите, не держите дверь, тут сквозняк, книги портятся.

Квартира оказалась под стать дому.

Дядя Жора шагнул внутрь и невольно задрал голову. Потолки были такие высокие, что лампочка под ними казалась далёкой и тусклой звездой. По карнизам шла лепнина – гирлянды, листья, какие-то ангелочки, всё облупленное, в трещинах, посеревшее от времени, но всё ещё красивое. Стены до самого верха закрывали книжные шкафы, и книги стояли везде – на полках, на полу стопками, на подоконниках, на стульях. Старые, толстые, в кожаных переплётах с золотым тиснением. Пахло этими книгами – сухой, благородный, чуть горьковатый запах, – а поверх него тянуло кошачьим кормом откуда-то с кухни.

–Городецкий, – представился старик, не подавая руки. – Профессор Городецкий. Прошу.

Он провёл Дядю Жору длинным тёмным коридором, заставленным всё теми же книгами, в дальний угол, к стене у входа на кухню.

–Вот, – сказал он. – Извольте.

Дядя Жора посмотрел.

И присвистнул про себя.

На стене висел электрический щиток – но это был не щиток, это был музейный экспонат. Бронзовый, литой, с виньетками по краям, с маленькими химерами по углам – теми же лягушками и драконами, что и на фасаде. Внутри, под потемневшим стеклом, стояли пробки. Не автоматы – настоящие фарфоровые пробки с медными жучками, какие Дядя Жора последний раз видел в детстве, у бабки в селе, и то лет тридцать назад. Провода были тканевые, в матерчатой оплётке, кое-где обтрёпанной до голой жилы. Всё это было древнее, как мамонт, и работало явно на честном слове.

Дядя Жора долго это рассматривал. Молча. Потом не выдержал.

–Это что за антиквариат... – пробормотал он. – Неужели на нормальную проводку не накопили?

Профессор вспыхнул, как та самая пробка под нагрузкой.

–Как вы смеете! – голос его зазвенел. – В этой квартире жил ещё мой прапрадед. Владислав Городецкий!

– Ну и?.. – Дядя Жора непонимающе моргнул. Имя ему ничего не говорило.

Профессор всплеснул руками так, что халат взметнулся, как крылья.

–Поразительное невежество! – почти простонал он. – Тот самый Городецкий! Что построил Дом с химерами! – Он понизил голос почти до шёпота, наклонился ближе, и в глазах его мелькнуло что-то тёмное, торжественное. – Говорят... он знался с тёмными силами. Прапрадед первым в Киеве провёл электричество в квартиру. Ещё в тысяча восемьсот девяностом году. Так что это не хлам, а исторические реликвии. Понимаете? Реликвии!

Дядя Жора кивнул с уважительным видом – спорить с заказчиком было не в его правилах – но про себя подумал, отвернувшись к щитку:

«Видать, профессор не в курсе, что с тех пор люди успели слетать на Луну и устроить глобальное потепление. Реликвии... Да оно ж сейчас или сгорит, или прибьёт кого насмерть».

Вслух он ничего такого не сказал.

– Да я ж не спорю, – сказал он примирительно. – Хорошая вещь. Просто старая очень. А что, собственно, не работает?

–Света нет в кабинете, – сухо ответил профессор. – И на кухне розетка искрит. Делайте, только аккуратно. Тут каждый провод – память.

–Сделаем аккуратно, – пообещал Дядя Жора и полез в сумку за инструментом.

Он повозился немного, прозвонил индикатором – фаза была, ноль был, а где-то по дороге между ними контакт пропадал. Старая оплётка, окислившиеся контакты, фарфор того и гляди рассыплется в руках. Дело, в общем, плёвое – подтянуть, зачистить, переложить пару проводов. Дядя Жора подобных щитков за свою жизнь перебрал сотни, разве что без бронзовых лягушек по углам.

–Сейчас выключу на вводе и посмотрю, – сказал он, скорее себе, чем профессору, и потянулся отвёрткой к нижнему контакту, тому, где оплётка совсем облезла.

Профессор стоял за спиной, дышал в затылок, переживал за свои реликвии.

Отвёртка коснулась контакта.

Треск. Вспышка. Удар.

Темнота.

И в этой темноте – голос. Торжественный, гулкий, идущий словно из каменного подвала, из-под земли, из самой толщи столетнего дома:

–Отныне на тебе, Георгий, лежит проклятие Кассандры. На прямой вопрос, тебе заданный, ты всегда будешь отвечать одной только правдой. Но те, кто услышит твой ответ, услышат нечто прямо противоположное. И поверят в это.

Свет вернулся.

Дядя Жора стоял, прислонившись плечом к стене, и хлопал глазами. Сердце колотилось где-то в горле. Рука с отвёрткой дрожала. Во рту был привкус железа и палёного. А в ушах ещё звенело это – гулкое, каменное, чужое.

Он медленно повернулся к профессору.

–Вы... – голос сел, и Дядя Жора откашлялся. – Вы слышали этот голос? Что это вообще было?

Профессор посмотрел на него с удивлением.

–Какой голос? – он пожал плечами. – Ничего не слышал. – Потом глянул в коридор, на дальнюю дверь, где из-под притолоки лился свет, и лицо его прояснилось. – Но электричество снова есть, и это главное. Видите? Свет в кабинете горит. Вы таки умеете, несмотря на весь ваш скептицизм.

Дядя Жора посмотрел туда же. Действительно, в кабинете горел свет – ровно, спокойно, как будто ничего и не было.

Откуда-то из-под книжного шкафа вышел огромный чёрный кот, сел напротив Дяди Жоры и уставился на него немигающими жёлтыми глазами. Долго смотрел. Потом, словно убедившись в чём-то, медленно отвернулся и ушёл обратно в темноту.

Дядя Жора вытер ладонью лоб. Ладонь была мокрая.

«Перегрелся, – подумал он. – Точно перегрелся. Жара, да ещё вчера с Николаем. Привиделось. Шарахнуло током – вот в ушах и зазвенело, всякой чуши послышалось. С кем не бывает».

Он наклонился, подобрал упавшую отвёртку, осмотрел контакт – тот, что искрил, теперь был чёрным, обугленным, но, в общем, целым. Странно. Удар был – а пробки не выбило.

– Ну ладно, – сказал он вслух, больше чтобы успокоить самого себя. – Сейчас всё доведу до ума. Минут за двадцать управлюсь.

–Прекрасно, – кивнул профессор и удалился вглубь квартиры, к своим книгам, бормоча что-то про неучей, которые не ценят историю.

Дядя Жора остался один на один со старым бронзовым щитком и его маленькими каменными лягушками.

Лягушки молчали. Но одна из них – Дядя Жора готов был поклясться – смотрела теперь прямо на него. И в уголке её бронзового рта застыло что-то очень похожее на усмешку.

Он помотал головой и принялся за работу.

Знал бы он, во что вляпался, – выбежал бы из этой квартиры, как ошпаренный, и бежал бы до самой Борщаговки, не оглядываясь.

Но он не знал. И в этом была вся суть проклятия.

Буду невероятно признателен всем добрым людям, которые перелистают мой новый опус и оставят лайки и комменты. С уважением, автор.

Глава 2. Пятьсот гривен и ни копейки правды

В которой главный герой честно просит сто, получает пятьсот, по чистой случайности оказывается единственным внятным свидетелем ограбления банка, после чего его же и записывают в сообщники, а под вечер все же отпускают, но при этом неприятности только начинаются.

Щиток он всё-таки доделал.

Минут за двадцать, как и обещал. Подтянул контакты, зачистил окислившиеся концы, переложил пару проводов так, чтобы они не лежали голым телом на голом теле, обмотал самое страшное синей изолентой – не от красоты, а чтоб совесть была чиста, – и закрыл бронзовую дверцу с маленькими химерами по углам. Лягушка в верхнем правом углу всё так же смотрела на него, и Дядя Жора, защёлкивая замочек, на всякий случай погрозил ей пальцем.

–Ты это, – сказал он ей вполголоса. – Не балуй.

Лягушка не ответила. Лягушки вообще не отвечают, на то они и лягушки, тем более бронзовые, и Дядя Жора почувствовал лёгкое облегчение от этой простой и правильной мысли. В голове ещё немного звенело – после удара всегда звенит, ничего удивительного, – но руки уже не дрожали, и привкус железа во рту почти прошёл. Перегрелся. Точно перегрелся. Жара, духота, вчерашнее пиво с Николаем, старый дом с его каменными зверями. Любому бы померещилось.

Он собрал инструмент, обтёр руки о тряпку, которую всегда таскал в боковом кармане сумки, и пошёл искать профессора.

Профессор обнаружился в кабинете – в том самом, где теперь горел свет. Он сидел в глубоком кресле под торшером, с книгой на коленях, и при появлении Дяди Жоры поднял глаза поверх очков с таким выражением, будто электрик помешал ему в чём-то крайне важном и сугубо личном.

–Готово, – сказал Дядя Жора. – Свет есть везде. Розетка на кухне больше искрить не будет – я там контакт перебрал, он у вас еле держался, ещё чуть-чуть и был бы пожар. Но вы, Дмитрий... простите, не запомнил отчества...

–Аркадьевич, – сухо подсказал профессор.

–Дмитрий Аркадьевич, вы это, послеживайте. Проводка у вас, конечно, реликвия, не спорю, но реликвия эта пожароопасная. На будущее.

–На будущее я как-нибудь сам разберусь, – отозвался профессор, закрывая книгу с лёгким хлопком, от которого взлетела пыль. – Сколько я вам должен?

И вот тут случилось то, чего Дядя Жора пока ещё не знал, что оно случится.

Работа была пустяковая. По-честному, по совести, как он привык, – больше ста гривен брать было не за что. Контакты, изолента, двадцать минут возни. Он и заломил бы сто пятьдесят какому-нибудь жлобу с иномаркой, но старик жил в музее, ел, судя по запаху, тем же, чем кормил кота, и Дяде Жоре стало его как-то по-человечески жалко.

–Да сто гривен, – сказал он. – С вас сто. Работы там было всего ничего.

Он сказал чистую правду. Сто гривен. Ровно сто, ни больше ни меньше. Он даже руку приподнял, показывая ладонью, – мол, столько, не дороже.

Профессор Городецкий замер.

Лицо его медленно вытянулось, потом пошло пятнами, потом окаменело в выражении глубочайшего, почти философского возмущения. Он отложил книгу. Он снял очки. Он встал из кресла во весь свой сухой, нахохленный рост, и халат на нём встал торчком, как перья на рассерженной птице.

–Пятьсот?! – произнёс он голосом, в котором дрожала оскорблённая порядочность. – Молодой человек, вы в своём уме?

Дядя Жора моргнул.

–Чего пятьсот? – осторожно переспросил он. – Сто.

–Вот именно! Пятьсот! – взвился профессор. – За двадцать минут возни с проводами! За то, что вы там покрутили отвёрткой и обмотали мой фамильный щиток своей синей дрянью! Это, по-вашему, на пятьсот гривен работы?! Да в моё время за такие деньги меняли проводку во всём подъезде!

–Так я ж говорю – сто, – повторил Дядя Жора, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Сто. Не пятьсот. С-т-о.

–Опять пятьсот! – простонал старик и схватился за голову. – Господи, что за наглость! Что за времена! Содрать с пожилого человека пятьсот гривен, пользуясь его незнанием расценок! И ведь говорит – пятьсот, говорит и в глаза смотрит, и рука не дрогнет!

Дядя Жора стоял посреди заваленного книгами кабинета и чувствовал, как у него самого начинает дёргаться глаз. Он раскрыл рот. Закрыл. Снова раскрыл.

–Дмитрий Аркадьевич, – сказал он медленно и очень отчётливо, как говорят с глуховатыми и с пьяными. – Я. Прошу. Сто. Гривен. Одну. Бумажку. С Грушевским.

–Пять бумажек! – отрезал профессор, лезя дрожащими пальцами во внутренний карман халата, откуда показался потёртый кошелёк на кнопке. – Я всё прекрасно расслышал. Вы хотите пятьсот. Грабёж, конечно, форменный грабёж, но я не из тех, кто торгуется с мастеровым человеком из-за денег, это унизительно. На. Подавитесь.

И он сунул Дяде Жоре в руку пять стогривневых купюр. Новеньких, хрустящих, сложенных пополам.

Дядя Жора смотрел на эти пять бумажек и не понимал ничего. Совсем ничего. В голове опять зазвенело – тонко, по-комариному.

–Это много, – сказал он честно. – Это слишком много. Мне столько не надо. Возьмите четыреста назад.

–Что?! Ещё четыреста?! – Профессор отшатнулся, прижимая кошелёк к груди обеими руками, как мать прижимает дитя. – Девятьсот гривен?! Да вы совсем стыд потеряли! Это разбой! Это среди бела дня! Вон! Вон из моего дома, пока я милицию не вызвал! Берите свои пятьсот и убирайтесь, кровопийца!

–Какие девятьсот, – слабо сказал Дядя Жора. – Я ж отдать хотел...

–Вон!!!

Дядю Жору вынесло из квартиры профессора Городецкого вместе с сумкой, инструментом и пятьюстами гривнами в кулаке. Дубовая дверь захлопнулась за спиной с гулким, оскорблённым стуком, и было слышно, как изнутри лязгнул засов и старик ещё долго бормотал что-то про новые времена и упавшие нравы.

Дядя Жора спустился на один пролёт, сел на холодную мраморную ступеньку – ту самую, истоптанную за сто лет до ложбинки посередине, – и разжал кулак.

Пятьсот гривен. Пять новеньких бумажек. За двадцать минут работы и моток изоленты.

–Ну вот объясни ты мне, – сказал он негромко, обращаясь не то к самому себе, не то к лепному ангелочку, который скалился на него с потолка над лестницей. – Я ж ему сто сказал. Сто. Я ж своими ушами слышал, как я сказал – сто. А он мне пятьсот. И ещё орёт, что я грабитель. Это что, я с ума схожу или мир?

Ангелочек молчал. Ангелочки, как и лягушки, разговорчивостью не отличаются.

Дядя Жора посидел ещё немного, потом аккуратно сложил деньги и сунул их во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Пятьсот так пятьсот. Раз человек так настаивает. В конце концов, не он же навязывался – наоборот, отдать пытался. Совесть, можно считать, чиста. А деньги в доме лишними не бывают, особенно когда за свет третий месяц недоплачено и Тамара уже намекает, что хорошо бы новую стиральную машину, а то старая «Ока» скачет по ванной, как живая.

С этой относительно утешительной мыслью он встал, закинул сумку на плечо и пошёл вниз, к выходу, мимо молчащих химер, на жаркую, плавящуюся Банковую.

Знал бы он, что сто и пятьсот – это только начало.

* * *

До дома надо было ещё добраться, а это с Банковой на Борщаговку – целое путешествие. Сперва пешком вниз, потом ловить что-нибудь до метро, потом метро, потом маршрутка. Дядя Жора метро не любил – в жару там стояла такая духота, что хоть святых выноси, – поэтому решил сначала зайти в банк. Не в какой-нибудь, а в свой, тот, где у него была книжка и где он раз в месяц снимал отложенное и платил по той самой ипотеке, которую взяли два года назад и о которой Тамара поминала его всякий раз, когда он засиживался с Николаем у гаражей.

Отделение было маленькое, на углу, в первом этаже жилого дома. Прохладное – кондиционер работал, и одно это уже было счастьем. Дядя Жора вошёл, снял кепку, вытер лоб и пристроился в короткую очередь к единственному открытому окошку. Перед ним стояли двое: бабушка с пачкой квитанций и молодой парень в спортивном костюме, переминавшийся с ноги на ногу.

Раньше у Дяди Жоры была сберкнижка. Хорошая такая, с зеленоватыми страничками, в которые кассирша от руки вписывала приход и расход, и всё было ясно: открыл, посмотрел, сколько есть, и спишь спокойно. Но сберкнижки давно отменили – выдали взамен пластиковую карточку, которую он держал в той же бумажке, что и паспорт, и втайне недолюбливал. С книжкой было понятнее. С книжкой было по-человечески. А теперь – карточка, и пин-код, который он записал на бумажке и носил в кошельке рядом с картой, чем приводил Николая в священный ужас.

Николай-то, сосед, был на «ты» с прогрессом. Купил себе недавно навороченную мобилку – здоровенную, с ладонь, и всё тыкал в неё пальцем у гаражей, хвастаясь: вот, мол, гляди, Жора, я отсюда, не вставая, могу за квартиру заплатить, и за свет, и ипотеку перекинуть, и баланс посмотреть – всё в телефоне. «Приложение, – говорил Николай важно. – Банк прямо в кармане». И пытался научить, тыкал Дяде Жоре в экран: вот логин, вот пароль, вот подтверждение по эсэмэс, вот код из сообщения, вот ещё раз пароль, потому что сессия истекла. Дядя Жора смотрел на эту пляску цифр, паролей и подтверждений, и в голове у него всё путалось безнадёжно. Фазу от ноля он различал спросонья, а вот где там логин, а где идентификация – нет, это было не для него. Слишком сложно. Где-нибудь нажмёшь не то – и плакали твои деньги, ищи потом ветра в поле.

Поэтому он, как и прежде, ходил в отделение ногами. Совал кассирше в окошко паспорт, дожидался, пока она найдёт его в своём компьютере, и каждый раз заново, негромко и обстоятельно, переспрашивал: сколько, девушка, у меня там осталось? а на ипотеку в этом месяце сколько надо? а за коммуналку по этим вот квитанциям сколько выходит? Кассирша вздыхала, но называла. С книжкой, твёрдо был убеждён Дядя Жора, всё это было куда проще и яснее.

И, похоже, не он один так думал. Бабушка, стоявшая перед ним, тоже мяла в руках паспорт и пачку квитанций с тем особым растерянным выражением, какое бывает у человека, которого жизнь в очередной раз обогнала и не предупредила. Дядя Жора посмотрел на неё с молчаливым сочувствием – свой, мол, человек, – и принялся ждать, разглядывая от нечего делать плакат на стене про какой-то вклад «Золотая осень» под немыслимые проценты, в которые он не верил, потому что в проценты он давно перестал верить, как и в курс доллара, и в обещания по телевизору.

В этот самый момент дверь распахнулась, и вошли трое.

Дядя Жора потом, на допросе, никак не мог толком объяснить, что именно его сразу насторожило. Вроде люди как люди. В куртках. Летом, в жару – в куртках, вот что. И лица закрыты – не то платками, не то ещё чем. И один сразу заорал, тонко и страшно, так что бабушка выронила свои квитанции:

–Всем на пол! Это ограбление! Лежать, не дёргаться!

Дальше всё было быстро и одновременно очень медленно, как всегда бывает, когда страшно. Двое перепрыгнули через стойку – ловко, видно было, что не первый раз, – и кинулись к кассе. Третий остался у дверей, размахивая чем-то чёрным и коротким, и Дядя Жора, опускаясь на холодный плиточный пол рядом с бабушкой, успел подумать только одно, очень ясно и спокойно:

«А деньги-то у меня во внутреннем кармане. Пятьсот. Профессорских».

Он лежал, уткнувшись щекой в прохладную плитку, чувствовал лопатками этот чужой, лихорадочный страх, разлитый в воздухе, слышал, как звенят выдвигаемые ящики, как шуршат пачки купюр, как сипло, прерывисто дышит бабушка рядом, и старался запомнить. Сам не зная зачем – может, по той же дурацкой добросовестности, по которой он доделывал любую работу до конца, – он запоминал. Куртки. Рост. Обувь: у одного кроссовки белые с синей полосой, разношенные, у другого ботинки тяжёлые, армейские. Голос того, кто командовал, – с лёгкой картавинкой, молодой. И ещё – на запястье у того, что перепрыгнул первым, когда задрался рукав, синел краешек татуировки, что-то вроде якоря или креста, не разглядеть.

Всё кончилось так же внезапно, как началось. Минуты три, не больше. Трое выскочили на улицу, дверь хлопнула, и наступила оглушительная тишина, в которой было слышно только, как тикают часы на стене да всхлипывает кассирша за стеклом.

А потом приехала милиция.

* * *

Отделение, куда привезли всех свидетелей, было обыкновенное, районное, и Дядя Жора бывал в таких – давно, ещё когда у соседа машину угнали и его, Жору, вызывали как понятого. Облупленные стены цвета больной зелени. Пластиковые стулья, на которых неудобно сидеть, потому что они рассчитаны не на удобство, а на то, чтобы человек побыстрее всё рассказал и ушёл. Запах растворимого кофе, окурков и казённой бумаги. Где-то стрекотала старенькая печатная машинка вперемешку с компьютером, у которого был такой вид, будто его сюда сослали за провинность.

Свидетелей опрашивали по очереди. Дядя Жора прождал часа полтора, мрачнея с каждой минутой – Тамара ведь не знает, где он, мобильного у него отродясь не было, домашний только, и он представлял уже, как она стоит на балконе и высматривает его во дворе, и придумывает одно хуже другого.

Наконец вызвали и его. В кабинете сидели двое.

Один – постарше, лет под шестьдесят, грузный, усталый, с лицом человека, который за свою жизнь видел всё и уже ничему не удивляется. Перед ним стояла чашка с тем самым растворимым кофе, и он помешивал его ложечкой так задумчиво, будто там, на дне, было написано что-то важное про смысл жизни. Это был следователь Василенко.

Второй – молодой, бойкий, с цепким взглядом и быстрой манерой говорить, будто всё время кого-то на чём-то ловил. Этот сидел сбоку, чуть подавшись вперёд, и постукивал ручкой по столу. Следователь Петренко.

–Садитесь, – сказал Василенко, не поднимая глаз от кофе. – Фамилия, имя, отчество.

–Коваленко. Георгий Петрович, – сказал Дядя Жора. – Электрик.

–Коваленко, – повторил Василенко, записывая. – Кузнецкая, значит, фамилия.

–Так и есть, – кивнул Дядя Жора. – У нас в роду все по железу были. Прадед кузнец, дед кузнец, отец в кузне при колхозе. А я вот по проводам пошёл. Тоже, считай, по железной части, только потоньше.

–Где работаете?

–Сам на себя. По объявлениям, по знакомым.

–Угу. – Василенко наконец отхлебнул кофе, поморщился и отодвинул чашку. – Рассказывайте. Что видели, как было, по порядку. Не торопитесь.

И Дядя Жора начал рассказывать. По порядку, обстоятельно, как привык делать всё в жизни. Что зашёл снять денег с книжки. Что стоял в очереди третьим. Что вошли трое в куртках, в жару, и это первое, что показалось странным. Что лиц не видел – закрыты. Что запомнил кроссовки, ботинки, картавый голос и краешек татуировки на запястье. Что лежал на полу рядом с бабушкой и старался всё запомнить.

Он говорил чистую правду. Каждое слово – правду, как было.

И с каждым словом лицо молодого Петренко становилось всё внимательнее, всё острее, а ручка стучала по столу всё чаще.

–Так-так-так, – сказал он наконец, когда Дядя Жора дошёл до татуировки. – Очень интересно. Очень. А скажите-ка мне, Георгий Петрович. Откуда у вас такие подробности?

–Так я ж видел, – простодушно ответил Дядя Жора. – Я ж рядом лежал, всё прямо перед глазами.

–Лежали, значит. – Петренко переглянулся с Василенко. – А вот свидетельница, бабушка, говорит, что вы не просто лежали, а как-то очень удобно устроились – головой к кассе, всё видели. И запомнили, главное, не что-нибудь, а самое то, что нужно: и обувь, и татуировку, и голос. Прямо как по списку. Будто заранее знали, на что смотреть.