Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Он поднялся на третий этаж – медленно, стараясь, чтобы чуни не очень шлёпали по чистому паркету. Дверь нужной квартиры он, что характерно, узнал сразу – она была та же самая, дубовая, тяжёлая, только без бронзовой таблички (та табличка появится позже). Дверь была приоткрыта. Из квартиры доносился ровный, спокойный, размеренный мужской голос, что-то с кем-то обсуждавший.

Дядя Жора, прижавшись к косяку, осторожно глянул в щель.

В коридоре, по которому Жора в своём собственном веке столько раз ходил, стоял он. Тот самый. Только живой.

Владислав Городецкий.

Был он, как и положено, в сюртуке. Только сюртук был не прозрачный, не зыбкий, не подрагивающий по краям. Сюртук был хорошего тёмно-серого сукна, по фигуре, с цепочкой от часов поперёк жилета – той самой цепочкой. Бородка у Владислава Городецкого была – та самая клинышком, седоватая. Только не седая по-стариковски, а так – чуть тронутая, не больше. Лицо – то самое узкое, гонористое, насмешливое. Только живое. С румянцем. С блеском в глазах.

Перед Владиславом Городецким стоял ещё один мужик, в кожаном фартуке, с какими-то чертежами в руках. Они вместе что-то рассматривали – водили пальцами по схеме, что-то обсуждали. Дядя Жора, у которого в груди стучало уже совсем плохо, понял: щиток ещё не поставили на стену. Они только обсуждают, куда его ставить.

Это значит – Дядя Жора похолодел – щиток сейчас лежит где-то рядом. Не на стене. На полу. В коробе. На столе. Где угодно. Может, его и вовсе ещё не принесли в эту квартиру; может, он внизу, в ящике у бородатого мастера.

–Голубчик, – обратился неожиданно к Жоре Владислав Городецкий из коридора, не оборачиваясь, по голосу определив, что в щели за дверью стоит кто-то новый. – Голубчик, что вы там в дверях. Заходите, раз пришли. Чем могу быть полезен?

Давеча перечитал первую книгу цикла «Право на Вселенную» – «Отстойник».

/work/145330

К собственному удивлению обнаружил, что всё не так уж плохо. Более того – вполне себе интересно. Хотя, возможно, я и несколько предвзят.

Тем не менее рискну рекомендовать.

Следующая – третья книга цикла «Фронтир» – уже в работе.

Глава 21. Иномарка с Борщаговки

В которой главный герой возвращается на Владимирскую горку две недели спустя своего исчезновения, садится в подержанную иномарку друга Николая, и впервые в жизни сочиняет такую несусветную легенду про шабашку из Сочи, что друг Николай в неё не верит ни на грамм – но как друг делает вид, что верит.

Дядя Жора, поняв, что таиться больше нельзя, толкнул дверь и вошёл.

И в первый раз в жизни смог разглядеть Владислава Городецкого в полный, нормальный, не призрачный рост. Невысокий – оказалось, ниже Дяди Жоры на полголовы. Сухой, поджарый, очень аккуратный. И – это Дядя Жора почувствовал нутром – очень умный.

Городецкий – живой Городецкий, не желчный дух, а живой архитектор тридцати с чем-то лет – повернулся к Жоре. Окинул взглядом. И на лице у него произошло то самое, знакомое Жоре по его призрачной версии, выражение мгновенного, точного, профессионального обследования всего предмета.

–Любопытно, – сказал Городецкий после паузы. – Любопытно. Полевой Антарктики, не иначе. Чем обязан?

–Я по электрической части, – повторил Дядя Жора заученное. – Из Австралии. Прислали к вам. По щитку.

–А, – Городецкий приподнял бровь. – Австралия. Когда у меня в смете было – Австралия? Я, голубчик, своих мастеров привожу из Парижа и Берлина. Из Австралии у меня – не было.

Дядя Жора понял, что версия лопается, и быстро сменил тактику.

–Извините, барин, – сказал он, опуская голову. – Виноват. Я не от вас. Я от себя. Я просто... – он на секунду затруднился, потом честно, в первый раз за всю эту главу, выдохнул: – Я просто хотел посмотреть. На щиток. Очень мне это интересно. Я мастер. Просто посмотреть.

Городецкий посмотрел на него ещё внимательнее. Бровь поднялась ещё выше.

–Любопытно, – повторил он. – Заграничный мастер пришёл с другого конца города в звериных шкурах, с копьём и черепом, чтобы посмотреть на щиток. Знаете, голубчик, я бы вас выгнал. Но что-то мне говорит – а оно мне говорит редко, – что вас стоит пустить. Тем более, что щиток стоит здесь же, в гостиной, на полу, я его как раз с мастером Тихоном обсуждаю.

Сердце у Жоры подпрыгнуло.

–Можно? – спросил он осторожно.

–Можно. – Городецкий сделал жест ладонью. – Только посмотрите. И, голубчик, по чистому. Полы только что лакированы.

Дядя Жора, сдерживая в груди громко стучащее, прошёл в гостиную.

В гостиной – большой, светлой, ещё пустой, без мебели – на полу, на чистой холщёвой подстилке, лежал он.

Тот самый щиток.

Бронзовый. Гладкий. Новый. Не успевший ещё за сто лет покрыться патиной, чёрненькими пятнышками и тонкой, едва ощутимой плёнкой ста лет киевской пыли. Сейчас он сиял. Все четыре фигурки по углам – жаба в верхнем правом, дракон в верхнем левом, лев с лошадиным хвостом в нижнем левом и нечто похожее на бабу-ягу в нижнем правом – все они были яркие, выпуклые, литые, как из ювелирной мастерской. Жаба в верхнем правом углу сидела, поджав ножки, и смотрела ровно куда-то в стену.

Дядя Жора подошёл.

Опустился на одно колено – медленно, чтобы не привлекать внимания. Положил рядом сумку. Прислонил к стене копьё. Череп смилодона положил рядом с собой на холстину. Достал из сумки большую отвёртку.

И – поднял глаза на жабу.

Жаба смотрела в стену.

Дядя Жора, наконец, осмелел и заговорил с ней – шёпотом, как с глухой собеседницей, через специальный канал, которым шёпот доходит до всех бронзовых жаб одинаково.

–Ну, – сказал он. – Здравствуй. Я тебя помню.

Жаба не шелохнулась.

–Я тебя помню по будущему, – продолжил Дядя Жора. – Лет через сто. Ты тогда ещё будешь жить, ты не переживай. Ты тогда и со мной разговаривать будешь. Прыщавая такая, насмешливая, противная. Я тебя сейчас, – он перехватил отвёртку покрепче, – я тебя сейчас, прости пожалуйста, чуть-чуть подковыряю. Без обиды. Это я не тебе. Это я, чтобы вот этого не было. Понимаешь? Чтобы я больше никуда не летал. Чтобы Тамара была не дура, а я – не дурак. Чтобы Лизка ел вовремя. Чтобы хорошо.

Жаба не шелохнулась.

Дядя Жора, оглянувшись через плечо (Городецкий с Тихоном по-прежнему обсуждали что-то у двери, спинами к Жоре), осторожно сунул кончик отвёртки в одну из бронзовых щелей между жабой и корпусом щитка. Попробовал поддеть.

Отвёртка слабо хрустнула.

И – в эту самую секунду – внутри Жориной головы, прямо у него над ухом, очень спокойно, очень буднично, очень знакомо раздался женский голос. Не его собственного внутреннего переводчика – а другой, с гораздо более характерной интонацией. Хрипловатый. Прокуренный. С чёткой, обижено-важной нотой.

–Куда. По. Мытому. – раздельно произнёс голос.

Дядя Жора замер.

Голос продолжил.

–Куда лезешь, говорю. Я тебя спрашиваю, мужик. Я тебя пятый раз спрашиваю. Только что вымыли. Только что пропылили. Только что лак положили. Лак ещё не высох. А ты со своими отвёртками в храм божий. С грязными чунями. Через зал. К чистому щитку. Я тебя, мужик, в первый и последний раз спрашиваю – куда?

Дядя Жора, замерший с отвёрткой в ладони, медленно поднял глаза.

Жаба смотрела на него.

То есть нет – у жабы в верхнем правом углу щитка не пошевелились ни глаза, ни рот, ни лапки. Бронза осталась бронзой. Но смотрела она – Дядя Жора это ясно почувствовал – на него. С тем самым, знакомым ему по тёти Шуре, уборщице из заводской столовки Жориной молодости, с тем самым прокуренным, насмешливым, обиженным, властным выражением, какое бывает у профессиональной уборщицы, увидевшей грязные мужицкие сапоги на свежевымытом кафеле в начале её смены.

–Жэнщина, – сипло выдавил Дядя Жора (так он на тётю Шуру и обращался – «жэнщина» – поскольку звать её тётей он стеснялся, а просто Шурой – она бы такого не вынесла). – Жэнщина, я ж...

–Молчи, мужик. – отрезал голос. – Молчи. Слушай меня. Я тебе сейчас, дядька, скажу одну вещь. Эту вещь у нас, у тех, кто на щитках живёт, по-секрету не говорят. Но тебе скажу. Потому что ты, дядька, такой бестолковый, что вторая Сидоренко тебе уже не поможет.

–Ты, дядька, не порть мне щиток. Понял? Не порть его и не пытайся. Не сейчас. Никогда. Тебе кажется, что щиток – это причина всего. А он – не причина. Он – окошко. Через него мы тебя зовём – мы, ты понимаешь, кто. Мы тебя зовём, когда у нас тебе работа есть. Сейчас. Без проводки. Без сети. Без подключения. Никакой работы тебе тут нету. Сегодня я тебя позвала просто чтобы ты в чистый зал не лазил.

–А зачем... – пробормотал Жора.

–А затем, дядька, что у тебя сейчас, ровно через минуту, в кармане зазвонит твой ваш этот двадцать первого века скворечник. И тебя домой потащит. Я ж тебе говорю – я тебя сейчас позвала, потому что мы решили – хватит. Ты уже наработал. Ты ещё поработаешь, потом. Но сегодня – иди домой. Тебя там Тамара ждёт.

Дядя Жора, у которого от слова «Тамара» в груди что-то сильно сдвинулось, медленно опустил отвёртку.

–Ладно, – он, не отдавая отчёта, отвёл руку с отвёрткой подальше от щитка. – Ладно. Не буду.

–Вот и хорошо. – Голос (а это, понимал Жора, был голос жабы, голос той самой тёти Шуры в металле и старой бронзе) добавил, смягчившись: – Иди, дядька. Иди отсюда. Лак, говорю, не высох. Ладно. Пока с тебя хватит. Отдыхай. Понадобишься – вызову.

И в эту секунду у Дяди Жоры в кармане шкуры – глубоко, у самого сердца, рядом с латунным ключиком и завёрнутым в тряпочку изумрудом богини Иссиды – тихо, противно, очень знакомо завибрировал мобильник.

Дядя Жора аккуратно сунул отвёртку обратно в сумку. Поднял с холстины череп смилодона. Подобрал копьё. Кивнул бронзовой жабе с тем особенным мужицким поклоном, какой существует только при заочной благодарности.

И, не оборачиваясь больше к ни не подозревающему ничего Городецкому, ни к мастеру Тихону, ни к холщёвой подстилке с лежащим на ней нетронутым щитком, – Дядя Жора вынул мобильник, посмотрел на экранчик.

На экранчике – в той самой строчке, где раньше было «40000 д.н.э.», потом «1968», потом «1890», теперь стояло – спокойно, ровно, чёрным по серому – четыре маленькие цифры.

2001

–Жэнщина, – тихо сказал Дядя Жора жабе, ни к кому не обращаясь, – спасибо тебе. Я тебя послушал. Иду.

И, нажав зелёную кнопку, исчез.

Дядя Жора, в третий раз за последние сутки нажимая зелёную кнопку, мысленно приготовился ко всему. К очередному первобытному лесу. К новой эпохе. К любому, в общем, чужому веку. К Парижу периода Французской революции. К пиратам в Карибском море. К ледниковому периоду. Готов он был ко всему.

Он не был готов только к одному – к тому, что у него после нажатия зелёной кнопки, в первое же мгновение, под подошвой первобытных чуней окажется знакомая до слёз, обшарпанная, отшлифованная тысячами ног плитка дорожки Владимирской горки в одна тысяча девятьсот девяносто девятом году.

То есть – нет.

Не девяносто девятом.

Дядя Жора, открыв глаза, опустил их на эту самую плитку и понял, что глаза его не обманывают. Это была та самая плитка. Это была та самая дорожка. Это была та самая лавочка под старым клёном – та, с которой он, Дядя Жора, в позапрошлый вторник, в восемь вечера, в осенних сумерках, поднял трубку мобильника с номером «40000 д.н.э.».

Только – Дядя Жора огляделся – было оно не так.

Во-первых, клён стоял уже наполовину голый. Половина листьев слетела. Под ногами лежал толстый ковёр золотисто-бурой палой листвы. По дорожке шуршало – северный ветер всё ещё гонял эту листву туда-сюда. Воздух был холодный, ровный, без той влажной мягкости, какая бывает в конце сентября. Это был уже октябрь. Может, начало октября, может, его середина – но точно октябрь.

«Не вторник, – сообразил Дядя Жора. – Неделя прошла. Может, две».

Во-вторых, на лавочке под клёном – той самой, на которой он сидел с зажигалкой, – теперь, разложив на коленях газету, мирно ела бутерброд какая-то пожилая женщина в платочке. Увидела Жору. Подняла глаза. Не вскрикнула. Смотрела долго, спокойно, как умеют смотреть на самых разных людей пожилые тётеньки на лавочках в киевских парках. Потом, не отводя взгляда, аккуратно дожевала кусок бутерброда и сказала философски:

–Чудит молодёжь нынче. И где ж он такие шкуры взял.

И, спокойно дожёвывая, вернулась к газете.

В-третьих, и это было главное, – со стороны Подола, со стороны моста, со стороны заречья, отчётливо, плотно, родно гудела цивилизация. Гудели троллейбусы. Гудели машины. Где-то совсем рядом, за поворотом, звенел трамвай. Над крышами далёкого Гончарного переулка торчала телевизионная антенна. На лавочке у соседнего фонаря молодой парень в куртке-пуховике разговаривал в большую трубку – мобильник, заметил Дядя Жора со специальным узнаванием специалиста, мобильник модели на размер крупнее его собственного. И парень в эту трубку обыкновенным русско-украинским полуязыком говорил: «...ну так и я ему сказал, шо нехай он мне до конца недели гнать перестанет, а то я с ним вообще того этого...»

Дядя Жора закрыл глаза.

Открыл. Открыл-закрыл. На пробу.

Город стоял. Город никуда не делся. Город был тот же самый. Просто – на неделю-две дальше.

«Я дома, – медленно осознал Дядя Жора. – Я дома».

И, постояв ещё секунду, он осторожно сел на ту самую лавочку, на другой её конец, поодаль от тётеньки с бутербродом. Сел в шкурах. С копьём в одной руке. С черепом смилодона в другой. И, ничего больше не делая, не спрашивая, не оглядываясь, – Дядя Жора в первый раз за восемь страшных глав очень тихо, без слёз, без вздохов, без всего, просто опустил голову.

Минут пять Дядя Жора сидел так, опустив голову, и ничего не делал. Тётенька рядом, дожевав бутерброд, аккуратно завернула обертку, встала и пошла дальше по дорожке, на ходу прибавив:

–Шкуры-то постирай, мил человек. От тебя костром пахнет.

И ушла, шаркая по листве.

* * *

Когда Дядя Жора немного пришёл в себя, в груди у него стало тонко-тонко, что-то такое горячее, забытое, давно не виданное – наверное, счастье.

Он осторожно полез в карман шкуры. Достал мобильник. Экранчик был тёмный. Иконка-антенка в правом верхнем углу – слабо, но мигала. И, что было самым прекрасным, рядом с ней стояла маленькая чёрточка одной полоски. Сеть. Была – сеть.

Дядя Жора нажал кнопку «вкл», нашёл в контактах Николая, нажал «вызов».

В трубке пошли длинные. Один. Два. Три. И – на третьем гудке – Николай взял.

–Алё? – голос у Николая был осторожный, недоверчивый, тот голос, каким Николай обычно говорил, если звонил незнакомый номер. – Кто это?

–Николаш, – сипло сказал Дядя Жора. – Это я. Жора.

В трубке настала такая тишина, что Дядя Жора испугался, что Николай отключился. Потом – Дядя Жора отчётливо услышал – Николай за километр от него вскочил с того, на чём сидел. Что-то у Николая на той стороне упало.

–Жор!.. – заорал Николай в трубку так, что Дядя Жора отдёрнул мобильник от уха. – Жор, ты!.. Жор, ты живой!.. Ты где?!.. Жор, мы ж тебя неделю!..

–Я живой, – успокоительно сказал Дядя Жора. – Я здесь. На Владимирской горке. На лавочке у клёна. Том самом. Помнишь, я говорил.

–Сейчас!.. Жор, сиди!.. Сиди!.. Никуда!.. Я еду!.. Я через двадцать минут!.. Ты слышишь, Жор?! Сиди!..

–Сижу, – сказал Дядя Жора и впервые за день улыбнулся.

–Сиди!.. – повторил Николай в третий раз, и в его голосе было столько настоящего, мужицкого, не разменного на слова чувства, что Дядя Жора, у которого в груди стало совсем горячо, ничего не нашёлся сказать в ответ.

В трубке отключилось.

* * *

Николай приехал не через двадцать минут, а через четырнадцать. Дядя Жора засёк по «Электронике» на запястье.

Поднялся в гору на бывалой иномарке – серенькой, в царапинах, явно б/у, явно купленной недавно (Дядя Жора этой иномарки у Николая не помнил – видимо, в его отсутствие сосед, видать, разжился). Бросил её прямо у входа в парк. Выскочил. Побежал, не закрывая дверь, прямо по дорожке к лавочке. На бегу – Дядя Жора видел из лавочки – Николай был мятый, небритый, в той же куртке, что в день, когда Жора уезжал в Дом с химерами, как будто он эту куртку с тех пор не снимал.

Подбежал. Остановился. Посмотрел.

И сразу понял – Дядя Жора это увидел по лицу – все, что только можно понять. Жора был в шкурах. У Жоры в руке было копьё. У Жоры под мышкой был череп саблезубого тигра. У Жоры на щеке была длинная коричневая царапина от ежевики. От Жоры пахло костром и ещё чем-то незнакомым. И всё это вместе означало одно – друг Николай год назад, на гаражах, дав другу Жоре наставление к мобильному, ни за что в жизни не мог бы предположить, что друг Жора в результате этого наставления окажется на парапете Владимирской горки в шкурах с копьём и черепом.

–Жор, – сказал Николай тихо. – Жор. Что с тобой случилось.

–Поехали, Николаш, – устало сказал Дядя Жора. – Поехали домой. Расскажу. По дороге.

Николай молча подхватил его под плечо. Аккуратно повёл к машине. Череп смилодона взял у Жоры из рук и нёс сам – как несут серьёзную вещь незнакомому хозяину. Жора слабо упирался – мол, не надо, я сам. Николай молча шёл.

Усадил Жору на пассажирское. Кепку аккуратно положил Жоре на колени. Череп смилодона – на заднее сиденье, отдельно, на расстеленный коврик. Копьё – туда же, наискось, чтобы не повредить салон. И, сев за руль, повернулся к Жоре.

–Жор, – сказал Николай. – Тебя уже неделю как все ищут. Тамара вернулась. Тамара заявление в милицию. То есть в полицию. Лизка чуть с голоду. Я к тебе домой каждый день ходил, кормить кота. Зашёл, увидел, что Тамары нет, ну я и подумал – а где Жора? Стал звонить. Не отвечает. Двери выломали участковые. Никого. Ни тебя. Ни Тамары. Жор, тебя по всем больницам искали. По всем моргам. Лично я с участковым ездил. Тамара плакала. Я плакал. Лизка плакал. Не было нигде тебя, Жор. Вот это всё. – Николай повёл рукой на Жорины шкуры. – Это что было?

Дядя Жора, поняв, что объяснять правду – это, во-первых, физически невозможно, во-вторых, не нужно, – глубоко вздохнул и пошёл по той версии, которую успел про себя обдумать ещё на лавочке.

* * *

–Николаш, – серьёзно сказал Дядя Жора, – ты, прежде всего, прости. Я тебе сейчас расскажу как есть, но ты не обижайся, что я тебя предупредить не смог. Не было такой возможности. Связи не было. Совсем.

–Так-так.

–В общем. В тот день, когда я тебя последний раз видел, – Дядя Жора скосился в окно на проезжающий мимо троллейбус, чтобы собраться с мыслями, – в тот день я с Банковой пошёл подышать на Владимирскую горку. Помнишь, я к профессору ездил, чинил ему щиток?

–Помню.

–И вот сижу я, на горке, на лавочке, и ко мне подходит мужик. Серьёзный мужик. Из Сочи. Объясняет – мы тут, говорит, фильм снимаем. Ремейк. «За миллион лет до конца света». Слышал?

–Не слышал, – честно признался Николай.

–Ну так вот. Снимаем ремейк. Голливудцы участвуют, плюс наши. И нам, говорит, нужна массовка. Срочно. На две недели. На съёмки. И обещает – четыре тысячи долларов за две недели работы. Просто стоять перед камерой. В шкурах. С копьём. Я, конечно, говорю – не могу. У меня жена в деревне. У меня кот. Я мужик семейный. А он – да брось, говорит, в любую погоду в любую точку планеты доставим, домой вернём, заплатим. Сейчас, говорит, надо. Прямо сейчас. Машина внизу. Самолёт чартером. Через два часа уже в съёмочном лагере.

–И ты?

–И я, – Дядя Жора честно опустил голову, – я не устоял. Четыре тысячи – это, Николаш, шуба. Это четыре шубы. Это, считай, год спокойной жизни. Я подумал – ну две недели, ну скажу Тамаре потом, ну Лизке кашу оставлю на неделю. А там, говорит мужик, и связи никакой, потому что снимаем в горах, в скалистой пустыне. Чёрт его дёрнул, я согласился. Тут же со мной в машину, на самолёт, в горы. Я даже домой не зашёл – там, мол, всё у тебя через две недели по графику будет. Лизка сам себе откроет банку, мы ему оставили.

–А связи не было?

–Не было, – глухо сказал Дядя Жора. – Совсем. У них там в горах не было сотовой. Стационарной – тем более. Через продюсера обещали передавать сообщения, но продюсер, видать, обещание не сдержал. Я думал – две недели быстро пройдут. И всё. Снимали. Стоял я, копьё поднимал, морду свирепил. Голливудцы говорили – отлично, отлично. Заплатили в конце честно, четыре тысячи долларов наличными. И – на самолёт. И в Киев. Я думал, домой заскочу переодеться, кота поднять – а тут вот, на лавочке очнулся. Видать, заснул в дороге. Костюм на мне оставили – мол, сувенир, у нас на складе таких ещё много. И копьё. И череп. И всё.

Николай слушал внимательно. Слушал очень внимательно. С тем особым вниманием, с каким старый Николай – Жора это знал – слушал то, в чём он сомневался, но обижать друга прямым недоверием не хотел.

–Жор, – сказал Николай, выслушав. – Жор. А ты по дороге из аэропорта в город – как добирался?

–Маршруткой.

–А деньги тебе как – наличными отдали?

–Долларами. В конверте.

–А конверт где?

–А конверт, – Дядя Жора, понимая, что попадает в подробности, по которым его легко поймать, перешёл в наступление, – а конверт, Николаш, я в Сочах в гостинице оставил. Они там нам, как актёрам, гостиницу снимали последний день перед самолётом. И я, представляешь, дурак старый, конверт в тумбочке забыл. Туалет, бритва, всё с собой, а конверт в тумбочке. Сейчас, видать, горничная свежо обогатилась.

–Угу, – кивнул Николай. – Угу-угу. Понял. Не вернёшь?

–Не вернёшь, – мужественно сказал Дядя Жора. – Я даже название гостиницы не запомнил.

Николай посмотрел на Жору. Долго посмотрел. Потом – мягко, без всякого нажима – кивнул.

–Понял, Жор, – сказал он. – Понял, конечно. Бывает. – И завёл машину.

Жора знал – Николай не поверил. Ни на грамм. Ни в один сочинский фильм, ни в один забытый в тумбочке конверт, ни в один чартер, ни в одно отсутствие связи. Николай прожил на Борщаговке столько же лет, сколько Жора, и Николай в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь из их района ехал в Сочи на массовку. Николай Жоре не поверил. Но Николай Жоре был друг, и потому Николай сделал вид, что поверил, и больше об этом не спрашивал. Жор расскажет – Жор расскажет. Не расскажет – значит, у Жора причины. Так оно у мужиков бывает.

–Поехали домой, – повторил Николай. – Тамара сейчас на работе, в час должна прийти на обед. Зайдём, сейчас отмоешься, переоденешься, я тебе из машины тренировки одолжу. Чтоб Тамару, по крайней мере, шкурой не пугать.

–Спасибо, Николаш, – тихо сказал Дядя Жора.

Машина тронулась.

* * *

Дорогу по знакомым улицам – Подол, потом мост, потом Шулявка, потом Борщаговка – Дядя Жора смотрел, как сквозь стекло аквариума. Город. Его город. Тот самый. С троллейбусом семидесятым, идущим на Караваевы дачи. С рекламой «Чумака – томатный сок» на щитах. С маршруткой «Площадь Победы – Микрорайон». С молодой парочкой, целующейся прямо на тротуаре у светофора, на их фоне – облезшая «копейка» с выбитым задним стеклом. Со старушкой, перебегающей дорогу в неположенном месте и грозящей кулаком всему миру.

Всё было – то.

Всё было – нормальное.

Всё было – родное.