Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

–Спокойной ночи, рыжий, – сказал Дядя Жора, выключая свет.

И где-то далеко, на Банковой, в старом доме с каменными зверями, в бронзовой шкатулке с химерами по углам, никем не слышимая, тихонько перегорела очередная пробка. Профессор Городецкий, кряхтя, отложил книгу и потянулся к телефону – записать номер того электрика, что приходил намедни. Толковый был малый. Надо бы вызвать снова.

Интерлюдия. Проклятье Великого Шамана

Снег шёл третьи сутки.

На краю земли, там, где тундра упирается в свинцовое море, а небо зимой не светлеет вовсе, стояло становище. Десяток землянок, крытых дёрном и шкурами, дым из дымоходов, собаки, олени, тёплое дыхание людей, державшихся друг друга посреди белого ничто. Народ был малочисленный и древний, без имени, которое дошло бы до нас, – просто люди, жившие здесь, когда здесь ещё никто, кроме них, не жил.

А потом из моря пришли драккары.

Их было три. Длинные, чёрные, с резными головами на носах, они выползли из снежной мглы беззвучно, как тени, и ткнулись в берег. С них сошли люди – рослые, светлобородые, в железе и коже, с топорами и круглыми щитами. Они пришли с юга, из земель, где ещё была трава, пришли за мехами, за моржовым клыком, за рабами – за всем, что можно увезти и продать. И они не знали жалости, потому что жалость осталась там, далеко, в зелёных землях, а сюда, на край света, они привезли только железо.

Они жгли землянки. Они убивали мужчин, не успевших схватить копьё, и стариков, не способных бежать. Они смеялись – так же добродушно, как когда-то смеялись над троянской пророчицей, потому что люди везде смеются одинаково, когда сила на их стороне. Снег под становищем стал красным, потом чёрным, и пар поднимался от него в стылое небо.

И тогда из самой большой землянки вышел старик.

Он был стар так, как бывают стары только камни и корни. Лицо его, тёмное и сморщенное, как печёное яблоко, не выражало страха – оно вообще ничего не выражало, кроме страшного, сосредоточенного спокойствия. На плечах его лежала шкура с рогами, на груди гремели кости и медь, а в руках он держал бубен – широкий, обтянутый кожей, с нарисованными на ней знаками, которых уже тогда никто не умел читать. Это был шаман. Последний, кто ещё помнил, как говорить с теми, кто живёт по ту сторону.

Пришельцы увидели его и пошли к нему, поднимая топоры. Им было весело.

А старик ударил в бубен.

Звук вышел глухой, низкий, будто застонала сама земля. Старик ударил снова – и начал танцевать. Не пляску, а что-то медленное, тяжёлое, переступая с ноги на ногу, кружась, запрокинув голову к чёрному небу, и из горла его шёл странный, двойной, нечеловеческий звук – он пел сразу на два голоса, как поют только те, кто давно перестал быть просто человеком. Он бил в бубен, он звал, он называл по именам тех, у кого давно не было имён, – всех, кто умер здесь за тысячу зим, всех предков этого народа, все обиженные, неуспокоенные, голодные тени, что вьются над тундрой в полярную ночь.

И они пришли.

Сначала задрожал воздух. Потом снег закрутился вверх, против ветра, против всех законов. А потом из метели проступили они – бледные, бесчисленные, без лиц и с лицами, текучие, как дым, и холодные, как дно моря. Лавина. Стена. Весь мёртвый народ поднялся на зов живого и обрушился на пришельцев.

Железо здесь не помогало. Топор рассекал то, чего нельзя рассечь. Светлобородые кричали – теперь кричали они, – и крик их тонул в вое метели и в глухом, неостановимом грохоте бубна. Их не убивали. Их забирали. Втягивали в белую круговерть, в стылую тьму, туда, откуда не возвращаются, и драккары на берегу заносило снегом, и через час на месте бойни была лишь ровная белая пустошь, и только бубен ещё гудел, замирая.

Старик опустил руки. Духи ждали, обернувшись к нему, – покорные теперь, признавшие его власть. Он спас свой народ. Но он знал цену.

Ибо тот, кто властен звать мёртвых, отныне принадлежит им не меньше, чем они ему. Кто отворил дверь – тот сторож двери. Кто услышал неуспокоенных – тот обязан их слушать, и помогать им, и носить их печали, пока хватит сил, до самого своего последнего вздоха. Это не награда. Это служба. Это проклятие того, кто видит: видеть – и быть в ответе за всё, что увидел.

Старик сел в снег и заплакал – тихо, без слёз, как плачут очень старые и очень сильные. Духи стояли вокруг и ждали. Им было что рассказать. Им всегда есть что рассказать.

Прошло тысяча лет. Или больше. На краю света всё так же шёл снег, но об этом уже никто не помнил.

*

Отвёртка вошла в щиток – и мир снова кончился.

Дядя Жора знал уже этот белый рёв, этот удар, прошивающий от кисти к затылку, эту темноту, в которой распахивается что-то, чему не место в человеческой голове. Он знал – и всё равно не успел отдёрнуть руку.

Снег. Чёрные корабли. Старик с бубном. Лавина бледных теней, обрушивающаяся на людей в железе. Двойной нечеловеческий голос, поющий в метели. И снова часы без стрелок – но теперь они шли не назад, а в обе стороны разом, и это было хуже.

А потом голос. Тот же – гулкий, древний, идущий из самой кости:

–Кончилось проклятие Кассандры, Георгий. Ты сказал своё и был не услышан. Довольно. Отныне на тебе иное. Теперь ты будешь видеть и слышать тех, кого не видят и не слышат другие. Это дар. Но знай: кто видит – тот в ответе. Кто услышал – тот обязан слушать. Они придут к тебе. Все. И ты не сможешь отвернуться.

И темнота сомкнулась.

Глава 5. Тот самый Городецкий

В которой главный герой возвращается на Банковую, обнаруживает в углу у профессора прозрачного желчного старичка – и понимает, что вместо проклятия Кассандры на нём теперь другой дар, не менее проклятый.

Днём ранее

Телефон зазвонил в полдевятого утра, когда Дядя Жора как раз думал, варить ли вторую чашку чая или поберечь заварку.

Он снял трубку домашнего – чёрного, тяжёлого, с диском, ещё советского, который пережил и Советский Союз, и две деноминации, и Тамарин отъезд, – и сразу узнал голос. Тихий, скрипучий, чуть капризный. Тот самый.

– Электрик? Это Городецкий. Дмитрий Аркадьевич. Вы у меня были... месяца полтора назад. В июле ещё. Чинили щиток. Помните?

– Помню, – сказал Дядя Жора, и сердце у него отчего-то нехорошо ёкнуло. Тот визит он помнил даже слишком хорошо. С того визита всё и началось – пятьсот гривен, милиция, Тамара, проклятый месяц наоборот. – Здравствуйте, Дмитрий Аркадьевич. Что стряслось?

– Опять то же самое, – пожаловался профессор. – Свет мигает, в кабинете гаснет, на кухне эта ваша розетка снова пощёлкивает. Я же говорил – реликвии требуют ухода. Не могли бы вы... сегодня? Или завтра? Мне, право, неловко, но больше я никого не знаю, а к вам, несмотря на ваши тогдашние... финансовые причуды, у меня доверие. Руки у вас хорошие.

Дядя Жора молчал, прижав трубку к уху, и смотрел в окно на кирпичную стену соседнего дома.

Ехать туда ему не хотелось. Категорически. По правде сказать, ему хотелось забыть и тот дом, и тот щиток, и каменных лягушек, поворачивающих голову, и голос из темноты, который он так и не решился пересказать ни Лизке толком, ни тем более кому-нибудь живому. Что-то было в той квартире не так. Что-то началось там – и не кончалось до сих пор.

Но была одна заковыка, и заковыка эта называлась – совесть.

Профессор тогда переплатил. Сунул пятьсот вместо ста, обозвал грабителем, выставил за дверь – а деньги-то остались у Дяди Жоры. Четыреста лишних. И сколько Дядя Жора себе ни говорил, что он же отдать пытался, что не виноват, что старик сам, – а всё равно где-то под ложечкой сидело, посасывало. Четыреста чужих гривен. Не отработанных. Лежали они себе в комоде, под бельём, и Дядя Жора их не трогал – рука не поднималась. Не его.

«Вот и случай, – подумал он. – Съезжу, починю, денег не возьму. Скажу – за прошлый раз, в счёт. И квиты. И совесть чиста».

– Приеду, – сказал он в трубку. – Сегодня и приеду, после обеда. Никуда не уходите.

– Вот и славно, – обрадовался профессор. – Вот и чудно. Жду.

Дядя Жора повесил трубку, посмотрел на кота, который сидел на подоконнике и щурился на утреннее солнце.

– Надо, Лизка, – сказал он. – Должен я ему. Съезжу, разочтусь – и забуду эту Банковую, как страшный сон. Авось обойдётся.

Лизка зевнул. По коту было видно, что в «авось обойдётся» он не верит ни на грамм.

* * *

Дом с химерами встретил Дядю Жору так же, как и в прошлый раз, – серой громадой из-за поворота, облепленной мокрыми каменными тварями. Только теперь была не июльская жара, а синеватые сентябрьские сумерки, рано опускавшиеся между домами, и от этого звери на карнизах казались ещё темнее, ещё живее. Дядя Жора нарочно не стал задирать голову. Раз посмотришь – а оно опять заворочается. Лучше уж так, по стеночке, в подъезд.

Лестница, чугунные перила, стёртые до ложбинок ступени. Третий этаж. Дубовая дверь, потемневшая бронзовая табличка. Всё как тогда.

Открыл профессор – в том же бархатном халате, такой же сухой, остроносый, недовольный, только, кажется, ещё больше осунувшийся за эти полтора месяца.

– А, наконец-то, – сказал он вместо приветствия. – Проходите, проходите. И не держите дверь, тут сквозняк, книги портятся.

Внутри ничего не изменилось. Те же книжные ущелья до потолка, тот же сухой запах старой бумаги и кошачьего корма, та же далёкая тусклая лампочка где-то под лепниной. За окнами, синея, догорал сентябрьский вечер – короткий уже, осенний, не то что в июле. Огромный чёрный кот – тот самый – выглянул из-под шкафа, посмотрел на Дядю Жору жёлтыми глазами, мявкнул что-то неодобрительное и снова скрылся.

– Вот, – профессор подвёл его к щитку, к той самой бронзовой шкатулке с химерами по углам. – Извольте. Опять капризничает.

Дядя Жора посмотрел на щиток – и впервые за весь день ему стало по-настоящему не по себе. Маленькая бронзовая лягушка в верхнем правом углу смотрела прямо на него. Он мог бы поклясться, что в прошлый раз она смотрела точно так же. И в уголке её литого рта застыло что-то вроде усмешки.

– Ну, здравствуй, – буркнул он лягушке себе под нос. – Опять ты.

Он раскрыл сумку, достал индикатор, прозвонил. Картина была знакомая до зевоты: тот контакт, что он полтора месяца назад зачистил и обмотал, опять подгорел; ещё в одном месте отошёл провод; фарфоровая пробка треснула по донцу. Старьё есть старьё. Дело на двадцать минут.

– Сейчас всё сделаю, Дмитрий Аркадьевич, – сказал он. – Только вы это... отойдите подальше. На всякий случай. Тут напряжение, мало ли.

– Да-да, конечно, – профессор отступил на шаг, но не ушёл – стоял, переживал за свои реликвии.

Дядя Жора вздохнул, перекрестился про себя – чего отродясь за собой не замечал, – и потянулся отвёрткой к нижнему контакту. К тому самому.

И – он ведь знал. Он всем нутром, всей кожей чувствовал, что сейчас будет. Но работа есть работа, контакт есть контакт, а голыми руками его не возьмёшь.

Отвёртка коснулась меди.

Треск. Вспышка. Удар.

* * *

Очнулся он стоящим у стены – точно как в прошлый раз, плечом в книжный шкаф, с отвёрткой в дрожащей руке, с привкусом железа во рту. В ушах звенело. В голове ещё мело снегом, ещё бил глухой бубен, ещё стояли перед глазами бледные тени и старик в рогатой шкуре.

И ещё звучал, затихая, тот голос: «...они придут к тебе. Все. И ты не сможешь отвернуться».

– Опять, – прошептал Дядя Жора. – Опять оно.

– Что – опять? – встрепенулся профессор. – Что-то не так? Вы побледнели. Голубчик, вам плохо?

– Нет-нет, – Дядя Жора помотал головой, приходя в себя. – Шарахнуло чуток. Бывает. Сейчас.

Он осмотрел контакт. Подгоревший, чёрный – но рабочий. Подтянул, переложил провод, заменил треснувшую пробку на новую, что прихватил с собой, защёлкнул бронзовую дверцу. В кабинете ровно загорелся свет.

– Готово, – сказал он. – Свет есть. Розетка больше щёлкать не будет.

– Прекрасно! – профессор всплеснул руками. – Вы кудесник. Сколько я вам должен?

И вот тут Дядя Жора весь подобрался. Потому что сейчас, он знал, начнётся то самое. Скажет «сто» – услышит «пятьсот». Или «тысячу». Или ещё какую дичь. Месяц этот проклятый научил его бояться простого вопроса «сколько».

Но отступать было некуда. Он набрал воздуху и сказал – медленно, чётко, глядя в сторону, как будто это могло помочь:

– Сто гривен, Дмитрий Аркадьевич. Сто. Но вы мне ничего не давайте. Вы в прошлый раз переплатили – четыреста лишних дали. Я их не истратил, они у меня лежат. Так что считайте, за сегодня вы уже заплатили. В расчёте мы. Ничего не должны.

Сказал – и зажмурился внутренне. Сейчас. Сейчас старик услышит, что Дядя Жора требует с него ещё тысячу, и начнётся.

Профессор помолчал. Потом сказал – спокойно, обыкновенно, без всякого возмущения:

– Вот как? Переплатил? – Он наморщил лоб. – Признаться, не припомню. Хотя... возможно, возможно. Я в тот раз был очень рассержен, мог и напутать. – Он пожал плечами. – Что ж, это честно с вашей стороны. Очень честно. Редкое нынче качество. Тогда – сто, и мы в расчёте, как вы говорите. Сейчас, погодите, я всё-таки дам вам сотню, за сегодняшнее, чтоб уж по совести...

И профессор, бормоча, повернулся и засеменил в глубь квартиры, к комоду, где у него, видимо, лежали деньги.

Дядя Жора стоял посреди комнаты и не верил своим ушам.

Старик услышал. Услышал правильно. Слово в слово – то, что Дядя Жора сказал. Никакого искажения. Никакого «пятьсот». «Переплатил» осталось «переплатил», «честно» осталось «честно», «сто» осталось «сто».

Сердце у Дяди Жоры заколотилось – но теперь не от страха, а от дикой, невозможной, ещё не до конца осознанной радости.

«Прошло, – пронеслось у него в голове. – Господи, неужели прошло? Неужели отпустило? Сказал – и меня поняли. Просто поняли, как человека. Как раньше. Месяц, целый месяц меня никто не понимал, а тут – на тебе. Кончилось!»

Ему захотелось засмеяться. Или сесть прямо тут, на пыльный профессорский пол, среди книг, и выдохнуть наконец. Кончилось проклятие. Теперь он опять обычный человек. Теперь он позвонит Тамаре в Глухово, и скажет ей правду, и она наконец-то услышит правду, и всё вернётся, всё наладится, и...

И тут он увидел старика в углу.

* * *

Старик стоял у дальнего книжного шкафа, между стеллажом и тёмным окном, там, где минуту назад никого не было и быть не могло.

Он был не такой, как профессор. Совсем не такой. Профессор был хоть и древний, но плотный, тёплый, настоящий – а этот был... неправильный. Сквозь него просвечивали корешки книг. Края его фигуры подрагивали и расплывались, как горячий воздух над летним асфальтом. Он был весь сероватый, бледный, словно выцветшая фотография, и стоял, не касаясь пола, – вернее, ноги его терялись где-то в полутьме, как будто их и не было.

Одет он был старомодно – в сюртук какого-то позапрошлого века, с высоким воротником, с цепочкой от часов поперёк жилета. Лицо узкое, надменное, с острой седой бородкой клинышком и кустистыми бровями, из-под которых смотрели глаза – живые, злые, умные, и эти глаза смотрели прямо на Дядю Жору. С интересом. С нарастающим, недобрым интересом.

Дядя Жора окаменел.

Он понял всё разом – и про снег, и про шамана, и про голос, и про «теперь ты будешь видеть тех, кого не видят другие». Понял, что видение при ударе было не бредом и не жарой – потому что не было больше ни жары, ни пива, на которые можно свалить. Был сентябрьский вечер, была трезвая голова, и был полупрозрачный старик в углу комнаты, которого профессор, ушедший за деньгами, в упор не замечал.

Новое проклятие. Вот оно. Не успело старое отпустить – как навалилось новое.

И, судя по лицу старика в углу, ничего хорошего от него ждать не приходилось.

Старик меж тем разглядывал Дядю Жору всё пристальнее. А потом вдруг прищурился, наклонил голову набок и произнёс – голосом скрипучим, надтреснутым, но вполне отчётливым, идущим словно бы отовсюду и ниоткуда:

– Ба. А ты меня видишь.

Дядя Жора сглотнул. Открыл рот. Закрыл. Огляделся – профессор гремел чем-то в дальней комнате, выдвигал ящики.

– В-вижу, – выдавил он шёпотом. – И слышу.

– Слышит он, – старик хмыкнул, и хмык этот был полон яда. – Надо же. За сто лет – первый. Сто лет, молодой человек, сто лет я тут вишу, и хоть бы одна живая душа... А, ну да. Щиток. – Он перевёл взгляд на бронзовую шкатулку и кивнул сам себе. – Опять щиток. Мой щиток. Что ж, бывает. Раз в сто лет и палка стреляет.

– Вы... – Дядя Жора всё ещё не мог поверить. – Вы кто?

Старик выпрямился – насколько может выпрямиться тот, у кого нет ног, – и в голосе его зазвенела оскорблённая гордость, точь-в-точь как у профессора, когда тот защищал свои реликвии:

– Кто я?! – Он даже привстал в воздухе. – Я, милостивый государь, Владислав Городецкий. Тот самый. Архитектор. Этот дом, в котором вы изволите топтаться грязными башмаками, – мой. Я его построил. Каждую химеру на фасаде я нарисовал вот этой рукой. – Он поднял полупрозрачную ладонь. – А ещё, к вашему сведению, я первым во всём Киеве провёл в жилой дом электричество. В тысяча восемьсот девяностом году! Когда вся ваша родня ещё лучину жгла и в потёмках спотыкалась! Вот этими руками – прогресс, свет, цивилизацию! – Он ткнул пальцем в щиток. – А теперь полюбуйтесь, во что они превратили мой дом.

И тут – Дядя Жора готов был провалиться сквозь землю – каменные химеры за окном, на карнизе, едва слышно заскрипели. Будто закивали. Поддакивая хозяину. Одна лягушка в углу щитка явственно качнула бронзовой башкой: мол, верно, верно говорит.

– Во что они превратили мой дом! – повторил Городецкий, входя в раж. – Вы видели эти книги? Пыль! Плесень! Кот гадит за шкафом, я чую даже отсюда, хоть и не имею, благодарение небесам, носа! А проводка?! Моя проводка, гордость моя, – висит на соплях и синей вашей дряни! А этот... – он махнул рукой в сторону комнаты, где возился профессор, – этот недоросль, этот, прости господи, потомок! Мой прапраправнук! Дмитрий, изволите видеть, Аркадьевич. Профессор. Чего профессор – спросите его, не ответит! Сидит на моём наследстве, как кощей, трясётся над каждой книжкой, а чтоб дом в порядок привести, чтоб шагать, так сказать, в ногу с веком – это нет, это мы ретрограды, это мы реликвии бережём!

Дядя Жора слушал, открыв рот, и не знал, что сказать. С одной стороны, дух явно был склочный и несправедливый – профессор-то как раз свои реликвии и берёг свято. С другой – спорить с привидением как-то не тянуло.

– Я, – продолжал Городецкий, тыча себя в грудь прозрачным пальцем, – я был человек прогресса! Передовой человек! Я электричество провёл, когда это было неслыханно, когда соседи крестились и говорили, что я с нечистым знаюсь! – Он желчно усмехнулся. – Дураки. При чём тут нечистый. Это наука. Это будущее. А мой потомок? Что сделал для будущего мой потомок? Ничего! Сидит сиднем! У него даже... – старик задохнулся от возмущения, – у него даже телевизора приличного нет! Стоит какой-то ящик довоенный, не работает! Я, чтоб вы знали, вынужден узнавать о мире из чего? Из радиоточки! Из репродуктора, который повесили при Хрущёве и с тех пор не выключали! Вот вся моя связь с эпохой – хрипящая тарелка на стене, по которой передают надои и погоду!

Он подплыл ближе, и Дядя Жора невольно отшатнулся – от старика тянуло холодком, как из открытого холодильника.

– Но кое-что я всё же узнаю, – Городецкий понизил голос и заговорил быстрее, азартнее. – Вот намедни по этой самой тарелке говорили про такую штуку – телефон. Мобильный! Безпроводной! Который, изволите видеть, носят в кармане, и по нему можно говорить с кем угодно хоть из трамвая, хоть из тундры! Это правда? Это есть такое? Покажите! Немедленно! У вас он наверняка есть – вы человек хоть и простой, но, видать, при веке. Доставайте! Я желаю видеть это чудо техники! Я, человек, проведший электричество, обязан знать, до чего дошёл прогресс! Ну?!

– Так... нету у меня, – растерянно сказал Дядя Жора. – Мобильного. Не завёл. Дорого, и не разберусь я в нём. У меня домашний только, с диском.

Лицо у духа вытянулось. Из азартного оно стало сначала недоверчивым, потом разочарованным, а потом – глубоко, искренне возмущённым.

– Как это – нету? – переспросил он ледяным тоном. – Вы что же, голубчик, издеваетесь? Я тут, можно сказать, сто лет жду весточки из живого мира, я наконец нашёл человека, который меня видит и слышит, – и этот человек, эта моя единственная ниточка к прогрессу, является ко мне БЕЗ ТЕЛЕФОНА?! С диском у него! С диском, как при Сталине! Да на что вы вообще годны, милостивый государь?!

– Так я ж электрик, – попробовал оправдаться Дядя Жора. – Я свет чиню. Я по проводам, а не по этим... по мобильным.

– По проводам он! – взвился Городецкий, и каменные звери за окном дружно заскрипели, негодуя вместе с ним. – Электрик без телефона – это как сапожник без сапог! Как повар без соли! Стыд! Позор! Безобразие! – Он вдруг ткнул в Дядю Жору пальцем, и палец прошёл сквозь воздух, как сквозь дым. – Вон! Вон отсюда, бесполезный вы человек! Раз вы не способны принести мне ни единой полезной вести о мире, раз вы являетесь в приличный дом без элементарного телефона – вон из моего дома! И не смейте топтать мои полы, пока не обзаведётесь чем-нибудь, достойным двадцатого века! Хотя у вас, я смотрю, уж и двадцать первый на дворе, а вы всё с диском!

Жабы и горгульи за стеклом одобрительно заклацали каменными пастями.

И в этот самый момент в комнату вернулся профессор Городецкий – живой, тёплый, ничего не подозревающий, со стогривневой бумажкой в протянутой руке.

– Вот, голубчик, держите. Сто гривен, как договаривались. И спасибо вам за честность, право, тронут... – Он осёкся, увидев, как электрик стоит посреди комнаты белый, вытаращившись в пустой угол. – Что с вами? На вас лица нет. Вы будто привидение увидели.

Дядя Жора медленно перевёл взгляд с прозрачного, кипящего от ярости старика в углу – на его живого, недоумевающего потомка с сотней в руке.

– Да нет, – сказал он сипло, беря деньги. – Показалось. Тень. Игра света. Я ж говорю – шарахнуло меня, вот и мерещится.

– Вам бы отдохнуть, – заботливо сказал профессор. – Хотите чаю? У меня где-то был... индийский, со слоном.

– Не-не, – Дядя Жора уже пятился к двери, не выпуская из виду угол, где висел, скрестив прозрачные руки и сверля его злобным взглядом, основатель этого дома. – Поеду я, Дмитрий Аркадьевич. Спасибо. Свет работает. Будет что – звоните.

– Непременно! – обрадовался профессор. – Вы единственный, кому я доверяю!

«Вот в этом-то всё и горе», – тоскливо подумал Дядя Жора.

– И ТЕЛЕФОН КУПИТЕ! – рявкнул ему вслед дух, когда Дядя Жора уже хватался за дверную ручку. – С камерой! Я слышал, бывают с камерой! В следующий раз чтоб без телефона не приходили, бесполезный вы субъект! Я желаю быть в курсе!

Дядя Жора выскочил на лестницу, захлопнул за собой тяжёлую дубовую дверь и, отдуваясь, прислонился к холодной стене.

Сквозь дверь – он мог бы поклясться – ещё доносилось затихающее, желчное: «...без телефона... при диске... позор на мои седины...»

* * *

Домой он ехал в маршрутке, смотрел в тёмное окно на проплывающие огни и пытался уложить в голове то, что произошло.

Хорошая новость была одна, но огромная: проклятие Кассандры кончилось. Это он понял точно. Профессор услышал его правильно, до последнего слова. Месяц кошмара, когда каждое честное слово оборачивалось против него, – закончился. Он снова мог говорить с людьми. Он снова был понятен.

Плохая новость была тоже одна, но не менее огромная: взамен ему дали другое. И это другое умело скрипеть, ругаться, требовать телефон и выгонять его из чужой квартиры.

– Теперь я, значит, привидений вижу, – пробормотал Дядя Жора себе под нос, и сосед по сиденью, парень в наушниках, опасливо отодвинулся. – Допелся. Доигрался. Сперва никто меня не слышал – теперь я слышу всех, кого не надо.

Он вспомнил голос из темноты. «Они придут к тебе. Все. И ты не сможешь отвернуться». И ещё то, тяжёлое: «Кто видит – тот в ответе. Кто услышал – тот обязан слушать».

«Это что же, – подумал он, холодея. – Это что же, мне теперь их всех... слушать? Помогать им? Этому вот, склочному, – тоже? Телефон ему покажи, прогресс ему подавай...»

От этой мысли стало совсем тошно. Одного-то духа хватило, чтоб голова кругом. А если их много? А если они и вправду все – к нему?

* * *

Лизка встретил его у двери – недовольный, голодный, с видом кота, которого предали в самых лучших чувствах. Дядя Жора накормил его, поставил чайник, сел на свою табуретку. Кот, насытившись, вспрыгнул на стол и привычно уставился на хозяина жёлтыми глазами.

– Ну, докладываю, – сказал Дядя Жора. – Две новости, рыжий. С какой начать? Ладно, начну с хорошей. Кончилось то проклятие. Кассандрино. Веришь? Сказал я профессору сто гривен – он сто и услышал. Поглядел на меня как на нормального человека и сотню дал. Я аж чуть не прослезился. Месяц, Лизка, месяц меня никто по-человечески не слышал. А тут – на тебе. Свобода.

Лизка моргнул – медленно, одобрительно. Хорошая новость ему понравилась.

– А теперь плохая, – Дядя Жора понизил голос, будто их кто мог подслушать. – Взамен мне новую гадость повесили. Я теперь, Лизка... – он запнулся, сам не веря тому, что говорит, – я теперь покойников вижу. Духов. Призраков. Вот как тебя сейчас вижу – так и их. И слышу. Там, у профессора, дед сидит. Прадед его прапра... прапрадед, в общем. Тот самый, что дом построил, с химерами который. Помер сто лет назад, а сидит в углу и висит. И злющий – страсть. Меня же и обругал. Телефон, говорит, купи, бесполезный ты человек. Выгнал из квартиры. Меня! Из чужой квартиры выгнал – покойник!

Кот слушал внимательно. Кажется, история про выгнавшего хозяина покойника произвела на него впечатление – он перестал умываться и смотрел на Дядю Жору, не мигая.

– И знаешь, что самое поганое? – Дядя Жора подпёр голову рукой. – Голос мне сказал – тот, в темноте, который про проклятие объявляет, – сказал, что я теперь не просто их вижу. Я им ещё и должен. Помогать обязан. Слушать. Носить, говорит, их печали, пока сил хватит. Вот это, я понимаю, влип. Одно проклятие на другое сменял, как шило на мыло. То молчи всю жизнь – то теперь, выходит, выслушивай всякого, кто за сто лет наскучался.

Он встал, подошёл к окну. За кирпичной стеной соседнего дома, как всегда, висела луна – равнодушная, круглая, ко всему привыкшая.

– А с другой стороны, – задумчиво проговорил Дядя Жора, и в голосе его впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на любопытство, – с другой стороны, рыжий... Это ж сколько всего они знают. Покойники-то. Этот дед, склочный который, – он же дом строил, электричество проводил, он же сто лет всё видел, что в этом доме творилось. И до революции, и после. Это ж какие истории. Если, конечно, перестанет про телефон бубнить.

Лизка зевнул. Истории его не интересовали. Его интересовало, не осталось ли чего в миске.

– Ладно, – Дядя Жора потрепал кота по загривку. – Поживём – увидим. В прямом, выходит, смысле увидим. А пока – спать. Завтра, может, оно как-то само устаканится. Хотя, – он вздохнул, – чует моё сердце, теперь только начинается. Раз дверь открыли – попрут.

Он выключил свет. В темноте кухни тихо урчал холодильник, и Дяде Жоре на секунду показалось, что в углу, у плиты, что-то едва заметно колыхнулось – серое, прозрачное, текучее.

Он зажмурился. Сосчитал до трёх. Открыл глаза.

Никого. Угол как угол. Показалось.

– Тьфу ты, – сказал Дядя Жора. – Так и свихнуться недолго.

Но спать в ту ночь он лёг, на всякий случай, не выключая в коридоре маленькую лампочку. Как в детстве. Чтоб, если кто придёт, было видно – кто.

А где-то в центре, на Банковой, в старом доме с каменными зверями, желчный дух архитектора Владислава Городецкого висел у окна, смотрел прозрачными глазами на ночной город – на огни, на антенны, на летящие по проспекту фары – и бормотал сам себе, что вот, мол, нашёлся наконец живой, который видит и слышит, да только бестолковый попался, без телефона, но ничего, ничего, он его выучит, он его приспособит, сто лет молчания – это вам не шутки, теперь-то он наговорится, теперь-то он своё возьмёт.

А каменные химеры на карнизах слушали его и согласно поскрипывали в темноте.