Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19. Звезда в шёлковом халате

В которой главный герой, советский и борщаговский, впервые в жизни сталкивается с обстоятельством из числа «Руссо туристо – облико морале! Ферштейн?» , к которому жизнь его никаких подготовительных курсов не предусматривала, – и при первом же удобном случае с глубоким облегчением жмёт зелёную кнопку на «1890».

Стук в дверь раздался в три часа ночи.

Дядя Жора понял, что в три, потому что у него на запястье ещё с восьмидесятых был старый «Электроника» – японские бы давно сели, но Жорин «Электроника» работал ровно по графику киевского времени, и в шкурной куртке, на ремешке, отбивал свои секунды как у себя дома. На циферблате стояло 3:14 (по Киеву; что было по Канарам, Дядя Жора не очень понимал). Отчего-то эти часы не привлекли внимания ни Ахмета, ни Жеки, который с этаким философским оттенком заявил: «Счастливые часов не наблюдают». А Ахмет развил эту тезу дальше: «А несчастливым это и даром не нужно». Стук был не три коротких как у Мэри. Стук был тихий, лёгкий, два раза подряд, потом пауза, потом снова один.

Дядя Жора, накинув шкурную куртку, открыл.

На пороге, в полутьме, на фоне ясного канарского звёздного неба, стояла Ракель Уэлч. На этот раз – в халате. То есть, конечно, не в халате, как у Тамары, а в каком-то длинном, гладком, шёлковом, с открытыми плечами, с тонким пояском у талии. Босая.

–Hi, – сказала Ракель тихо. – May I come in?

Дядя Жора, ясное дело, мог бы сказать «no». Мог бы. По его внутренним убеждениям, мог бы, должен бы, был обязан бы. Внутренний переводчик у него за плечом исправно лежал и был готов перевести его «нет, мадам, я женат» так же чисто, как и «да, мадам, проходите». Но между внутренним переводчиком и Дядей Жорой в эту секунду образовался зазор – потому что Ракель Уэлч, не дожидаясь его ответа, мягко переступила порог трейлера, прижала за собой дверь и оказалась внутри.

Стало очень тесно.

Не тесно по площади – трейлер был, в общем, длинный и узкий, а тесно в смысле воздуха. Воздух стал тяжёлый, душный, отдающий каким-то её духами, тонкими и приятными, и какой-то её особой женской – Дядя Жора потом долго не мог это сформулировать – отдающим теплотой. От неё, от её одного шёлкового движения, от её улыбки, от её слегка вздёрнутого подбородка – у Дяди Жоры в груди начало происходить нехорошее, не борщаговское, не киевское, не Тамарино.

–Жэнщина, – сказал Дядя Жора, и сам услышал, как глупо это вышло. – Жэнщина, ноу. Ноу. Жэна. Тамара. Глухово.

–Glukhovo, – ласково повторила Ракель Уэлч. – Glukhovo... I'll be in Glukhovo tomorrow morning. I promise.

«Я буду в Глухово завтра утром. Обещаю».

Дядя Жора честно не понимал, как такое возможно – что Ракель Уэлч завтра утром будет в Глухово. Это вообще было невозможно. Это было нелепо. Это было – но в этот момент Ракель Уэлч, всё так же мягко, очень профессионально, как умеют только хорошие хищницы, шагнула к нему ещё ближе. И всё, что Дядя Жора собирался ей сказать про Тамару, про Глухово, про двадцать пять лет совместной жизни, про парапет на Владимирской горке, про серёжки тёти Раи, про обещанную шубу, – всё это поплыло у него в голове, как поплывает тонкая сахарная вата, если на неё капнуть водой.

* * *

В трейлере было тихо.

В трейлере было – Дядя Жора потом, лёжа лицом к стенке, признался себе со стыдом и с какой-то совсем не свойственной ему растерянностью, – в трейлере было совсем не так, как у Дяди Жоры всю жизнь было дома. У Тамары всё было ласково, не торопясь, бережно, привычно, по-домашнему. Тут было совсем не так. Тут было – настойчиво. Тут было – стремительно. Тут было – без всякого совещания с тем, что хотел в эту секунду, на этой кровати, Дядя Жора.

Если бы кто-нибудь Дядю Жору в дальнейшие годы спросил, как именно это произошло, Дядя Жора, скорее всего, начал бы и не закончил. Произошло. Состоялось. Случилось. Ничего, кроме этого, он бы не сказал. Сопротивлялся он? Сопротивлялся. Слабовато сопротивлялся? Слабовато. Хотел? Не хотел? Дядя Жора, по правде, и сам не разобрался. В одной части его – не хотел; та часть мучительно скрипела, бубнила про Тамару, про Глухово, про обещанную шубу, про принципы, про двадцать пять лет. В другой части его – Дядя Жора потом, лёжа лицом к стенке, со стыдом признал – Дядя Жора был мужик сорока семи лет, и от этого мужика никуда было не деться. Тот мужик в нём за двадцать пять лет с Тамарой никогда не позволял себе никаких – никаких – отклонений; и вот тот же самый мужик в нём, у которого внутри был не доеденный осётр, и не дотронутая уха, и впереди была неизвестность, и сзади был тираннозавр на рельсах, и Тамара была не на другом континенте, а – по словам Ракели Уэлч – далеко на одном из своих, ему недоступных континентов; и вот этот мужик не справился.

Не справился, как не справился бы любой нормальный мужик, на которого настойчиво, профессионально, без всякого предварительного знакомства, наседает в три часа ночи в чужом трейлере на Канарских островах в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом году молодая звезда мирового кинематографа в коротком шёлковом халате.

«Прости меня, Тома, – успел подумать Дядя Жора в какой-то отдельной части своей головы, и эта мысль шла отдельно от всего остального. – Прости меня, родная. Я тут не сильный. Я тут совсем не сильный».

И в эту секунду Ракель Уэлч прикрыла ему рот своими губами.

* * *

Когда она ушла, было уже четыре с чем-то. Ракель Уэлч поцеловала его на пороге трейлера в щёку, тихо сказала «sleep tight, hunter» – «спи крепко, охотник» – и, в своём шёлковом халате, ушла по тёмной тропинке между трейлерами в сторону своего, обозначенного, как Дядя Жора потом узнал, табличкой «R. W.» – большой, длинный, белый, в три раза превосходивший все остальные.

Дядя Жора закрыл дверь.

Сел на кровать. Долго смотрел в стенку.

Через минуту встал, налил себе из кранчика в углу холодной воды, выпил, поставил кружку. Снова сел.

–Тома, – сказал он в темноту тихо. – Тома, ты прости меня, родная. Я тут это... оплошал. У меня тут такая... женщина была, что я... не знал, что бывает такое. Я бы тебе всё рассказал, как только вернусь. Хочешь – расскажу. Не хочешь – не расскажу. Только знай, Тома, что у меня ты в груди – где была, там и осталась. Никуда не вышла. Просто, понимаешь, я тут... я тут оплошал. Я ж в Глухово сорок тысяч лет назад был, у Жеки с Ахмедом. А теперь я тут на каких-то Канарах. У меня немножко крыша поехала. Так что прости, родная. И давай, как ничего не было. Ну как у меня – будто ничего не было.

В темноте никто ему не отвечал.

Дядя Жора, поняв, что таким образом ему совесть не утишить, лёг лицом к стенке и попытался уснуть. Уснул он только под утро.

* * *

Второй день съёмок прошёл – Дядя Жора потом, вспоминая, мог его описать тремя словами: «делал, что велено».

В шесть утра его подняли, в шесть тридцать накормили завтраком (овсянка с маслом, какой Дядя Жора в киевской жизни никогда не ел, и крепкий кофе из бумажного стаканчика). В семь привели на площадку. Чаффи, увидев его в новом костюме, одобрительно кивнул. Поставили на отметку – пыльный круг, нарисованный известью на каменистой земле. Сказали: «Stand. Spear up. Look fierce. Now look there. Now look there».

«Стой. Копьё вверх. Свирепый вид. Теперь смотри туда. Теперь сюда».

Дядя Жора выполнял. Стоял. Поднимал копьё. Смотрел свирепо. Поворачивал голову туда. Поворачивал сюда. Чаффи через рупор кричал «cut! Good! Again. Stewart, more dust!» – кто-то с большим вентилятором поднимал ему в лицо облако сухой канарской пыли. Дядя Жора моргал, держался.

В перерыве к нему подошёл какой-то очередной из съёмочной группы и от имени мистера Чаффи передал, что мистер Чаффи доволен и что после съёмки за работу будет выплачено по американским тарифам массовки плюс бонус за «уникальный типаж». Сколько именно – Дядя Жора не разобрал. Очевидно было одно: ему ещё и заплатят. Внутренний переводчик исправно положил Жоре в голову даже короткое «cash» – «наличными» – и Дядя Жора, вспомнив про доллары, спрятанные у него в комоде в Борщаговке, философски кивнул.

–Сэнк ю, – сказал он. – Бэри гуд.

–You're welcome, mr. Kovalenko.

С Ракель Уэлч он за день встретился – на расстоянии. Один раз, на дальнем плане, проходила мимо в своём меховом купальнике, перетянутом дополнительной кожаной полоской, с двумя помощницами по обе стороны, в окружении операторской команды. Скользнула по Жоре взглядом, чуть улыбнулась уголком рта, прошла дальше. Дядя Жора одновременно почувствовал в груди три вещи: облегчение, что не подошла; стыд за вчерашнее; и подлый, недостойный, но честный мелкий укол ревности – потому что её обнимал за плечи какой-то высокий тип в кожаной куртке.

«Дура я, дура, – мысленно ругнулся Дядя Жора. – Дура старая. Чего ревновать-то, ты ей зачем».

К вечеру всё было снято. Ему сказали, что завтра, скорее всего, тоже понадобится – для крупных планов. И отпустили в трейлер.

В трейлере Дядя Жора, открыв дверь, обнаружил, что у него на столике стоит маленький букетик каких-то канарских жёлтых цветочков. И записка. На записке – крупным аккуратным почерком, по-английски, – было написано:

«Hunter. Tonight in my trailer. R.»

«Охотник. Сегодня вечером – в моём трейлере. Р.»

Дядя Жора посмотрел на цветочки. Посмотрел на записку. Посмотрел на свою сумку с инструментом, на череп смилодона, на копьё в углу, на свой нагрудный карман, в котором тяжелел изумруд.

И – впервые за двое суток – у него в кармане очень тихо, очень знакомо, очень противно завибрировал мобильный телефон.

* * *

Дядя Жора достал мобильник.

Руки у него – он сам удивился – не дрожали. Совсем. Он спокойно вынул аппарат, повернул экранчиком к себе.

На экранчике, в той самой строчке, в которой раньше было «40000 д.н.э.», а потом «1968», теперь было – спокойно, ровно, чёрным по серому – четыре маленькие цифры.

1890

Тысяча восемьсот девяностый.

Дядя Жора посмотрел на цифры. На записку Ракели Уэлч. На цветочки. На дверь трейлера.

И впервые за всё его новое проклятие – впервые! – он почувствовал не страх и не растерянность, а – облегчение. Чистое, мужицкое облегчение. Если в следующую секунду его дёрнут отсюда хоть на какую планету, хоть к динозаврам, хоть в зиму к шаману с бубном – это будет лучше, чем оставаться здесь до ночи и идти в трейлер с табличкой «R. W.».

–Мужик дёрнул, – сказал Дядя Жора вслух, обращаясь, видимо, к тому невидимому, который ему всё это устраивает. – Спасибо тебе, кто бы ты ни был. От души.

Он быстро, очень быстро, как пожарник собирается на тревогу, начал собирать вещи.

Сумку – на плечо. Череп смилодона – в правую руку, под мышку. Копьё – в левую руку, наискось, чтобы не зацепиться в дверях. Кепку – на голову. Латунный швейцарский ключик – он был в нагрудном кармане, на месте. Изумруд богини Иссиды – там же.

Перед тем как нажать зелёную кнопку, Дядя Жора, постояв секунду, аккуратно положил на столик трейлера записку Ракели Уэлч обратно – лицевой стороной вниз. Чтоб не нашли. И – отдельно – рядом с цветочками положил маленький свой подарок: одинаиз мелких отвёрток из набора, та, что покрестовее. А рядом два камешка, синий и красный, небольшие – не больше, чем пол сантиметра в диаметре. Из числа тех, горсть которых Ахмет сунул Жоре в благодарность за берцы. В довесок к Изумруду богини Иссиды. Тех самых камешков, из Индо Китая. Пусть Чаффи решит, что русский охотник так благодарит за приём. Чаффи – умный, поймёт. Отчего-то дяде Жоре показалось, что красный понравится Чаффи, а синий Ракели Уэлч. В записке он все так и написал.

И, держа все свои сокровища в одной руке и мобильник в другой, Дядя Жора большим пальцем нажал зелёную кнопку.

* * *

–Sleep tight, hunter, – успел почему-то прозвучать в его голове тонкий, хищный, заинтересованный шёпот Ракели Уэлч, – и в эту секунду стенки трейлера ушли.

Они ушли не сразу. Ушёл сначала свет от окошка. Потом ушла кровать под боком. Потом ушла лампочка над дверью, висевшая на тонком проводке. Потом ушёл стол с записочкой и цветочками. Потом ушла сама дверь.

Дядя Жора, как и в прошлый раз, опустился на корточки – он уже знал эту процедуру. Лучше падать с малой высоты, чем с большой. Под ногами у него почему-то ещё некоторое время был линолеум трейлера. Потом линолеум сделался гладкой каменной плиткой. Потом плитка сделалась деревянными досками. Потом доски сделались – Дядя Жора чуть не присел, поскольку этого он совсем не ожидал, – чем-то совсем твёрдым и неровным, как мостовая.

Сверху на него падала тонкая морось.

Это был дождь.

* * *

Когда Дядя Жора, в третий раз за свою прибыточную жизнь, осторожно открыл глаза, он обнаружил, что стоит на узкой пешеходной мостовой, выложенной грубым серым булыжником, неровным, с щелями. Над ним – невысокое, тёмно-серое небо, с которого мелко и упрямо идёт мокрая морось. Под ногами – мокрый, блестящий, отражающий редкие отблески ровный камень. По бокам – тёмные, многоэтажные, неравные между собой дома, фасады из тёмного кирпича и потемневшей штукатурки, с лепниной по верху, с маленькими железными балкончиками, на которых что-то висело – то ли цветы, то ли мокрое бельё. Вдалеке слышалось – Дядя Жора прислушался – стук подков. Не машин. Подков. Лошади. Тяжёлые, ровные, далеко тянущие что-то – то ли пролётку, то ли возок.

Где-то совсем рядом, за углом, прокричал торговец – нараспев, по-русски, с южным акцентом: «Бубли-ики! Свежие, го-орячие бу-у-ублики!»

Дядя Жора, стоя в первобытных шкурах, в чунях из ахмедова волка, в кепке, с черепом саблезубого тигра под мышкой, с копьём и потёртой сумкой, на узкой булыжной мостовой под мелкой моросью, под фасадом, на котором – Дядя Жора, медленно подняв глаза, прочёл – на фасаде белой краской по тёмной штукатурке было аккуратно выведено: «Меблированные комнаты Г.А. Феодорова. Дешево и удобно. Имеется самовар».

Г. А. Феодорова. Феодорова. Через «о» во втором слоге. Старая орфография.

–Мама, – сказал Дядя Жора вслух, и голос у него почему-то был не сипловатый, а наоборот, очень тонкий, как у мальчика. – Мама. Это что же. Это что же тут такое.

И в эту минуту, очень близко, из-за поворота, мимо него, по той же булыжной мостовой, шурша широкими длинными юбками и подняв над собой смешной складной зонтик, прошла молодая женщина в шляпке с лентой, в светло-серой шали, под которой блестели короткие черные сапожки. Она прошла, не сразу заметив Дядю Жору. А когда заметила – на самом конце переулка – обернулась.

И завизжала так пронзительно, что её визг услышал, видимо, не только Дядя Жора, но и тот самый торговец бубликами, потому что бублики тут же оборвались на полуслове.

Дядя Жора, понимая, что его сейчас, по всему, ждут серьёзные объяснения по поводу его внешнего вида с какими-нибудь чиновниками одна тысяча восемьсот девяностого года, тяжело вздохнул, поправил на голове кепку – единственный современный предмет, который он мог бы предъявить в качестве смягчающего обстоятельства, – и сделал первый шаг к женщине, поднимая обе руки в успокаивающем жесте.

В руке у него было копьё. Под мышкой – череп саблезубого тигра.

«Это, – мысленно отметил он, – будет долгий разговор».

***

Молодая женщина в шляпке с лентой завизжала еще еще более пронзительно, так что от соседнего дома, с того конца переулка, оторвался серый длинный взъерошенный пёс и рванул бежать прочь, заскользив лапами по мокрому булыжнику.

Давеча перечитал первую книгу цикла «Право на Вселенную» – «Отстойник».

/work/145330

К собственному удивлению обнаружил, что всё не так уж плохо. Более того – вполне себе интересно. Хотя, возможно, я и несколько предвзят.

Тем не менее рискну рекомендовать.

Следующая – третья книга цикла «Фронтир» – уже в работе.

Глава 20. Куда по мытому

В которой главный герой попадает в одна тысяча восемьсот девяностый год, прямо к Дому с химерами, решает раз и навсегда покончить с проклятым щитком в момент его монтажа – и получает от бронзовой жабы окорот в духе уборщицы из заводской столовки.

Молодая женщина в шляпке с лентой завизжала так пронзительно, что от соседнего дома, с того конца переулка, оторвался серый длинный взъерошенный пёс и рванул бежать прочь, заскользив лапами по мокрому булыжнику. Дядя Жора, стоя посреди мостовой в первобытных шкурах, с копьём в одной руке и с черепом саблезубого тигра под другой мышкой, попытался изобразить рукой жест успокоения.

Жест не помог. Жест, по правде, не очень-то и мог помочь, поскольку рука у Дяди Жоры была в шкурной перчатке-рукавице (мерийной костюмерши, ещё канарской), и снизу у этой рукавицы свисал длинный шнурок с привязанной к нему медвежьей костью.

–Святые угодники, – выдавила женщина наконец, прижав одну руку в перчатке к шляпке, а второй продолжая держать смешной маленький складной зонтик. – Святые угодники! Юная барышня визжать перестала и теперь крестилась.

–Барышня, – сипло сказал Дядя Жора, и сам услышал, как нелепо звучит у него этот старорежимный обращенье, – барышня, не пугайтесь вы так. Я – мирный. Я не дикарь. Я просто... из театра.

Слово «театр» Дядя Жора сказал с особенной серьёзностью, потому что только что, краем подсознания, его осенило. Раз уж его за актёра приняли в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом, то и в восемьсот девяностом возьмут – кто их разберёт, эти времена, везде есть искусство.

–Из театра? – переспросила барышня, слабея.

–Из театра. С представления. Гримом, видите, не успел смыться. Спешил. Простите Бога ради. Не пугайтесь.

Барышня, ещё дрожа, попыталась поправить шляпку. Шляпка от пережитого визга косо съехала на ухо. Барышня посмотрела на копьё. Посмотрела на череп. Посмотрела ещё раз на Дядю Жору.

–А копьё, – сказала она осторожно, – копьё-то у вас зачем?

–Реквизит, – твёрдо ответил Дядя Жора. – Несу в реквизиторскую. И череп. И всё. Покажу – и сдам. Сейчас вот направо за угол и сдам. Простите, что напугал.

–А-а-а, – успокоенно протянула барышня, и в её больших серых глазах постепенно стало проступать вместо ужаса нормальное любопытство образованной девушки конца девятнадцатого века. – А что за пьеса, позвольте узнать? Я как раз театры... я обожаю. Я в этом году видела на Думской «Грозу»...

–«Грозу», – сосредоточенно подтвердил Дядя Жора, у которого школьная программа из глубин памяти ещё помнила слово «Островский». – «Грозу» я тоже... видел. А у нас сейчас, простите, экспериментальное. Из жизни первобытного человека. Про охоту, всё такое. Современный извод.

–Современный?

–Современнейший. Авангард. Вы, барышня, ещё услышите.

Барышня кивнула, как умные барышни кивают на непонятное. Дядя Жора, тем временем, успел оглядеться. Он стоял на коротком, узком, по-старорежимному уложенном булыжнике переулке. По одну сторону – фасад дома с лепниной, с медной табличкой «Меблированные комнаты Г.А. Феодорова», под которой ниже мелкими буквами: «Дешево и удобно. Имеется самовар». По другую сторону – стена из тёмного кирпича, с обшарпанными афишами в нижней части; на одной из афиш Дядя Жора, не поверив глазам, прочёл – «Театральная антреприза Г.Л. Соловцева. Драма А.П. Чехова „Дядя Ваня“. Премьера». На углу – тумба с круглыми наклеенными бумажками-объявлениями. В перспективе переулка – изгиб мостовой, ещё фасад, ещё фасад, и где-то совсем недалеко – Дядя Жора по привычке узнал по углу крыши – Дядя Жора готов был поклясться, что узнаёт.

«Это, – медленно сообразил он, – это ж в двух шагах от Банковой. Я ж тут рядом. Я ж тут – около Дома с химерами».

И в эту секунду в голове у него очень ясно, очень чётко, очень мужицки выстроилась мысль.

* * *

Мысль была такая.

Раз он в одна тысяча восемьсот девяностом году – а на табличке снизу афиши действительно стояла дата, «1890», – а Дом с химерами как раз в одна тысяча восемьсот девяностом году отстраивается Владиславом Городецким (об этом и Жека ему в пещере как-то поминал, что и в моей Земле его прапрадед в этот год электричество в первый дом провёл), – то значит, что в этот самый момент, может быть, в эту самую неделю, Владислав Городецкий своими прозрачными, а тогда ещё абсолютно крепкими руками, ставит у себя в квартире тот самый артефактный щиток. Тот самый. Из-за которого вся эта мутота с проклятиями и началась.

И значит, если успеть – Дядя Жора похолодел от ясности своей собственной мысли, – если успеть, можно этот щиток испортить ровно в момент его монтажа. Когда щиток ещё не подключён, когда он ещё ничего не делает, когда он не сросся с Домом, не пропитался ста годами электричества, не стал реликвией. Можно его – отверткой. По контактам. По проводам. Можно лягушку в верхнем углу – Дядя Жора прикинул, можно её, если что, и отковырять. Можно фарфоровую пробку треснуть. Можно перерезать ту медную проволочку, на которой держится главное.

Если щитка не будет – не будет и проклятий. Не будет того узла, через который они на Жору в его веке привязаны. Не будет – Жора решительно подвёл итог в голове – этой бесконечной болтанки между эпохами. И, может быть, само собой, отвалится и то, что сейчас на нём висит. Может быть, он не будет больше ждать звонков с невозможных номеров. Может быть, его вернёт домой ровно в тот вечер, который он не доехал до Лизки.

«Иду, – подумал Дядя Жора. – Иду на Банковую. Сейчас. Пока я здесь и пока он строится. Это, – сказал он сам себе твёрдо, – мой единственный шанс».

И, поправив на голове свою кепку, повернулся к барышне.

–Прощайте, – сказал он. – Дайте Бог здоровья. Простите, что напугал. И, простите, как короче на Банковую отсюда пройти?

–Прямо до угла, потом направо, потом вверх, и через два квартала вы там, – заученно ответила барышня. И, помолчав: – А вы там кому, простите?

–Так, – туманно сказал Дядя Жора. – По театральному делу. Очень спешу.

И, поклонившись ей, поковылял в чунях по мокрому булыжнику в указанную сторону.

Барышня смотрела ему вслед, всё ещё сжимая в одной руке зонтик, а другой – поправляя шляпку. Когда Жора скрылся за углом, она, по канону всякой барышни конца девятнадцатого века, побежала рассказать об этой чудной встрече тёте Сонечке, а тётя Сонечка через два дня рассказала об этом по всему городу, и в киевском историческом архиве впоследствии (если кто-то стал бы рыться) можно было бы найти краткое упоминание: «Лето 1890. В районе Лютеранской улицы наблюдалось появление неопрятного субъекта в звериных шкурах, который выдавал себя за актёра современного театра и удалился в направлении Банковой улицы». Но никто не рылся.

* * *

До Банковой Дядя Жора дошёл за десять минут.

По дороге его, надо признать, обошли вниманием не все. Один господин в цилиндре, увидев Жору, замер на месте и долго смотрел вслед, забыв даже пыхнуть трубкой. Какая-то нянька с ребёнком ткнула пальцем и тут же шёпотом начала объяснять, что это «балаганщик с Подола, не пугайся». Две хорошенькие гимназисточки, поравнявшись с Жорой, сначала вздрогнули, потом захихикали, потом, переглядываясь, обогнули его широким кругом. Один пожилой швейцар на крыльце, заметив череп смилодона у Жоры в руке, перекрестился и пробормотал что-то про «нечистого».

Дядя Жора, опытный за два дня, на все эти реакции отвечал ровной кепкой и спокойным шагом. К чужому удивлению он уже привык.

Дом с химерами – Дядя Жора готов был сразу узнать его издалека, ещё за два квартала, – Дом с химерами в одна тысяча восемьсот девяностом году выглядел совсем не как тот, к которому Дядя Жора был привычен. Во-первых, он был ещё не достроен. Часть фасада до второго этажа была закрыта строительными лесами – деревянными, грубыми, с трапиками и подвесными люльками, на которых что-то поднимали и опускали мужики в холщовых рубахах. Во-вторых, фасад был ещё свежий – кирпич не потемнел, штукатурка не обветрилась, и каменные звери на карнизах, хотя уже стояли все, ещё блестели свежеотмытой влагой ваятельского ремесла. Они были – Дядя Жора, проходя под ними, поднял глаза – те же. Те самые. Те самые жабы, те самые драконы, те самые львы с лошадиными хвостами. Только без столетней пыли. Молодые.

Но самое главное было – у парадного входа.

У парадного входа стояли два мужика в чёрных передниках, а за ними, в большом деревянном ящике, аккуратно сложены были – Дядя Жора, узнав их издалека, ускорил шаг – большие катушки чёрного медного провода в шёлковой оплётке, фарфоровые ролики-изоляторы, набор пробок, целая стопка длинных деревянных коробов под прокладку проводки, и три новых, гладких, не успевших ещё пожить, бронзовых щитка. Один из щитков сверху отличался от других. У него по углам шли четыре маленьких бронзовых фигурки. В верхнем правом углу – Дядя Жора заметил с расстояния пяти шагов и у него ёкнуло сердце – сидела маленькая бронзовая лягушка.

Та самая.

* * *

–Эй, любезный, – окликнул Жору один из мужиков, бородатый, в чёрном переднике, с расчёской в руке (видно, мастер). – Куда лезешь? Сюды нельзя. Тут работы ведутся.

Дядя Жора, прошедший за два предыдущих дня (а если считать от первобытной пещеры – за три) школу международного общения с самыми разными режимами и национальностями, не растерялся. Он остановился. Принял солидное выражение. И, демонстративно вытащив из своей потёртой сумки большую отвёртку с шестигранной ручкой, поднял её над собой так, как поднимают удостоверение.

–Я по электрической части, – серьёзно сказал он. – Из мастеров. К Владиславу Владиславовичу. По щитку.

Бородатый мастер задумался. Расчёску он на всякий случай опустил.

–Ты мастер?

–Мастер. Из мастеров. По проводке. Звали меня.

–А чего в шкурах? – недоверчиво спросил мастер. Сзади него, любопытствуя, выглянул второй мужик – помладше, явно из крестьян, в более простой холщовой рубахе и в лаптях, с потёртой картузом на затылке. У этого второго в глазах был чистый, доверчивый, восторженный интерес ко всему происходящему – обычный для крестьянина, впервые попавшего на электрические работы в столицу.

–А, – Жора махнул отвёрткой. – Это форма. Профессиональная. У нас, у мастеров по электрической части... – он на секунду затруднился и быстро закончил, – заграничных, у нас, у заграничных мастеров, такая форма принята. С шестнадцатого века.

–Заграничных? – поднял брови мастер. – А ты сам откуда будешь?

–Из Стокгольма, – нашёлся Дядя Жора. – То есть нет. Из Австралии. Точнее, я в Австралии родился, а в Стокгольме обучался. Швеция тоже была. Я везде работал. По всему миру. Где надо электричество – там я.

Бородатый мастер обернулся к младшему. На крестьянском лице у того уже стояло выражение полного восторженного доверия. Что Австралия, что Стокгольм, что Швеция – для крестьянина это было всё в одном ряду, в ряду заграничных мест, откуда привозят непонятные удивительные вещи и где живут необыкновенные удивительные люди. И если этот человек в шкурах говорит, что он оттуда, – значит, действительно оттуда. У них там, видно, так и есть.

Мастер вздохнул, как вздыхают взрослые перед ребёнком.

–Из Австралии он, – медленно сказал мастер, обращаясь к младшему. – Слышь, Митяй. Из Австралии. Понимаешь?

–Из Австралии, – благоговейно повторил Митяй.

–У них там, видишь, все так ходют. В шкурах. Это у них рабочая форма у электриков. С шестнадцатого века. И копья у них.

–И копья, – кивнул Митяй.

–А копья им зачем? – мастер вопросительно поднял брови на Жору. – Для виду? Или работают они ими?

–Для защиты от бродячих собак, – твёрдо ответил Дядя Жора. – У нас в Австралии собаки бродячие – страшные. Динго называются. Кусаются. Так что у нас, у электриков, всегда копьё при себе. Положено.

–Понимаешь, Митяй, – обратился мастер опять к младшему. – В Австралии собаки страшные. Динги. Кусаются. У них там электрик без копья на работу не выйдет. Положено.

–Положено, – благоговейно подтвердил Митяй и чуть отступил, давая Жоре дорогу.

–А череп? – мастер всё же был мастер и просто так посетителей не пускал. – Череп зачем?

–Череп – это от собаки, – спокойно объяснил Дядя Жора. – Самой страшной. Которую я в Австралии лично вот этой отвёрткой убил. Знак квалификации. У нас, в Австралии у электриков-мастеров – каждый свой череп положено иметь. Кто без черепа – тот не мастер.

–А лицензия есть? – на всякий случай спросил мастер.

Дядя Жора, понимая, что лицензию из австралийского профсоюза электриков он сейчас, в одна тысяча восемьсот девяностом году, без подготовки не предъявит, – достал из сумки то, что у него было наиболее похожего на документ. А именно – индикатор. Тонкую отвёртку с прозрачной рукоятью, в которой сидела маленькая неоновая лампочка.

–Вот, – сказал он, подняв индикатор к небу. – Это австралийский цеховой знак. Видите, лампочка внутри?

Мастер с Митяем благоговейно посмотрели на лампочку. Лампочка внутри индикатора, понятное дело, не горела – для её свечения нужна была работающая электрическая сеть, а сетки в этом доме, ну, ещё не было, и лампочка в индикаторе была просто стеклянной колбочкой с тремя проволочками внутри. Но мастер и Митяй стеклянной колбочки в металлической отвёртке в одна тысяча восемьсот девяностом году не видели в принципе. Они оба замерли, как замирают перед чудом.

–Стеклянное колечко, – пробормотал Митяй. – С нитями внутри. Это что же... это что же она такое?

–Это, – внушительно объяснил Дядя Жора, – наша австралийская электрическая лампочка нового образца. У вас здесь скоро такие повсюду будут. Учитесь, ребята, у нас, заграничных. Можно пройти?

–Дикари они и есть дикари, – наконец вынес вердикт бородатый мастер, обращаясь Митяю. – Хоть и в электричестве знаются. Что ты с них, заграничных, возьмёшь. Хорошо хоть, на работу пришёл. Проходи, мастер, к Владиславу Владиславовичу. Они на третьем этаже, в кабинете. Только сапоги вытри. То есть нет, чуни вытри. По чистому идём – там полы крашеные.

–Спасибо, добрые люди, – серьёзно сказал Дядя Жора и ступил на крыльцо.

* * *

В подъезде Дома с химерами всё пахло свежим деревом, мелом, известью и, отдельной нотой, тем самым лаком, которым в киевских квартирах конца девятнадцатого века покрывали паркеты. По стенам, на свежеположенной штукатурке, лесенкой шли тонкие линии – Дядя Жора, специалист, сразу узнал – это шла прокладка электропровода. Деревянные короба, в которых должен будет лежать провод, ещё не были закрыты, и из них торчали хвостики голой меди. Это значило одно: проводка ещё не подключена. Сети нет. Щитки не работают.

Это значило – у Дяди Жоры в груди застучало – что у него есть шанс.

Маленький, очень узкий, но шанс. Если он успеет сейчас, пока работники ещё внизу и пока в квартире Владислава Владиславовича никого, кроме самого Владислава Владиславовича, не оказалось, испортить тот щиток до того, как его подключат, – он, возможно, выйдет отсюда чистым. Без проклятия. Без звонков с невозможных номеров. Без всего.