Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22. Кто из нас лучше

В которой главный герой возвращается домой к подранным обоям и обиженному рыжему коту, объясняется с Тамарой, под утро рассказывает ей всю правду про три проклятия и про одну голливудскую звезду – и слышит в ответ от Тамары вопрос, на который мужику ответить и страшно, и просто.

Он смотрел на свой город и не верил, что неделя назад – то есть нет, неделя плюс сорок тысяч лет назад – он сидел в первобытной пещере и ел оленье плечо с винным запивом. А до того – в Доме с химерами, на Банковой, в этом самом, его, городе, говорил с прозрачным желчным архитектором. А до того – на даче в Конча-Заспе у бандита Витюши. А до того – у гаражей с Аркашей. А до того – в кабинете профессора с искажающим щитком.

Дядя Жора всё это вспомнил, как вспоминают свою собственную диссертацию. И впервые за всё это время – впервые с того июльского дня, когда впервые ударило его током в Доме с химерами, – Дядя Жора подумал тихо и очень спокойно: «Кончилось».

Может быть, не навсегда. Может быть, до следующего раза. Жаба же сказала: «Понадобишься – вызову». Это значит – возможно, вызовет. Это значит – возможно, ещё.

Но сегодня – сегодня кончилось.

И впереди была Борщаговка.

***

Подъезд Дяди Жоры – пятиэтажная хрущёвка, серая, в трещинах, с подъездной дверью, на которой кто-то старательно нацарапал лет десять назад слово из четырёх букв (Дядя Жора, разглядывая это слово каждый день, давно перестал его замечать), – встретил его подъезд так, как встречает любой родной подъезд: запахом капусты, запахом старой кошки, запахом чьего-то кофе с верхнего этажа, голосом тёти Маши со второго, которая опять кричала на сына Серёжку, что он опять забыл вынести мусор. На лестничной площадке между третьим и четвёртым этажом, у окошка, по-прежнему сидела на подоконнике та же выцветшая герань тёти Любы из четвёртой квартиры.

Дядя Жора поднимался к себе на пятый, в шкурах, в чунях, с черепом смилодона под мышкой и с копьём в руке, и от каждого знакомого запаха его мутило от счастья.

Николай шёл сзади, поддерживая его за локоть.

Дверь квартиры была закрыта на новый замок – Дядя Жора посмотрел и сразу понял, что старый, видимо, выбили участковые. Николай вытащил из кармана связку ключей, выбрал нужный, открыл.

В прихожей пахло. Не очень хорошо. Пахло тем особым запахом, который бывает в квартире, когда хозяина неделю нет, кот съел всё, что нашёл, и не нашёл туалет.

–Лизка! – крикнул Дядя Жора в темноту прихожей.

Не сразу. Очень не сразу. Из глубины квартиры, видимо, со шкафа в комнате – раздался слабый, обиженный, плохо различимый мяв.

Дядя Жора, бросив на пол сумку, копьё, череп, кепку – всё бросив, – побежал в комнату.

И увидел Лизку.

* * *

Лизка лежал на пыльном шкафу. Рыжая шерсть на нём слежалась клочьями. Боков у Лизки практически не было – за неделю он, по подсчёту Дяди Жоры, схуднул раза в полтора. Глаза смотрели прямо на хозяина – жёлтые, тяжёлые, обиженные, со всем тем мужицким немым укором, какой кот способен накопить за семь дней одиночества.

Дядя Жора, увидев Лизку, остановился.

И – впервые с момента, как открыл глаза перед тираннозавром, впервые с момента, как Ракель Уэлч пришла к нему в трейлер, впервые с момента, как услышал голос бронзовой жабы в одна тысяча восемьсот девяностом году, – впервые за всё это время у Дяди Жоры сами собой потекли по щекам слёзы.

Не от грусти. От облегчения.

–Лизка, – сипло сказал Дядя Жора. – Лизонька, рыжий мой. Прости, родной. Прости меня. Прости.

И полез на стул, чтобы достать кота со шкафа.

Лизка сначала не дался. Лизка не дался демонстративно – отвернулся, прижал уши, негромко зашипел. Лизка показывал хозяину, что неделя одиночества обижала. Лизка показывал, что просто так такое не прощается. Лизка показывал, что он, кот, тоже личность, и личность эта неделю как мучилась.

Дядя Жора всё это понимал.

–Лизка, – повторил он, – я тебя не оставлю больше. Я обещаю. Прости меня.

Лизка дал себя взять только через минуту – не до конца, под мышкой, с шипящими ушами. Но дал. Дядя Жора прижал кота к шкурной груди и долго, очень долго, стоял посреди разорённой Лизкой комнаты и пах ему в шерсть, и слёзы у Дяди Жоры всё текли по щекам.

Николай в прихожей деликатно подождал. Потом тихо сказал:

–Жор, я в магазин за кошачьим. И за продуктами для Тамары. Ты пока тут... обживайся.

И ушёл, прикрыв за собой дверь.

* * *

Когда Дядя Жора, прижимая к себе чуть оттаявшего Лизку, оглядел комнату – он застонал.

Лизка взял с него за неделю по полной.

На стене у окна – там, где висели обои с цветочками, которые они с Тамарой клеили в девяносто третьем, – обоев больше не было. То есть – были, но в виде длинных, разодранных, рваных, спускавшихся бумажных тряпок, как будто там кто-то долго и старательно вёл когтями. Лизка драл. Не разово. Систематически. От злости. На стене сейчас зияли два больших отодранных куска, обнажая старую штукатурку с пятнами влаги.

На полу у дивана – Дядя Жора чуть не споткнулся – лежало нечто, что когда-то было его шерстяным тапочком. Один. Второй обнаружился под столом – в ещё более плачевном виде.

На кухне – в которую Дядя Жора заглянул, всё ещё прижимая кота, – стоял неприятный запах. Миска кота была вычищена до блеска. Холодильник «Норд» был ещё работающим, но дверца у него была чуть приоткрыта – Лизка, видать, в отчаянии пытался её распахнуть, искал съестное. На клеёнчатом столе валялась перевёрнутая жестяная банка из-под кошачьего корма, давно вылизанная до сухого блеска.

–Лизка, – тихо сказал Дядя Жора коту, у которого боков не было. – Лизка, я тебя сейчас, лизонька, накормлю. Сейчас Николаш принесёт.

* * *

Тамара пришла домой в час дня.

Дядя Жора к этому времени успел: переодеться в спортивный костюм Николая (тот великоват, но всё лучше шкур); снять с себя чуни и обмыться под душем в холодной воде (горячую за неделю отключили); смыть с себя запах костра и какой-то незнакомой смазки и Канарских пыли; накормить Лизку из принесённой Николаем банки (Лизка ел молча, не поднимая головы, ушами по-прежнему обижался). Шкуры он сложил в большой полиэтиленовый пакет – Тамаре потом покажу, когда успокоится. Череп смилодона, копьё, латунный ключик и зелёный изумруд – спрятал в комод, во внутренний ящик, к спрятанным долларам. Кепку – на привычное место на крючке.

Когда в замке за дверью щёлкнул её ключ – Тамары – Дядя Жора, услышав этот звук, замер на кухне.

Дверь открылась. Шорох. Стук об пол сумки. Тишина. И – после длинной паузы – Тамарин голос:

–Жора.

Не «Жора! Ты!». Не «Жорик! Слава Богу!». Не «Жор, иди, я тебя обниму!». А просто – «Жора». Сухим, чистым, очень ровным голосом, тем самым, каким она говорила «Жора» в самые серьёзные моменты их совместной жизни.

Дядя Жора вышел в прихожую.

Тамара стояла у входа. В сером пальто, в платке, с большой сумкой в руке. Лицо у неё было – Дядя Жора посмотрел и в груди опять что-то сильно тронулось – лицо у неё было постаревшее за неделю на год. Под глазами – синяки. Морщины у губ – глубокие. Платок съехал на затылок, и было видно, что она не успела расчесать волосы как следует. Дома Тамара никогда не была такой. Дома Тамара всегда была – аккуратная.

Они посмотрели друг на друга.

–Жора, – повторила Тамара. – Это ты?

–Я, Тома, – глухо сказал Дядя Жора. – Я.

–Где ты был, Жора? – спокойно, очень спокойно спросила Тамара.

–Тома, я тебе...

–Где. Ты. Был.

Дядя Жора начал ту же версию, что говорил Николаю в машине, но не закончил. На «съёмке ремейка „За миллион лет до конца света“» Тамара его аккуратно прервала, поставив сумку на пол.

–Молчи, Жора, – сказала она. – Не надо. Я сейчас тебе всё скажу, что хочу сказать. А ты мне потом, ночью, расскажешь, как было. Сейчас я говорю.

Дядя Жора замолчал.

–Я приехала из Глухова в субботу, – сказала Тамара. – Я пирожков напекла, тебе привезла, я думала – соскучилась я по нему. Тебя нет. Я думала – пошёл к Николаю или в магазин. Я ждала. Ты не пришёл к ночи. Я Николаю позвонила – он сказал, что не видел тебя. Я не спала, я ждала. Утром – ты опять не пришёл. Я Николаю позвонила опять. Он приехал, дверь вместе ломали с участковым. Тебя дома нет. На работе нет. У профессора на Банковой нет – Николай туда тоже ездил. По больницам тебя нет. По моргам тебя нет. Я в участок написала заявление. Я неделю, Жора, не спала. Я не ела. Я тебя по-всякому хоронила, Жора, мысленно. Я думала – что-то с тобой случилось плохое. Я думала – ты у этой своей шлюхи. Я думала, может, ты с обрыва упал. Я тебя, Жора, неделю, как мёртвого, в голове своей хоронила. Я туда-сюда. Я не понимала, что хуже.

Голос у Тамары был ровный. Только глаза у неё помаленьку наливались.

–А потом, – продолжила она, – а потом ты звонишь Николаю. И Николай мне на работу – ровно час назад – звонит, и говорит: «Тома, Жора нашёлся, везу его домой». И всё.

–Тома...

–Молчи, Жора. – Тамара глубоко вздохнула. – И ещё одно. Я тебя, Жора, прощаю. Сейчас. До того, как ты что-то расскажешь. Прощаю. Потому что – Жора, ты мой. Прощу. Что бы ты ни нарассказал. Только за то, что вернулся.

И в эту секунду у Тамары наконец потекли по щекам слёзы – ровные, тонкие, два ручейка вниз, и Тамара сняла с шеи платок, и стала им вытирать глаза, и ноздри у неё подрагивали, и Дядя Жора понимал, что если он сейчас сделает один неловкий шаг, или скажет одно неправильное слово, или, не дай Бог, попробует пошутить, – то всё, что между ними двадцать пять лет было, может в эту минуту разлететься. И никакой Ракелью Уэлч не залатается.

Дядя Жора, не делая никаких неловких шагов, очень медленно прошёл к Тамаре. Очень тихо взял её под локти. Прижал к своей борщаговской груди, ещё пахнущей где-то по краям первобытным костром. Молча, не говоря ничего, постоял с ней так минуту. Тамара плакала молча, у него на свитере (Николаевом), и не отстранялась.

Минут через пять она тихо сказала ему в свитер:

–Жор. Прости.

–Это мне у тебя прощения просить, Том, – выдавил Дядя Жора. – Это я тебя оставил. Это я тебя неделю. Это я.

–Жор. – Тамара отстранилась, посмотрела ему в лицо мокрыми глазами. – Жор. А что у тебя на щеке? Это что – царапина?

–Это, – серьёзно ответил Дядя Жора, – это, Тома, я тебе ночью расскажу.

* * *

Ночь была тихая.

Тамара легла спать только к двенадцати – у неё на это, как Дядя Жора понимал, ушла вся её женская выдержка, потому что она и так не спала неделю, и спать к двенадцати дочка её матери научила её ещё в детстве. Лизка лежал у Тамары на ногах, мурлыкая. Кот, наконец, простил, дав хозяйке свою кошачью индульгенцию. На хозяина он смотрел всё ещё с укором, но укор был уже не семидневный, а так – обычный, бытовой.

Дядя Жора долго лежал рядом с Тамарой, в темноте, в их собственной супружеской спальне, и не мог заснуть. На стене лежал отблеск дальнего жёлтого фонаря – за окном горел тот самый фонарь, что и две недели назад. Под боком тёпло дышала Тамара. У ног мурлыкала рыжая лапа. Где-то на кухне тихо гудел «Норд».

Всё было – нормально.

«Том», – наконец, тихо сказал Дядя Жора в темноту.

–Что? – отозвалась Тамара. Не спала, значит.

–Том. Я тебе обещал ночью рассказать.

–Расскажи.

Дядя Жора собрал в груди весь воздух, какой у него был, и пошёл говорить правду.

–Том, – сказал он, – то, что я Николаю в машине рассказал, – это полуправда. Я в Сочи не был. На съёмках ремейка я был, но не в Сочи. Я был... я был в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом году. На Канарских островах. Голливудцы снимали фильм. «Миллион лет до нашей эры». Меня туда нечаянно занесло проклятие.

Тамара молчала.

–А до того, – продолжил Дядя Жора, понимая, что или сейчас, или никогда, – я был в первобытной пещере над Днепром, в сорока тысячах лет до нашей эры. Я там, Том, познакомился с двумя мужиками – один из параллельной Земли, другой из Атлантиды. Мы с ними ели оленину и осетровую уху, я не доел. У атланта в подарок у меня в комоде сейчас лежит огромный зелёный изумруд. Тебе. Я тебе за двадцать пять лет ювелирки не дарил ни разу. А до того, ещё раньше, на меня в Доме с химерами наложилось третье проклятие – путешествия во времени. Через мобильник. Через будки. А до того, две недели как, я в Конча-Заспе на даче у бандита Витюши взял в комоде ключик от ячейки в швейцарском банке – он лежит у меня там же, под бельём, рядом с двадцатью тысячами долларов наличными. А до того, в августе, я полтора месяца говорил людям правду, а они слышали обратное. И, Тома, – он сделал паузу, – я там, в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, на Канарских островах, на съёмке, – я там, Тома, оплошал. С одной женщиной. Голливудская звезда. Очень молодая. Пришла ко мне в трейлер в три часа ночи в халате. Я не смог отказать. Тома, ты, пожалуйста, меня прости, или не прости – но я тебе должен был сказать. Я не хочу, чтобы у меня от тебя что-то было неназванное.

Тамара долго молчала.

Лизка под одеялом перестал мурлыкать.

–Жора, – сказала Тамара наконец, очень спокойно. – Жора. Я тебе сейчас один вопрос задам. А ты мне ответишь, как есть.

–Спрашивай.

–А кто из нас лучше? Я или она?

Дядя Жора в темноте улыбнулся. Лизка под одеялом тихо мявкнул.

–Ты, Тамара, – серьёзно сказал Дядя Жора. – Ты, Тома, гораздо лучше. Не сравнить. Я ж тебе говорю – я там оплошал. А с тобой я не оплошал ни одного раза за двадцать пять лет. С тобой у меня всё совсем по-другому, Тома. С тобой у меня правда. А там у меня – было неловко и больно.

Тамара перевернулась на бок. К нему. Дядя Жора с удивлением понял, что она улыбается в темноте.

–То-то же, – сказала она. – Голливудские звёзды, Жор. Я их в журналах видела. Тощие они. Кожа да кости. Ни одну с моими бёдрами не сравнишь. Я тебе говорю как женщина. Они там в Голливуде на диете сидят, у них рёбра выпирают. А у меня – я ж не Голливуд, я ж Глухово. У меня – есть, на чём держаться.

–Том, – Дядя Жора, ошеломлённый этим спокойствием, переспросил, – Том, ты что, не сердишься?

–Я сержусь, – спокойно ответила Тамара. – Чуть-чуть. Но в основном я сержусь не на тебя, а на неё. И на её диету. – Тамара помолчала. – Жор, а ты знаешь, я ведь в восемнадцать лет в театральный поступала. В юности. Я в Глухове в кружке играла. Я ж потом тебе показывала фотографию, помнишь, я там Татьяну Ларину играла. Я думала, актрисой стать. А потом тебя встретила, и махнула рукой, и поступила в техникум. И вот теперь я думаю – вон оно как. Если бы я тогда поступила в театральный, я б, может, в Голливуде тоже была. И тогда бы ты с этой своей, с тощей, мне в три ночи и не оплошал.

Дядя Жора молча взял Тамару за руку под одеялом.

Они оба ещё долго лежали в темноте, не говоря ничего. Лизка снова замурлыкал у их ног. Где-то на кухне тихо гудел «Норд». За окном горел жёлтый фонарь.

«Спасибо, – мысленно сказал Дядя Жора, ни к кому, наверное, или к жабе, или ко всем сразу. – Спасибо. Прислать прислали – но и вернули вовремя. Это – главное».

* * *

Под утро ему приснилась жаба.

Она сидела у него на подушке, под ухом, бронзовая, очень аккуратная, и спокойно объясняла что-то своим прокуренным голосом – как тётя Шура из заводской столовки. Жора во сне её слышал плохо – слова уплывали. Только одно у него осталось ясно. Жаба сказала:

–Ты не думай, дядька. Я тебя ещё вызову. Ты не пропадай.

И, моргнув бронзовым веком, добавила:

–А пока – отдыхай. Молодец, что вернулся.

И исчезла.

Дядя Жора во сне глубоко-глубоко выдохнул. И впервые за всё свое проклятое начало двадцать первого века, на своей собственной супружеской подушке, рядом со спящей Тамарой и с рыжим Лизкой в ногах, на Борщаговке, на пятом этаже, в обычной киевской хрущёвке, под отблеском жёлтого фонаря за окном, – впервые за всё это время киевский электрик Георгий Петрович Коваленко по прозвищу Дядя Жора уснул по-настоящему.

Несколько лет назад я пообещал читателям завершить цикл «Право на Вселенную». Похоже, пришло время выполнить это обещание. Рекомендую: /work/607845