Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6. Аркашина заначка

В которой главный герой впервые знакомится с правилами загробного мира – концепцией «нирваны как кубика сахара в чае» – и помогает покойному соседу Аркаше допить припрятанную бутылку, чтобы дать его душе уйти, как уходят все.

Утром Дядя Жора долго не мог решиться выйти из подъезда.

Он стоял на лестничной площадке между третьим и вторым этажом, у окошка с грязным стеклом, и смотрел вниз, во двор. Двор был обычный, борщаговский – пыльные тополя, песочница с давно не сменянным песком, бабки на скамейке, мальчишка с собакой, чья-то «копейка» с приоткрытым капотом. Всё знакомое. Всё людское.

Но Дядя Жора, набивший вчера на этом самом дворе шишку о новое своё проклятие, уже знал – то, что глазами видишь, ещё не всё, что есть. За спинами бабок, под тополями, у песочницы – везде могло что-нибудь висеть. Полупрозрачное. Желчное. С претензиями к мобильному телефону и состоянию проводки.

Город большой, рассуждал он, прислонившись лбом к холодному стеклу. Население – миллионы. Из этих миллионов за всю историю Киева сколько уже померло – поди посчитай. Тысяч сто, наверное. Или больше. И если хотя бы каждый сотый из них застрял здесь, как тот старик в углу, – то это, выходит, тысяча душ на район. На один борщаговский район – тысяча. И все они теперь его, Дяди Жоры, ждут не дождутся: вот, мол, идёт наконец живой человек, который видит и слышит, давай-ка мы к нему гурьбой, со всеми накопленными за сто лет печалями и просьбами.

«Затопчут, – мрачно подумал Дядя Жора. – Раздавят. И не отплюёшься».

Он подозревал, что вчерашнее благополучное возвращение из Дома с химерами – счастливая случайность. Проклятие, видимо, ещё толком не вступило в силу. Раскачивалось. Как старый трактор зимой – пыхнул, заглох, ещё разок, ещё, и только потом заработал ровно. Вот сегодня и пойдёт работать ровно. Сегодня их попрёт.

Он постоял ещё немного, собираясь с духом. Потом сказал себе: «А куда деваться-то. Не сидеть же в подъезде до старости». И, втянув голову в плечи, спустился по ступенькам.

Дверь подъезда скрипнула. Дядя Жора шагнул на улицу.

И – ничего не случилось.

То есть совсем ничего. Бабки на скамейке его даже не заметили. Мальчишка с собакой пробежал мимо, отчаянно крича на своего пса. «Копейка» возле подъезда стояла как ни в чём не бывало, и хозяин её, мужик в майке, неспешно копался под капотом. Двор был – как двор. Никаких полупрозрачных. Никаких желчных стариков. Никаких голодных теней.

Дядя Жора недоверчиво огляделся. Сделал несколько осторожных шагов. Прищурился, всматриваясь в тени под тополями. Тени были как тени, без жильцов.

«Может, и пронесло, – робко подумал он. – Может, оно того... разовое явление было. Один дух – на квартиру с щитком. А по городу – ничего».

Эта мысль грела минут десять. Ровно до тех пор, пока он не дошёл до своих гаражей.

* * *

Гаражи стояли в дальнем углу двора, за хоккейной коробкой, – десяток ржавых жестяных коробок, у которых местные мужики держали свои «Запорожцы», «Жигули» и прочее боевое наследие позднего совка. У торца ближайшего гаража была лавочка – деревянная, с облезшей краской, и при ней колченогий столик, сколоченный из ящика. Это и было то самое место. Их штаб. Тут они с Николаем сиживали вечерами за пивом, тут решали мировые вопросы, тут – год за годом – обсуждали курс доллара, цены на колбасу и кто из соседей опять женится.

Дядя Жора и не собирался туда заходить. Он шёл мимо, к остановке. Но в последний момент скосил глаза – и встал.

На лавке сидел Аркаша.

Дядя Жора моргнул. Не помогло. Аркаша всё так же сидел – на своём обычном краешке, чуть наклонившись вперёд, упёршись локтями в колени и уронив голову. Серый, мятый, в стоптанных ботинках. Он смотрел куда-то перед собой, на песок, на пустую пыльную землю под лавкой, и в глазах его не было ничего. Совсем. Это были глаза человека, который сидит так уже очень долго – и собирается сидеть ещё столько же.

Беда была одна. Аркаша помер полгода назад. От запоя. Хоронили его на ровненьком, рядом со старой почтой, и Дядя Жора с Николаем тогда пришли на похороны, выпили помянуть, и Николай, помнится, плакал.

Дядя Жора медленно подошёл. Сел на дальний конец лавки. Аркаша его как будто не замечал. Сквозь Аркашины руки, упёртые в колени, неотчётливо просвечивала пыльная доска лавки.

– Ну здравствуй, – сказал Дядя Жора негромко. – Аркаша. А ты-то здесь как оказался?

Аркаша вздрогнул. Поднял голову. И в первый момент его серое, отрешённое лицо не выразило вообще ничего, а потом – медленно-медленно – на нём проступило недоверие. Потом удивление. Потом дикая, неожиданная радость.

– Жора?! – выдохнул он, и голос у него был такой же, как при жизни, чуть сипловатый. – Ты что, меня видишь?!

– Вижу, – вздохнул Дядя Жора. – И слышу. Со вчерашнего дня вот так.

– Ох ты ж, – Аркаша подскочил на лавке – точнее, как-то развернулся к нему всем своим полупрозрачным корпусом, – ох ты ж ё-моё, Жора! Ты не представляешь! Я тут сижу – полгода! Полгода, понимаешь?! И хоть бы одна живая душа! Мимо ходят, не видят, через меня иной раз пройдут – и не охнут. А ты сел и сразу так буднично – «здравствуй, Аркаша». Я думал, у меня крыша съехала окончательно. Хотя какая у меня крыша, когда я и сам уже не пойми что...

Он торопился, захлёбывался, не закончив одной фразы, бросался в другую – словно боялся, что Дядя Жора сейчас встанет и уйдёт, и опять придётся сидеть полгода в одиночестве на лавочке.

– Тише, тише, – Дядя Жора слегка успокоил его жестом. – Никуда я не денусь. Сижу. Объясни ты мне толком. Ты ж это... того... полгода как.

– Того, – кивнул Аркаша. – В точности того. И вот, понимаешь, не ухожу. Все уходят, а я не ухожу.

– А куда уходят-то? – осторожно спросил Дядя Жора.

Аркаша поскрёб полупрозрачный подбородок.

– А кто ж его знает, – сказал он. – Туда. Дальше. Я тебе так объясню, Жора, как сам понимаю, а понимаю я мало. Вот человек помер. И – пуф. – Аркаша щёлкнул прозрачными пальцами; щелчка не получилось, просто беззвучное движение. – Растворился. Как кубик сахара в чае. Расплылся, ушёл, нет его. Куда – никто тебе не скажет, я там не был. Но ушёл. Подавляющее большинство, Жора, так и уходят. Раз – и нету. Вот тебе и весь загробный мир. Никакого ада с котлами, никакого рая с яблоками. Просто... – он повёл рукой, – растворение. Спокойствие. Нирвана какая-то, не знаю.

– А ты? – Дядя Жора смотрел на него во все глаза, и впервые за два дня ему стало не страшно, а интересно.

– А я – нет, – горько сказал Аркаша. – И не я один. Есть нас такие. Зацепившиеся. Призраки. Духи. Привидения. Кто как нас обзывает. Нас немного – на сто человек один, может, и меньше. Большинство-то уходят чисто. А мы – кому что-то такое не дало уйти. Зацепка. Долг. Слово. Обещание. Что-то такое, что в момент смерти не успел доделать или доказать. И вот это «недоделанное» тебя и держит. Колом. Как тот гвоздь у Чехова.

– А когда доделаешь?

– А когда доделаешь – отпустит, и уйдёшь, как все. Тихо, спокойно. Кубиком сахара. – Аркаша мечтательно прищурился. – Я, Жора, об этом полгода мечтаю. Не поверишь как. Ты не думай, тут сидеть на лавке – тоже не сахар. Ни выпить тебе по-человечески, ни поговорить, ни пожрать. Сидишь и сидишь.

Дядя Жора подумал. С его проклятой работы по чужим квартирам он немного, но соображал – и про обещания, и про слово, и про мужиков, которые умирали с чем-то на сердце.

– Так у тебя, – сказал он, – выходит, дело какое-то незаконченное.

– Выходит, – согласился Аркаша. – Ровно одно. – Он горько хмыкнул и помотал прозрачной головой. – Сам себя, дурака, и заколдовал. Помнишь, как меня скрутило в последний раз? В мае?

– Помню, – кивнул Дядя Жора. – Тебя ещё «скорая» забирала, прямо отсюда.

– Ага. Лежу я в больнице, понимаю, что кранты. И вот лежу и думаю: эх, есть у меня заначка. Знатная заначка. Не доставал я её для самого-самого, на чёрный день. И, чувствую, не доберусь я уже до неё. Жалко-то как! И, не помню уже, вслух я сказал или про себя, но точно сформулировал: «Никуда, мол, не пойду, пока ту самую заначку не выпью». Сказал – и помер. И вот не иду никуда. Сижу. Из-за поллитры, Жора. Из-за поллитры пшеничной, которая стоит в гараже, в моём, под канистрой с антифризом, в углу, в полиэтиленовом пакете, всё лето там провела, перезимовала, ждёт.

– И что? – Дядя Жора посмотрел на него с возрастающим интересом.

– А то, – сказал Аркаша, – что выпить я её не могу. Понимаешь? – Он жалобно протянул прозрачную руку и потыкал ею в столик; рука прошла сквозь, не задев ни щепки. – Я ничего больше не могу взять. Ни папироску, ни кружку, ни баб даже за зад ущипнуть, хотя надо признаться, что и при жизни не часто... В общем, всё. Я полгода, Жора, у этого гаража сижу и думаю: вот же она, родная, в десяти шагах. Поднажми – и достанешь. А не достать. И уйти не могу – слово себе дал. Замкнутый круг.

Дядя Жора потрепал лоб ладонью. Потом задумчиво посмотрел на гараж – третий с краю, аркашин, помнил его. Замок там был дешёвенький, ушастый, его и поддеть можно было пальцем, не то что отмычкой.

– Ну, – сказал он. – Это, в общем-то, дело поправимое.

* * *

С замком он разделался за минуту – у Дяди Жоры в сумке всегда был обломок проволоки на такие случаи, а к чужому замку рука у него тянулась только по этой причине. Откинул петлю, потянул дверь, заскрипели петли. Внутри, как и положено, пахло резиной, бензином, старым тряпьём и слабенько, едва-едва, – пшеничной.

Аркаша полупрозрачным силуэтом мялся в дверях. Войти не решался – то ли стеснялся, то ли побаивался.

– Где, говоришь? – деловито спросил Дядя Жора.

– Под канистрой, в углу. В пакете. Не разбей, Жора, осторожно.

В углу действительно стояла канистра – пузатая, тёмно-зелёная, тяжёлая. Дядя Жора крякнул, отодвинул её. Под канистрой обнаружился полиэтиленовый пакет с надписью «Сильпо», явно пристывший к бетону, и из-под пакета торчал угол этикетки. Дядя Жора аккуратно отлепил пакет, вытащил.

Бутылка была – что надо. «Пшеничная». Тёплая от лета, в пыли, но целая, ни царапины, и пробка нетронутая. Под бутылкой – Дядя Жора не сразу заметил – был ещё свёрток. Газета, замотанная скотчем, тоже припылившаяся.

– А это что? – спросил он, доставая свёрток.

Аркаша в дверях помрачнел.

– А это, Жора, – сказал он, – отдельная история. Это от Варвары.

– Прятал?

– Прятал, – вздохнул Аркаша. – Самое горькое, что не так уж и много, а прятал. Так, по мелочам. С шабашек, с переездов, кому что починил... Жил-то я при Варваре подкаблучником, всё в общую кассу шло. А мужику ж надо, ну, на своё. Тут полбанки купить, тут ребятам поставить. Вот и набралось. Прятал, прятал – и помер, не успел потратить. Ну, и она ж не знает. Думает, всё спустил.

Дядя Жора повертел свёрток в руках. Был он тяжеленький – там, как чувствовалось через газету, лежала пачка купюр.

– Сколько там? – спросил он.

– Да я и сам не помню точно, – Аркаша почесал прозрачную макушку. – Около полутора тысяч было. Может, чуть больше. – Он помолчал. – Слушай, Жора. А ты бы это... к Варваре снёс, а? Раз уж такое. Я-то всё, я отчалю сейчас, как выпью, а ей пригодится. Она мужика похоронила, а одна осталась – сам знаешь, как нынче. Тяжко.

– Снесу, – сказал Дядя Жора. – Не вопрос.

– Только ты ей не говори, что от меня. Не поверит. Решит, что ты пьяный придумал. Или, того хуже, обвинит, что в гараж залез воровать да угрызся совестью.

– Не дура же, – буркнул Дядя Жора. – Соображу.

Они вернулись на лавку. Дядя Жора аккуратно поставил бутылку на столик. Свёрток с деньгами положил рядом. Постучал ногтем по пробке.

– Ну? – сказал он. – Открывать?

– Открывай, – выдохнул Аркаша. И впервые за весь разговор в его прозрачных глазах что-то засветилось – какое-то нетерпеливое, давно копившееся, почти живое.

Дядя Жора срезал перочинным ножом сургуч, вывернул пробку – пробка пошла туго, со сладким лёгким хлопом. По столику растёкся знакомый, чуть медовый запах. Он протянул бутылку Аркаше – и осёкся: ну как тот возьмёт-то, если рука у него сквозь столик проходит?

Но Аркаша протянул ладонь – серьёзно, медленно, с тем особым выражением, с каким умирающий тянется за причастием, – и пальцы его сомкнулись на горлышке. Аккуратно. Точно. Бутылка не выскользнула, не упала. Она тихо приподнялась над столом, повисла в воздухе на чуть мерцающей кисти Аркаши, и Дядя Жора, на секунду забывший дышать, увидел, как Аркаша подносит её к губам.

И как пьёт.

Не глоток. Не два. Аркаша запрокинул голову – небо над двором заволокло первой осенней облачностью – и пил, и пил, и пил, и было в этом что-то такое торжественное и одновременно жалкое, что у Дяди Жоры защипало в носу. Полгода ждал. Полгода сидел на этой лавке. И вот наконец – допивает.

Он не оторвался, пока бутылка не опустела вся. Совсем. До дна.

А потом – Дядя Жора смотрел и не мог отвести глаз – Аркаша поставил пустую бутылку обратно на столик – теперь это была обыкновенная стеклянная пустая бутылка, и она стукнула о доску как самая настоящая, – и медленно выдохнул. И с этим выдохом будто что-то с него сошло. Будто пыль смыли. Лицо у него разгладилось. Серость отступила, проступило знакомое – живое, чуть нетрезвое, доброе аркашино лицо, такое, каким Дядя Жора помнил его лет десять назад, ещё не сильно битого жизнью.

– Ну, – сказал Аркаша. – Хорошо. Спасибо тебе, Жора. От всей души.

– Да чего там, – Дядя Жора смутился. – Сочтёмся.

– Не сочтёмся, – улыбнулся Аркаша. – Я ж ухожу. Туда. – Он показал куда-то вверх. – Растворяюсь. Кубиком, помнишь? И знаешь что... – он наклонился ближе, и от него больше не тянуло холодком, а тянуло чем-то тёплым, домашним, – ты, Жора, не бойся нас особо. Мы, духи, не страшные. Мы скучные. И жалкие. Каждому свою заначку допить хочется, понимаешь? У каждого она своя. У кого-то – поллитра. У кого-то – слово непрощённое. У кого-то – ребёнка не дорастил, не довёл за руку до школы. Помогай по силам, не сильно убивайся, всем не поможешь. А я тебе – спасибо, Жора. Ты мне сахар вернул. Я теперь – сладкий.

Он слабо хмыкнул собственной шутке.

И – растворился. Не сразу, медленно, в три-четыре медленных мерцания, как кадры стирающейся плёнки. Только пустая бутылка осталась на столике да слабый медовый запах в воздухе.

Дядя Жора посидел ещё немного, глядя на пустое место рядом. Потом тяжело встал, сунул свёрток с деньгами под куртку, бутылку выбросил в урну, закрыл гараж и пошёл к остановке.

На душе у него было странно. Не то чтобы плохо – наоборот, как будто что-то небольшое, но важное, встало в нём на место. Будто сам он стал чуть полнее. И ещё – ну да, можно сказать и так – чуть-чуть сладче.

К Варваре он пошёл на следующий день. Не потому, что откладывал, – просто не любил такое делать с наскоку. К таким вещам, считал Дядя Жора, надо подходить трезвой головой и проветренной совестью.

Варвара жила в соседнем доме, в первом подъезде. Открыла она сама, в халате, с папильотками на лбу, – пожилая, грузная, с тем особым выражением вдовьего лица, которое появляется ближе к концу первого года после похорон: уже без острого горя, но ещё с прочной обидой на весь оставшийся мир.

– Чего тебе, Жора? – буркнула она вместо приветствия. – Если опять про Аркашины долги – то нету у меня. Сама на пенсию живу.

– Да я наоборот, – сказал Дядя Жора и полез за пазуху. – Я отдать.

Он вынул свёрток. Положил его на тумбочку в прихожей – Варвара так и не пригласила его пройти.

– Что это? – она недоверчиво ткнула в свёрток пальцем.

– Деньги, – спокойно сказал Дядя Жора. – Аркашины. Полторы тысячи. С процентами.

– Какие ещё процентами?

– Ну как, – Дядя Жора почесал нос, стараясь говорить ровно и обстоятельно. – Брал я у него, понимаешь, полгода назад. На срочное. Договорились, что верну с двадцатью процентами. Он мне поверил, как другу. А потом – ну, ты сама знаешь, – оборвалось. Я и думаю – что ж теперь, добру пропадать? Долг есть долг. Принёс, отдаю. Получите, распишитесь.

Варвара медленно развернула газету. Внутри, как и обещал Аркаша, лежала пачка купюр – мятых, мелких, по-аркашиному, без всякой аккуратности перевязанная резинкой.

И Варвара тут же преобразилась – мгновенно, как меняются в кино одни декорации на другие.

– Вот пьяница! – Она схватилась за щёки. – Вот сукин сын! Вот скотина! Полгода, как закопали, а от него до сих пор сюрпризы! Это ж он от меня прятал, гад! Вот так и знала, что было что-то! Я ему: Аркаша, ну где ж деньги? – а он мне: что вы, Варенька, какие деньги, всё в дом, всё в дом... В дом, как же! – Она потрясла свёртком. – Деньги по другу растусовывал, паразит!

– Не растусовывал, – терпеливо сказал Дядя Жора. – Дал в долг. Один раз. Под двадцать процентов.

Варвара зыркнула на него остро, недоверчиво. Потом снова поглядела в свёрток. Потом – на Дядю Жору. И мало-помалу её распирала сложная, противоречивая радость: муж был сволочью (что, в общем, не новость), деньги нашлись (а вот это – счастье), а добрый человек принёс (а это – почти что чудо, и потому подозрительно).

– Жора, – сказала она наконец, прищурившись. – Только ты мне скажи как на духу. Ты деньги-то откуда? А то, может, ты со своими гаражниками-пьянчугами стибрил где, а на Аркашу валишь, мёртвый-то не пожалуется...

– Варвара Степановна, – Дядя Жора посмотрел ей в глаза. – Ну если б я стибрил – я б тебе их сейчас нёс? Стибрил бы – и потратил, делов-то. А я несу. Значит, не моё.

Варвара пожевала губами. Логика была железная.

– Ну ладно, – буркнула она. – Спасибо. – И, помолчав, добавила, неохотно: – Хороший ты человек, Жора. Хоть и сидишь у этих гаражей вечно. Тамаре передавай... тьфу ты, забыла, она ж к матери уехала. Дура она, твоя Тамара. Такого мужика бросила.

– Не бросила, – мягко сказал Дядя Жора. – Это так. Сезонное. Урожай у матери, осень.

Возвращаясь домой, он впервые за эти дни поймал себя на том, что улыбается. Сам не зная чему. То ли тому, что Аркашиной душе теперь, видимо, легче. То ли тому, что Варваре, при всей её сварливости, тоже немножко легче – деньги-то лишними не бывают. То ли просто тому, что солнце сквозь облака пробилось, и осенний двор стал на минуту жёлто-золотой и тёплый.

«Может, и не такая уж это паскудная штука – проклятие Великого шамана, – подумал он. – Поллитру допить, деньги вдове отдать. Дело хорошее. Хоть это, ей-богу, не за деньги, не за казённые услуги – а просто так, по-людски».

Он не знал, что вторая половина этой недели заставит его пересмотреть свою точку зрения.

Глава 7. Школа невидимого

В которой главный герой учится разговаривать с покойниками так; задумывается, отчего же среди духов так мало по-настоящему древних – и подозревает в профессорском Городецком редкое, отдельное исключение из этого правила; и, к концу недели протягивает свою визитку чёрной сутулой старухе с немигающими глазами.

***

Следующая неделя стала для Дяди Жоры школой.

Школой невидимого. Школой умения смотреть, не глядя; видеть, делая вид, что не видишь; слышать чужие шёпоты в трамвайной давке и не выдавать себя ни единым движением лица. Это была наука непростая, давалась с трудом, и каждый день приносил новые уроки и новые конфузы.

В понедельник он сел в шестидесятый троллейбус, идущий в центр. Час пик уже спадал, но в салоне было тесно. Дядя Жора пробрался к окну, держась за поручень, и поначалу не обратил внимания на дамочку напротив. Молоденькая, лет двадцати пяти, в светлом плаще, с гладко зачёсанными волосами, тихая. Сидела у окна, аккуратно сложив руки на коленях.

И только когда мимо неё пробралась толстая тётка с авоськами – и не обошла, и не задела, а просто прошла насквозь, – Дядя Жора понял.

Дамочка медленно подняла голову. И встретилась с ним глазами. И что-то в её бледном лице дрогнуло, надежда какая-то мелькнула.

– Простите, – сказала она тихо. – Вы меня видите?

Дядя Жора, ученый позавчерашним опытом, отвёл взгляд. Старательно. Сосредоточенно посмотрел в окно – на проплывающую мимо унылую сентябрьскую улицу. В стекле, надо сказать, отражения у дамочки не было совсем. Только пустое сиденье и серое небо.

– Я понимаю, – тихо сказала дамочка, не разжимая губ – её голос как будто шёл прямо ему в голову. – Боитесь меня. Не бойтесь. Я просто... мне очень нужно одно слово передать. Маме. Она на Соломенке живёт, я адрес скажу. Совсем коротко. Пожалуйста.

Дядя Жора косил в окно. Лицо у него, наверное, было каменное – но в висках стучало. Девочка же. Совсем девочка. Что ж с ней такое случилось.

– Я под машину попала, – тихо сказала дамочка, словно отвечая на его невысказанный вопрос. – Год назад. На Воздухофлотском. И не успела помириться с мамой, мы поссорились в то утро. Совсем по пустяку, из-за обоев. Из-за обоев, представляете. И вот теперь сижу.

Дядя Жора молчал. Все его внутренние принципы – «не привлекать», «не выдавать», «жить нормальной жизнью» – отчаянно требовали отвернуться и выйти на следующей. Но что-то другое, поглубже, отчаянно мешало это сделать.

– Бабушка, – сказал он, не глядя на дамочку, а обращаясь как бы в окно, – а у вас платочек случаем не одолжите, нос вытереть? Простыл я, видать.

Тётка с авоськами, оказавшаяся как раз рядом, удивлённо порылась в кармане, достала чистую тряпицу.

– Возьмите, мужчина. Болеть в межсезонье – последнее дело.

– Спасибо, – сказал Дядя Жора и, прикрыв тряпицей рот, тихо, не разжимая губ, спросил: – Адрес ваш?

И, выслушав адрес и слово, и кивнув, ещё раз поблагодарил тётку с платочком, кивнул, и на следующей остановке тихо вышел. Доехал до Соломенки. Нашёл нужный дом. Позвонил в дверь – открыла пожилая женщина, измученная и злая.

– Чего вам?

– Я насчёт Анны, – сказал Дядя Жора. – Извините, что без предупреждения. У неё в кармане был мой телефон... я ей чинил электричество в прошлом году, она оставила. А я мобильный потерял. Сейчас нашёл, листал – наткнулся. Хотел вернуть. И ещё... – он замялся, как умеют мяться только очень честные люди, – мне неудобно, но... Аня однажды сказала, что если что – передать вам. Что она вас любит. И что обои тогда – глупость. Хорошие были обои, в полосочку.

Лицо у женщины – Дядя Жора потом долго его помнил – задрожало, обмякло. И она заплакала прямо там, в дверях, навзрыд, не стесняясь, и схватила его за рукав, и потащила пить чай. Дядя Жора пил с ней чай молча, кивая, и думал: «Один. Один эпизод. Один день. А я уже отчитываюсь по полной».

Анну он больше не видел. Видимо, и ей хватило одного слова, чтобы тоже – как Аркаша – растаять кубиком в чае.

И с этого началось.

* * *

Во вторник на Подоле его подергал за рукав – он стоял у газетного киоска, листал «Аргументы и факты» – другой дух. Старичок-инвалид в потёртом пиджаке с тремя орденскими планочками. У старичка не было одной ноги, и он передвигался, опираясь на полупрозрачный костыль. У них при жизни тоже всё с собой остаётся, успел отметить Дядя Жора, – и костыли, и одежда, и привычки.

Старичка звали Иван Семёнович. Дело было в том, что он держал в шкафу под бельём металлическую коробочку с медалями и солдатской книжкой – и сын его, дурак, после похорон выкинул всю эту коробку на помойку, не разобравшись. Сын думал – пуговицы. Не глядя выкинул.

– Мне-то, по правде, на медали наплевать, – шепнул Иван Семёнович, опираясь на свой костыль. – Я их и при жизни в шкатулке держал, не носил. Но там же ещё фотография Маруси была, жены моей. Маленькая, на корочке солдатской книжки. Сорок второй год, под Сталинградом. Других фотографий её у меня сроду и не было – мы голодали тогда так, что не до фотокарточек. А эту мне фронтовой санитар сделал, на свою личную плёнку, я ему век благодарен. И вот эта карточка – там, в помойке. Лежит на свалке полгода. И душа у меня болит, что Маруся моя – на свалке.

Дядя Жора почесал затылок. Свалка свалкой, а полгода – это многое, что выкидывают за это время.

– А свалка где? – деловито спросил он.

– Бортничи, – сказал Иван Семёнович. – Большой полигон бытового мусора.

Дядя Жора подумал.

– Иван Семёнович, – сказал он. – Я туда не поеду. Не обижайтесь, дорогой. На свалке полгода, дожди, бульдозеры, мусоровозы – это всё одно что в океане иголку искать. Не найду. А и найду – она от воды развалилась, фотография-то. Не сберечь её там было.

Старичок опустил голову.

– Я понимаю, – сказал он тихо. – Конечно. Я и сам это понимал. Просто – спросить хотелось у живого. Чтоб живой сказал – нет, не найдёшь. А то всё сам себя обманывал, что, может, как-нибудь.

– А сын ваш где живёт?

– В Святошине. Колька. Дурак-дурак, а сын.

– Завтра к нему схожу, – сказал Дядя Жора. – На разговор. Если, говорите, фотография – то у него же должны быть ваши с Марусей карточки попозднее. Не одну ж он, к примеру, выкинул. Подыщем что-нибудь.

И назавтра он съездил в Святошино, к Кольке. Колька оказался плотным мужиком за пятьдесят, в спортивках, недовольным. Дядя Жора представился старым сослуживцем отца – мол, проездом, шёл, дай, думаю, зайду, помянуть. Колька, не любя гостей, всё же впустил, выставил чай и сухарики. Они посидели, повспоминали – Дядя Жора прекрасно представлял по аркашиным рассказам, что и как говорить в таких случаях, – а потом Дядя Жора как бы между прочим спросил: а нет ли у вас, мол, какой-нибудь старой фотографии вашей мамы? Молодой, военных лет? Я её, видите, не помню, а Иван Семёнович часто рассказывал.

Нашлась одна. Не та самая, конечно. Но из тех же лет – Маруся Ивановна в платочке, у плетёного забора в каком-то селе, серьёзная, юная, светлая. Колька её отдал не глядя – у него таких в коробке было ещё штук десять, и все ему были без надобности.

Иван Семёнович, когда Дядя Жора показал ему эту фотографию у того же киоска, посмотрел на неё, помолчал. Потом сказал тихо: «Вот же она. Та же. Сорок третий. У тёщи в Полтавской. Ты молодец, Жора. Очень похожа на ту. Спасибо тебе, родной».

И тоже растаял. Только костыль на секунду повис в воздухе и тоже растаял за ним. Фотография осталась в руке у Дяди Жоры. Он отдал её одной бабульке у того же киоска – попросил передать в краеведческий, мол, нашёл в старых бумагах. Так оно правильнее казалось.

* * *

В среду к нему «прилип» (другого слова Дядя Жора подобрать не мог) дух пожилого почтальона у дверей сберкассы – никак, мол, не могу вспомнить, куда занёс одно письмо, переживаю; в четверг – забавный полупрозрачный мальчишка лет десяти у тира на Крещатике, который просил «передать пацану из четвёртого подъезда, что я не его машинку взял, чтоб не дрался»; в пятницу – пожилая, очень тихая женщина возле универсама, у которой не закрыт был один-единственный долг – отблагодарить соседку, что носила ей суп в последний месяц. Это было самое простое: Дядя Жора зашёл к той соседке, выдал себя за родственника, передал коробку конфет, цветочки и тёплое спасибо «по поручению покойной».

Соседка плакала. Эти, живые, плакали постоянно. Дядя Жора уже почти привык.

И во всех этих эпизодах постепенно вырабатывалась у него своя метода: говорить как можно меньше и невнятнее; не глядеть духу прямо в глаза в людном месте; за словом для них уходить в туалет, в подсобку, в укромный двор, к мусорному баку, к чему угодно, где не услышит живой; для живых сочинять простую, проверяемую полуправду – «по делам шёл, мимо проходил, в кармане нашёл». Получалось так себе. Раз-два его всё-таки засекли – кто-то в подъезде шёпотом потом обсуждал, что «у Жоры с верхнего этажа явно крыша поехала, с пустой стеной разговаривает».

«Ну, поехала так поехала, – рассуждал он по дороге домой. – Кому какое дело».

* * *

К концу недели у Дяди Жоры выработалась – не он сам, не специально, а вот так, попутно, как у мужика, который чинит проводку из года в год, вырабатывается своё внутреннее представление о токе, фазе и нуле, – у него выработалось своё представление об устройстве того мира, в котором он теперь, по совместительству, состоял на службе.

Так оно у него выходило.

Большинство, как и говорил Аркаша, уходят чисто. Помер – и нет тебя. Раз – и кубиком в чай. Никто никого не задерживает. Тех, кто умер на этой неделе во всём Киеве, – сотни. Из них, может, два-три «зацепились». Остальные – пошли, по-аркашиному, в нирвану, которой Дядя Жора, по своей электрической натуре, представлял не как нечто религиозное, а как ровное, спокойное обнуление – вроде того, как уходит к нулю напряжение в проводе, когда отключают рубильник.

Зацепляются – те, у кого недосказано. Недодано. Недоделано. И, что Дядя Жора с удивлением для себя отметил уже к среде, в первую очередь – те, у кого неоплаченное обещание. Что-то такое, что они сами в последние дни перед смертью кому-то пообещали, или сами себе пообещали, или вообще не помнят, кому пообещали, но обещали; и оно их тянет назад, как короткое замыкание тянет на себя весь ток.

Причём, что особенно поразило Дядю Жору, – обещания эти могут быть совсем, ну совсем, незначительные.

Аркаше – допить свою заначенную «Пшеничную». Не людям обещал. Сам себе пообещал, в коридоре лечебницы. И всё, и не пускает. Ивану Семёновичу – сохранить маленькую фотографию женщины, которая умерла за полвека до него самого. Никто его об этом не просил. Сам себе. Молоденькой Анне – помириться с мамой по поводу обоев в полосочку. Полоска – узенькая, синяя, на белом фоне, – за это полоску дочка с матерью разругалась с утра, перед самой смертью под колесами. И – год просидела в троллейбусе. Из-за полоски. Из-за того, что не успела сказать одно живое слово.

Дядя Жора, когда впервые это сложилось у него в голове в виде ясной формулы, минут пять стоял на ступеньках борщаговского универсама и крутил эту мысль так и сяк, и так и сяк. Получалось – смешно и страшно одновременно. Смешно – потому что вот эта вся сложная, древняя, божественная, иначе никак не назовёшь, система удержания человеческой души в мире после её собственной кончины – она цепляет душу, оказывается, не за высокое (не за подвиги, не за грехи смертные, не за нераскаянные злодеяния), а ровно за самое обыкновенное. За пуговку. За полоску. За пол-литровую бутылку «Пшеничной» под канистрой с антифризом. Страшно – потому что человек, выходит, и в посмертии остаётся прежде всего хозяин своих собственных мелких слов; от того, что у него на языке за полчаса до конца висит, зависит, видно, не меньше, чем от всех его прожитых лет.

«Бога ради, – мысленно сказал Дядя Жора в небо, – не дай мне обещать дурного перед смертью. И не дай мне другим обещать дурного на смерть».

* * *

И тут же – сразу же – у Дяди Жоры в голове проступила вторая мысль, идущая прямо из первой, как второй провод выходит из тройника.

Если уж зацепка – это, по сути, обещание, а большинство обещаний – мелкие, бытовые, недолгоиграющие, – то значит, у времени должно быть на эти зацепки своё лекарство. Не может же оно, время, держать душу столетие из-за пуговицы или из-за бутылки. Должна где-то быть утечка. Должно где-то это медленно стираться, как стираются в подъезде ступеньки от долгого хождения.