Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– А он, – Дядя Жора кивнул на дверь, имея в виду Виктора.

– А он, – согласился Иван Иваныч, – узнал. Не про план целиком – про номер ячейки. Узнал, что есть такая. И решил, что ему дешевле меня просто застрелить, чем ждать, пока меня посадят или я сам уеду. И застрелил. Три пули, я уже говорил. – Он помолчал. – А план – план остался. Лежит. Бомба в сейфе. Таймер выставлен на пятнадцать минут после активации, надо просто отжать рычажок. Челюсть в подвале – кстати, ничейная челюсть, морг-санитар продал по дешёвке, потом изменили зубную карту, всё чисто, никого не убивал, не думай, – челюсть лежит. Документы на новое имя в сейфе же. Деньги – три пачки долларов, по десять тысяч каждая, тоже там. Карты. Ключик от ячейки – латунный такой, маленький, с биркой.

– А выход? – Дядя Жора уже подался вперёд. – Из этой комнаты? Окно, дверь – всё перекрыто.

– А вот тут, – Иван Иваныч улыбнулся, и улыбка его была хитрая, очень довольная, какая бывает у человека, чей старательно построенный мост наконец пригодился, – а вот тут начинается самое интересное. Ты ж на эту дачу заходил с фасада, через крыльцо. С парадного. Так? Так. Витюша тоже всегда так заходит. И все. А я строил эту дачу как раз с расчётом, что в один прекрасный день мне понадобится с неё уйти быстро и тихо. Видишь у меня за спиной книжный шкаф?

Дядя Жора посмотрел. Действительно, в простенке у окна стоял дубовый книжный шкаф с тёмными корешками – энциклопедии, советская классика, всё чин-чинарём.

– За ним, – сказал Иван Иваныч, – есть кнопка. Маленькая, в стене, на уровне колена. Жмёшь – шкаф отъезжает. За шкафом – ход. Невысокий, придётся пригнуться, но идти можно. Ход выходит наружу, в рощу, метров за полтораста от дома. Там я предусмотрел даже маленький запас – рюкзачок с водой, фонариком и парой свитеров, на случай если бежать осенью или зимой. – Он развёл руками. – Всё, Жора, было готово. Я думал, для меня. А выходит – для тебя.

Дядя Жора смотрел на него, и в голове у него крутилось одно: бред. Полный бред. Как в детективе, отпечатанном на плохой бумаге в девяносто пятом году. Книжный шкаф, тайный ход, сейф в стене, бомба в сейфе, чужая челюсть в подвале, ключик от ячейки в Цюрихе. Чушь же.

С другой стороны – а как, собственно, чушь? Если он, Дядя Жора Коваленко, сидит в кабинете убитого бандита и беседует с его призраком – то почему бы и не быть тайному ходу за шкафом? Это всё ещё, по совести, более правдоподобно, чем сам факт беседы.

– Иван Иваныч, – сказал Дядя Жора, – а зачем... зачем мне это всё? Ну, скажу я Виктору номер – он меня, конечно, прикончит. А может, и не прикончит, если ты ему хорошее число дашь.

– Не прикончит? – Иван Иваныч посмотрел на него почти жалостливо. – Жора. Дорогой. Ты только что сидел в этом кресле и слышал, как Витюша подробно тебе объяснял, кого он убил и почему. Думаешь, он тебя домой отпустит на маршрутке? Чай попить с женой? – Он покачал головой. – Тебя положат через полчаса после того, как ты ему скажешь номер. И не положат – а сожгут, чтоб не нашли. Прости, что прямо. Но ты, голубчик, сейчас не в той пьесе, где главного героя оставляют свидетелем.

Дядя Жора молчал.

– И второе, – продолжил Иван Иваныч мягко. – Я этого Витюшу, как сам понимаешь, очень хочу видеть в гробу. Не за то, что меня убил – это, чёрт с ним, я и сам не агнец, – а за то, что он мою долгую и красивую партию обнулил выстрелами в упор. План мой был красивый, Жора. Я над ним три года потел. И он его испохабил. Так пусть хоть мой план и сработает – пусть не для меня, а для тебя. Я тут, наверху, посмотрю и порадуюсь. – Он усмехнулся и впервые за весь разговор посмотрел Дяде Жоре в глаза по-настоящему: – Соглашайся, Жора. Деньги в сейфе твои. Карточки – твои. Ячейка – твоя. Документы можешь выбросить или забрать – твоё дело. А Витюша пусть погорит. В буквальном смысле.

Дядя Жора потёр лицо ладонями. В голове был ровный, упорный гул.

– А номер, – сказал он. – Номер-то скажешь?

– Скажу, – серьёзно ответил Иван Иваныч. – Только не Витюше. Тебе. Слушай.

И назвал. Длинный номер. Восемь цифр кода. И – отдельно – приметы ключика: латунный, маленький, на медной бирке цифра шесть.

Дядя Жора повторил про себя три раза. Когда понял, что запомнил, кивнул.

– Идём, – сказал Иван Иваныч и поплыл в сторону книжного шкафа. – Время. Витюша через пятнадцать минут вернётся посмотреть, как у тебя дела. К этому моменту нас тут уже не должно быть. Точнее – тебя.

Сейф был спрятан хитро.

Не за картиной – Дядя Жора при первом осмотре кабинета даже подумал, что хозяин был оригинал, потому что сейф у него стоял открыто, в углу, как мебель. Это и был расчёт. Любой бы, кто заявился в кабинет с обысками, кинулся бы к этому сейфу – и нашёл бы в нём то, что Иван Иваныч специально для этой цели туда положил: пару пачек гривен, чемоданчик пустых документов, какие-то тетрадки. Декорация. Настоящий же сейф был встроен в стену под подоконником и прикрыт фигурной деревянной панелью, которая выглядела как часть отделки.

Иван Иваныч показал, где жать. Дядя Жора, у которого руки чуть подрагивали, нажал. Панелька беззвучно щёлкнула, отодвинулась – за ней оказалась серая стальная дверца с маленьким наборным диском.

– Семь-три-два-один, – продиктовал Иван Иваныч. – Дата свадьбы покойной жены, дай Бог ей. Витюша туда сроду не сунется, потому что свадьбу мою помнит только я и три моих училки, а Витюша на той свадьбе чай носил, ему было семь лет.

Дядя Жора набрал. Колесико щёлкнуло. Дверца тихо открылась.

Внутри, на двух полочках, лежало именно то, что обещал хозяин. Три аккуратные пачки долларов, перевязанные банковской лентой. Сверху одной – паспорт с тиснёным гербом, не украинский, какой именно, Дядя Жора не разобрал. Тонкая папочка с документами. Две банковские карты в маленьком кожаном чехольчике. Латунный ключик на медной бирке с цифрой шесть, как и сказано. И – отдельно, на нижней полочке – маленькая чёрная коробочка размером с пачку папирос, с торчащим крошечным рычажком и красной точкой, моргавшей раз в две секунды.

Бомба.

Дядя Жора смотрел на неё, и ему было очень странно. До этого вечера он, в общем-то, бомб не видел. Думал, они большие, с проводами, как в кино. А она была маленькая. И аккуратная. Чёрная пластиковая коробочка. И моргает себе.

– Не бойся, – сказал Иван Иваныч. – Она спит. Просто счётчик идёт. Чтоб запустить – нажми вон тот рычажок вниз до щелчка. После этого пятнадцать минут – и фейерверк. Мощность хорошая, эту комнату, плюс смежную, плюс крышу – снесёт. Дальше начнётся пожар, всё деревянное, дача займётся за пять минут. К приезду пожарных будет уголь, опознать никого не выйдет. Возьмут зубную карту, найдут челюсть – в подвале лежит, вон та подвальная дверь, у радиатора, – и через неделю в газетах напишут: «Виктор такой-то трагически погиб при бытовом возгорании, не успев осознать свою утрату». Понял?

– Понял, – глухо сказал Дядя Жора. – А люди-то. Эти, бандиты которые. Они не виноваты. Может, и не знают, что Виктор тебя.

Иван Иваныч долго смотрел на него.

– Жора, – сказал он наконец. – Ты меня прости, но ты уж совсем большой ребёнок. Они виноваты. Все трое. Они со мной работали восемь лет. Они знают, на чём стоят. Они с моей смерти Витюше присягнули. Молодой, который во дворе с автоматом, и есть тот, что мне на голову мешок надевал в машине. Сашка, кличка Прыщ. Тот, со шрамом, – Боря, по прозванию Зебра, дважды судим, в обоих случаях за разбой со смертью. Младший с цепочкой, Серёжа Малой, у него на левом плече наколка с моим бывшим – и теперешним Витюшиным – лицом, как у эсэсовца. Они не невинные сироты, Жора. Спать спокойно будешь.

Дядя Жора стоял молча. В груди у него происходила тихая, тяжёлая работа: совесть его, человека по природе небоевого, искала, к чему бы прицепиться, чтобы остановить руку. Но прицепиться было особо не к чему. Если он сейчас выйдет тихо – а он и не сможет выйти тихо, его положат, – то Витюша всё равно через год кого-нибудь убьёт. Если он останется – его положат и ничего не изменится. А если он сделает, как просит Иван Иваныч, – то одна сволочь со своей свитой превратится в обугленный фундамент, а пожилой Дядя Жора получит обратно свой подъезд, кота Лизку, Тамару из Глухова и часть швейцарских денег, которые, может, и сам не возьмёт, а отдаст куда-нибудь. На детский дом, например. Он подумает.

– Ладно, – сказал он. – Лады. – И в этом коротком «лады» собрался весь Дядя Жора, как есть, со всеми своими сорока семью годами электрического стажа и тихим, упёртым крестьянским нутром, которое в момент выбора всегда выбирает то, что нужнее, а не то, что красивее.

Он осторожно вынул из сейфа всё содержимое. Доллары распихал по карманам куртки – три пачки тощие, поместились легко, в каждой по сто бумажек, по сто баксов в каждой, и пачка не толще ладони. Паспорт и документы – себе во внутренний карман, на разбор после. Карточки – туда же. Латунный ключик – отдельно, в нагрудный кармашек, поближе к сердцу.

Бомбу он взял в руки – последней. Аккуратно, как новорождённого. Постоял с ней, прислушиваясь к её маленькой моргающей точке. Поставил на стол. Подумал.

Потом отжал рычажок.

Щёлкнуло. Точка замигала чаще. На крохотном экранчике, которого он раньше не заметил, проступило: 15:00. И тут же – 14:59.

Ну, – сказал Иван Иваныч. – В шкаф. Живо. У тебя теперь четырнадцать минут пятьдесят секунд.

Глава 9. Незакрытый гештальт

В которой главный герой неделю мучается необъяснимой тоской и не сразу понимает её причину; за миской пельменей объясняет своему коту, что у него остался один неоплаченный долг – желчному старику с Банковой.

За шкафом действительно была кнопка. Дядя Жора нажал, и тяжёлый дубовый шкаф беззвучно, на масляных подшипниках, отъехал в сторону, открыв узкий бетонный лаз. Внутри тускло горела лампочка. Иван Иваныч был тут хозяин до мозга костей – даже свет в тайном ходе предусмотрел.

– Вход за собой, – напомнил Иван Иваныч. – Кнопка с той стороны такая же. Шкаф вернётся на место. Витюша, когда войдёт, ничего не заподозрит. Подумает, ты сам куда-то спрятался в комнате.

Дядя Жора пригнулся, шагнул в лаз. Иван Иваныч плыл рядом – тут он мог идти прямо, не пригибаясь, поскольку голова его и не цепляла бетон.

Шкаф закрылся за спиной с тихим, почти ласковым щелчком. Дядя Жора пошёл вперёд. Ход был узкий, метров полтора в высоту, бетонный, чистый – Иван Иваныч содержал свои аварийные выходы в идеальном порядке. Шёл он минут пять, считая в уме оставшиеся минуты: четырнадцать с половиной, четырнадцать, тринадцать.

В конце лаза была железная дверца. Простая, на засове изнутри. Иван Иваныч подсказал – там же лежит и рюкзак, в специальной нише. Дядя Жора нащупал нишу, выгреб рюкзак – простой брезентовый, тяжеленький. Внутри, как и обещано, бутылка воды, фонарик, пара тёплых свитеров и – отдельно – пачка наличных гривен, на первые расходы. «На такси, на гостиницу, на еду», – пояснил Иван Иваныч. – Я ж не зверь, я для себя готовил».

Дядя Жора кивнул, отжал засов, толкнул дверцу. В лицо ему дохнул сырой осенний лес.

– Ну, – сказал Иван Иваныч за его спиной. – Дальше – твоё. Я с тобой не пойду. Я тут, кажется, отвисел своё. Мне теперь полегчает.

Дядя Жора обернулся. Иван Иваныч стоял в проёме лаза. Сквозь него хорошо просвечивала бетонная стена. Он почему-то смотрел не на Дядю Жору, а куда-то поверх его плеча, в темноту леса, и на лице у него было такое выражение, какое бывает у человека, который наконец дождался поезда, на который опаздывал тридцать лет.

– Спасибо, – сказал Иван Иваныч просто. – Уважил.

И растаял. Тоже – кубиком в чае. Без эффектов. Только воздух в лазу мгновение был холоднее обычного, а потом стал как стал.

Дядя Жора шагнул в лес и прикрыл за собой дверцу.

* * *

До рощи метров сто пятьдесят он прошёл за две минуты. Лес был знакомый – обычный сосновый, какие тут везде. Под ногами хрустели иголки. Где-то далеко, за деревьями, светились огни дачи. До взрыва оставалось – Дядя Жора посчитал – минут шесть.

Он отбежал в глубь рощи метров на триста, нашёл подходящую ложбинку между двух сосен, упал в неё на брезентовый рюкзак, сжался. Лежал и считал секунды. И думал – спокойно, тяжело – обо всём сразу: о Тамаре, о Лизке, о ещё неотданной ему сдаче в пятьсот гривен – нет, сдача уже отдана, – об Иване Иваныче, об Аркаше, о маленькой моргающей точке, которая сейчас вот-вот.

Грохнуло.

Сильно. Низко. Земля под Дядей Жорой коротко вздрогнула. Сквозь сосны прошёл рыжий световой удар, потом потянуло гарью. Из-за деревьев вверх поднялся столб тёмного дыма и в нём – настоящие, не лживые, рваные оранжевые языки пламени.

Через минуту по всему лесу раскатилось карканье ворон. Через две – где-то далеко завыли первые сирены. Через десять – район, где недавно стояла кирпичная дача с башенками, был уже сплошным заревом, мигалками, рёвом моторов, и Дядя Жора, всё ещё лежащий в ложбинке, постарался лежать тихо, не шевелясь, как партизан.

Он лежал так, по его прикидкам, не меньше часа. За это время огонь, судя по звукам, охватил дом полностью; пожарные приехали; кто-то истошно кричал в матюгальник; собаки, видно, тоже сгорели – лая он больше не слышал; подъехала ещё машина, и ещё.

«Ну, – подумал он, – пора и мне. К утру я тут промёрзну до костей».

Он встал, отряхнулся. Перекинул через плечо рюкзак. И, придерживаясь оси леса так, чтобы дача оставалась слева, а звёзды над головой – справа, пошёл в сторону Киева.

Шёл он пешком.

Машину тормозить не стал – побоялся. В карманах у него лежали три пачки по десять тысяч долларов – всего, стало быть, тридцать тысяч, в нагрудном – ключ от иностранного банка, в кармане куртки – пачка наличных гривен, а на дороге, неподалёку от его маршрута, дымилась громко горящая дача авторитетного человека. Любой остановившийся водитель в такой ситуации, мог запомнить, и хорошо запомнить, всякого попутчика в кепке.

Поэтому Дядя Жора шёл. Пятнадцать километров – это, по его прикидкам, часа три неторопливой ходьбы. К утру дойдёт.

Дорогу ему освещала холодная сентябрьская луна. Под ногами шуршали первые опавшие листья – кленовые, мелкие, ещё зелёные у корешка. Где-то далеко гудела трасса; ближе – где-то совсем рядом – иногда вскрикивала ночная птица. Дядю Жору никто не трогал. Он шёл и думал. Он много думал в эту ночь – о людях, о деньгах, о том, что в человеке самое его, а что чужое; и о том, что зря он всю жизнь думал, будто бандиты – это особая порода, отдельная от прочих. Не отдельная. Просто та же порода, что и он сам, только без тормозов. У них и план у одного из них был, как у инженера, аккуратный – он по-человечески им любовался, как любуются хорошим колосом или хорошо сваренной розеткой. И челюсть в подвале, и шкаф с кнопкой, и латунный ключик. Точная работа. Дяде Жоре, человеку, у которого вся жизнь прошла в починке чужих линий, точная работа всегда внушала уважение.

«Только убивать-то нельзя, – сказал он сам себе шёпотом, на середине третьего километра. – Никакой план не вернёт сегодняшних. Никакой».

И это была чистая правда, и теперь её никто не искажал.

***

В Киев он вошёл около половины пятого утра, со стороны Жулян, и первым делом сунулся в придорожное круглосуточное кафе – взять чаю. В кармане у него лежали ещё мятые гривны, бумажные, аркашины почти; он расплатился ими, не трогая долларов. Чай был крепкий, очень сладкий, и Дядя Жора пил его, глядя на спящий за окном проспект, и думал, что сегодня, видимо, на работу он не пойдёт. И завтра тоже. И, может, послезавтра.

На Борщаговку добрался к семи. Дома было тихо – Лизка, услышав ключ, выскочил в прихожую с упрёком в каждом усе. Дядя Жора накормил его, разделся, сел на пол прямо в коридоре, прислонился спиной к стене.

И только тогда у него начали трястись руки.

Он сидел и дрожал минут двадцать – мелко, постыдно, без всяких высоких чувств, как дрожит всякий, до кого с опозданием на полдня доходит, что он мог не вернуться. Что он там, в кабинете у Витюши, мог сорваться, ляпнуть лишнее, и его положили бы прямо в кресле, и Лизка остался бы один. Не Тамара, не Глухово, не швейцарский ключ – Лизка, рыжая морда, который сейчас тёрся об ногу, требуя ещё ложечку каши.

Он встал. Налил коту ещё. Потом подошёл к телефону.

И позвонил в Глухово.

* * *

Тамара взяла трубку сразу – она всегда брала сразу, у неё была эта дурная привычка не давать телефону прозвонить и три раза.

– Алё, – сказала она.

– Тома, – сказал Дядя Жора. – Это я.

Долгое молчание. Шуршание в трубке. Где-то на заднем плане кудахтали куры – наверное, в сенцах.

– Ну, – сухо сказала Тамара. – Что.

– Тома, – сказал Дядя Жора и сел на табуретку у телефона, потому что почувствовал, что устал. – Ты меня дослушай. Не перебивай. Я тебе всё скажу как есть. По правде. И ты услышишь по правде. Я знаю.

Он сделал паузу. И начал.

– Никакой любовницы у меня нет. И не было. Ты у меня одна. Я тогда, в июле, говорил правду – но был у меня в жизни такой период короткий, что меня неверно слышали. Меня и в банке неверно поняли, и в милиции, и тебя. Сейчас – кончилось. Сейчас меня слышат правильно. Ты у меня одна, Тома. Я тебя люблю, как тридцать лет назад. Я по тебе скучаю. Я Лизку без тебя плохо кормлю, он жалуется. – Голос у него самого предательски дрогнул. – Возвращайся, Тома. Возвращайся, как сможешь. Я тебе шубу куплю. Хорошую. Какую захочешь. Не на последние, не думай. – Он усмехнулся. – Тут, представляешь, премию мне дали. На работе. Сейчас не время рассказывать.

Опять молчание. Длинное.

– Жора, – сказала Тамара наконец, и голос у неё был совсем другой – не острый, а тёплый, измученный, родной. – Жора. Дурак ты. Я ведь верила. Я ведь только злилась. Я и в тот день – после того, как ты сказал, что у тебя другая, – я ведь не сразу поверила. День, два не верила. Думала – врёт, перепил, сейчас придёт прощения просить. А ты не пришёл. И я обиделась. И уехала. А мать тут как привязалась – урожай, картошка, варенье, банки. Тут работы по горло. Я сначала со зла осталась, а теперь и не уехать – она одна не справится, и Глухово этот наш проклятый, тут пока всё закатаешь...

– Когда закончится – приезжай, – сказал Дядя Жора. – Не торопись. Урожай – дело святое. Шуба подождёт.

– А ты как – справляешься?

– Я справляюсь, – Дядя Жора закрыл глаза. – Я, Тома, очень справляюсь. Поверь.

Они поговорили ещё немного – о пустяках, о банках, о том, что Лизка совсем разжирел без хозяйки, о том, что соседка по подъезду тётя Валя про какие-то корки от тыквы выспрашивает. И Дядя Жора, повесив трубку, ещё долго сидел у телефона. И в груди у него было очень тихо.

Но в этой тишине постепенно начинало что-то поднывать.

Какое-то – он сначала и не понял, что – мелкое, занудное, ноющее. Не больно, нет. Но и не отпускает. Как заноза под ногтем.

***

Дядя Жора не понял в этот день. Не понял и на следующий, хотя в этот день он сжёг в плите пустой документ на чужое имя и два чужих паспорта (карточки и доллары спрятал в комоде, под бельём, как Аркаша свою заначку – и подумал, грустно, что в этом мире всякий по-своему прячет деньги от жены, даже если жены пока нет в доме). Не понял на третий, когда по телевизору в выпуске «Подробностей» показали репортаж – «трагический пожар в престижном посёлке Конча-Заспа, владелец дачи, известный предприниматель, погиб вместе с тремя сотрудниками охраны, ведётся следствие, рассматриваются версии бытового возгорания и преднамеренного поджога», и крупно дали кадр обугленного фундамента, и Дядя Жора, на минуту замерший с чашкой чая, отметил только, что подвал – где челюсть лежала – действительно полностью прогорел, как и было задумано.

Не понял он и на четвёртый день, когда по дороге в магазин его жалобно подёргала за рукав ещё какая-то старушка-дух, прося напомнить дочке про сберкнижку (Дядя Жора пообещал, отделался). И на пятый, когда какой-то полупрозрачный паренёк в ватнике, у новой пиццерии, что открылась на углу, попросил передать другу в Бровары, что он на него зла не держит за драку.

Только на шестой день, к вечеру, сидя на кухне над миской пельменей и слушая, как Лизка мрачно поскрёбывает свою опустевшую миску, он понял.

* * *

– Лизка, – сказал он, отодвигая тарелку с недоеденными пельменями (ел он эту неделю всё хуже, понемножку), – слышь, Лизка. А я, кажется, понял.

Кот поднял голову от миски и посмотрел на него жёлтыми глазами.

– Ты знаешь, что мне всю неделю покоя не даёт? – Дядя Жора подпёр щёку рукой и поглядел в тёмное кухонное окно, за которым над кирпичной стеной соседнего дома висел всё тот же луна-фонарь. – Не Иван Иваныч. С Иваном Иванычем мы, видимо, рассчитались – он своё получил, я своё. Не Витюша и не его кодла – на этих мне, прости Господи, наплевать с борщаговской хрущёвки. Не Тамара – Тамара вернётся, как картошку отстирает с пальцев. Не швейцарский ключик – он лежит себе в комоде, под бельём, не просит есть.

Он помолчал. Кот терпеливо ждал.

На кухне у Дяди Жоры всё было привычное и тихое: жёлтенькая клеёнка на столе, в углах протёртая до ниток; холодильник «Норд», украшенный магнитиками («Крым 1989», «Бердянск», тот самый синий дельфин из Скадовска); полка с круглой жестяной банкой из-под индийского чая, в которой Тамара держала специи; старый рижский радиоприёмник «Селга» на подоконнике, который Дядя Жора так и не выкинул, потому что Тамара любила слушать на нём «Маяк»; календарь с котом за сентябрь – мордастый, в шарфе. И в этой простой бытовой кухне Дядя Жора сидел напротив своего рыжего одноухого – одно ухо ему когда-то порвал бойцовский в подъезде – кота и пытался выговорить вслух то, что в нём ныло шестой день.

– Это, Лизка, – сказал он, – старик.

Кот моргнул.

– Тот, желчный. С Банковой. – Дядя Жора задумчиво ковырнул вилкой пельмень. – Понимаешь, я тогда от него удрал. Не дослушал. Он же мне там кричал – всякую чушь, конечно: телефон ему, прогресс ему, я ретроград... Но я ж его не услышал, по сути. Я испугался и убежал. Дверь за собой захлопнул. А он там остался. С его-то ста годами молчания. С его химерами. Один. И, главное, Лизка, у меня же теперь это самое. Как мне там, у того щитка, голос сказал: «Кто видит – тот в ответе. Кто услышал – тот обязан слушать». Слышишь – обязан. Я ж его услышал. Один раз. И сбежал. А он там висит, и каждый день ждёт, когда я зайду. И не дождётся.

Лизка слушал внимательно. Кажется, ему было важно.

– Я ж как Аркашу не услышал бы – не отдал бы заначку. Он бы сидел на той лавке ещё сто лет. И Анну ту, что под машину, – не услышал бы, не отнёс бы маме её слова. И Ивана Иваныча. – Дядя Жора потёр висок. – Они все ко мне приходили со своим. И я каждому, как умел, отвечал. А этому – нет. От этого я первый сбежал. Который, между прочим, был первый из всех. Первый меня и увидел.

Кот аккуратно потёрся щекой об его руку.

– Незакрытый гештальт, Лизка, – медленно проговорил Дядя Жора, удивляясь умному слову, которое сам не понимал, откуда взялось. Кажется, по телевизору слышал, в передаче про любовные отношения, в каком-то ток-шоу. – Вот это вот оно. Незакрытый гештальт у меня с этим Городецким. Он сидит, ждёт. Сто лет ждал, и сейчас ждёт. А я тут, понимаешь, картошку чищу, пельмени ем. Несправедливо.

Он помолчал, глядя в окно на луну.

– Раз я электрик, – сказал он негромко, – значит, я электрик. Надо ехать.

Кот недовольно мявкнул – будто понимая, что хозяин снова куда-то соберётся уходить.

– Ну а что делать, – Дядя Жора потрепал его за ушами. – Ты ж сам только что согласился. Не отпирайся.

* * *

И вот тут, на кухне, у Дяди Жоры, который всю жизнь не любил красивых слов и подозрительно к ним относился, в голове само собой выстроилось что-то такое – медленное, мужицкое, не для произнесения вслух, а исключительно для собственного внутреннего расчёта, – что-то такое, что сам Дядя Жора, если бы его попросили это сформулировать, формулировать бы не стал, потому что считал, что мужик о таком не разговаривает. Но в эту минуту, на табуретке, под жёлтым кухонным светом, перед миской недоеденных пельменей и перед рыжей кошачьей мордой, эта мысль у него в груди легла спокойно и крепко, как ложится большой ключ от чужого банка в правильный нагрудный карман.

Мысль была – он у себя в голове назвал её «совесть электрика», – мысль была такая. На свете есть много разных профессий, и каждая из них держится на своём собственном незаконном уговоре. Терапевт обязан принять больного, даже если больной злой, грязный и шумный. Парикмахер обязан подровнять волосы, даже если ему лично эта голова не нравится. А электрик – Дядя Жора всю жизнь это про себя знал – электрик обязан довести до конца цепь. Не бросить её посередине. Не уйти, оставив один контакт под напряжением. Иначе оно рано или поздно или коротко замкнёт, или подгорит, или загорится, или, в самом крайнем случае, ёкнет того, кто следующий за ту фазу возьмётся.

И вот теперь у него на Банковой осталась – он это понимал с холодной электрической ясностью – нерасшитая цепь. Один её конец сидел в углу квартиры профессора Городецкого, прозрачный и жёлчный, и каждый день ждал, когда из-под напряжения его уже наконец, по-человечески, аккуратно выключат. А второй её конец был тут, на Борщаговке, у Жоры в груди, и тихонько ныл – как ноют незаизолированные контакты у плохого хозяина, в которые вот-вот пойдёт лишний ток.

«Я не дострадал, – подумал Дядя Жора, и сам удивился слову. – Это не я ушёл. Это я недоушёл».

Лизка, оценив паузу, аккуратно перевалился к Жоре на колени и потяжелел сразу до своих восьми с половиной килограммов. Мурлыкал он коротко, по-короткому, не уверенно, – как мурлычут коты, чувствующие, что хозяин куда-то опять собирается, и заранее немножко обижающиеся.

– Не дуйся, рыжая, – Дядя Жора почесал ему под подбородком. – Я ж не насовсем. Я съезжу один разок и вернусь. Это, считай, по работе. Профилактика.

Кот зажмурился. Принял.

* * *

Назавтра он начал готовиться.

Достал из угла на антресоли свою лучшую сумку с инструментом – ту, что использовал на крупных работах. Перебрал в ней всё: индикатор, тестер, набор отвёрток, ножи-стрипперы, изоленту, припас новых фарфоровых пробок – он давно копил их по мелочам, у барахольщиков на Бессарабке, на всякий случай, и теперь их у него было штук пятнадцать. Купил в хозтоварном пару метров приличного, медного провода в матерчатой оплётке – да, такой ещё продавали кое-где, в специализированных магазинах для реставраторов, по дикой цене, но он не пожалел; раз уж лезть в реликвии, то так, чтоб реликвии остались реликвиями, а не позором.

Купил коробку «Шахмат» – конфет, что Тамара любила, в подарок, не себе, ясно, кому. И большой пакет хорошего, не отечественного, чая, с надписями на иностранном языке, который ему помогла выбрать продавщица в специализированном гастрономе на Лесном проспекте. Поскольку чай профессор у него тогда предлагал свой, индийский со слоном; так Дядя Жора решил вернуть профессору добром.

И отдельно, в нагрудный карман пиджака – того, единственного, парадного, который надевал только на похороны и редкие свадьбы, – положил он кое-что ещё. Маленькую визитную карточку, посоветовавшись с Николаем, оформил себе в той же подсобке у газетчика. Это была карточка не его. Это была карточка маленького магазина электроники в центре, где, как сказал Николай, продают современные мобильные телефоны. Двух-трёх моделей. Не самые дорогие, но настоящие, с кнопками, с антеннкой и даже у некоторых с маленьким экранчиком. И камера была – Николай подтвердил, бывает с камерой. На случай если совсем сторонникам прогресса. Сам он, конечно, такой брать не собирался, но визитку магазина положил в карман: вдруг старик потребует адрес.

– Ну вот, – сказал Дядя Жора Лизке, складывая всё на стол в прихожей. – Завтра поеду. Дослушаю.

Кот сидел рядом на полу, аккуратно обернув хвост, и наблюдал за приготовлениями с тем философским выражением, с каким коты вообще наблюдают за человеческими сборами в долгий путь.

– А ты, – Дядя Жора потрепал его, – ты дома сиди. Тебя в это, в Банковую, я с собой не возьму. Тебе и тут хорошо. Тут луна знакомая, тут миска, тут Тамара скоро вернётся.

Лизка медленно моргнул – одним глазом, потом другим. С пониманием.

* * *

Дядя Жора, в общем, мог бы поехать и в тот же вечер. Но не поехал. Что-то ему говорило, что к старику с Банковой надо приходить не с разгона, не на нервах, а с правильно собранной сумкой, в правильно подобранном пиджаке, с правильно купленным чаем и с правильно подобранной коробкой конфет – и обязательно днём, а не вечером, потому что вечером, по его старому электрическому опыту, всякий сложный разговор сворачивает не туда, особенно если собеседник у тебя желчный и прозрачный.

Поэтому остаток дня он провёл медленно. Купил Лизке нормального корма на четыре дня вперёд, на всякий случай – мало ли, вдруг с Банковой опять придётся в милицию, в банк или ещё куда-нибудь, чего у него с этим даром стало регулярно. Поставил Тамаре варенье из малины в холодильник, чтоб, когда приедет, сразу обнаружила. Протёр кухонную клеёнку. Сменил перегоревшую лампочку в туалете. Аккуратно сложил под подушкой паспорт, чтоб в случае чего был под рукой.

Лёг он спать рано – что для борщаговского электрика конца сентября было редкостью.

Лежал в темноте на своей половине кровати. Тамарина половина по-прежнему пустовала, ровно, как пустует место, на котором ждут. Лизка устроился на подушке рядом, у самого Жориного уха, и грел его горячим боком. На кухне тихо гудел «Норд». За окном горел тот же жёлтый фонарь, что и тысячу ночей до этого. И в этой ровной, привычной, борщаговской тишине Дядя Жора впервые за неделю почувствовал в груди отчётливое успокоение.

Не радость. Радоваться было нечему. Но – то ровное, мужицкое успокоение, которое приходит к человеку, у которого долго стояла одна неоплаченная квитанция за коммунальное, и который, наконец, утром собирается с деньгами и идёт её закрывать. Висит – ноет. Решил пойти – отпустило.

– Завтра, – пробормотал Дядя Жора в темноту, и Лизка над его ухом ответил неопределённым, но одобрительным «мрррр». – Завтра, рыжий. Куда от него денешься.

И с этой мыслью – впервые за неделю, прошедшую с Конча-Заспы, – он крепко заснул.

* * *

А где-то далеко, на Банковой, в старом доме с каменными зверями, желчный дух архитектора Владислава Городецкого сидел у окна, смотрел прозрачными глазами на ночные огни и бормотал сам себе, что вот, мол, скоро, скоро – а как именно скоро и что скоро, он сказать пока не мог. Но что-то ему подсказывало, что бесполезный его электрик с диском, без телефона, всё-таки вернётся. Сто лет он, Владислав Городецкий, ждал. Ещё одну неделю как-нибудь подождёт.