Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Кот мурлыкал. Кот работал, как маленький, безупречный трансформатор.

За окном над кирпичной стеной соседнего дома медленно, безразлично всходила поздняя июльская луна. Где-то далеко, на Банковой, в старом доме с каменными зверями, в бронзовой шкатулке с маленькими химерами по углам тихо, едва слышно потрескивала старая проводка – будто посмеивалась.

И ровно в этот момент – Дядя Жора готов был поклясться, что слышал это даже здесь, на Борщаговке, через весь спящий город, – в той самой бронзовой шкатулке, в верхнем правом углу её, маленькая каменная лягушка очень тихо моргнула одним бронзовым веком и снова застыла. И никто, кроме мерно мурлыкающего рыжего одноухого кота на груди Дяди Жоры, этого моргания не заметил.

А завтра был новый день. И Дядя Жора, засыпая на собственной кровати рядом с холодной Тамариной половиной, под рыжей тяжёлой батареей у горла, ещё не знал – да и откуда ему было знать, – что завтра в квартире профессора Городецкого снова перегорят пробки. И что его собственное приключение только начинается, уводя его на совершенно невероятные, фантастические круги киевской действительности конца девяностых.

Глава 4. Угадай мелодию

В которой главный герой попадает на телешоу «Угадай мелодию», под действием проклятия отвечает на все вопросы наоборот – и неожиданно для себя выигрывает джекпот, спасая своего знакомого доцента и невольно ставя точку в одной советской финансовой истории.

Два дня прошло с того вечера, как ушла Тамара, и за эти два дня Дядя Жора окончательно убедился: дело не в жаре.

Он бы рад был свалить всё на жару. На вчерашнее пиво, на старый дом, на нервы, на что угодно. Но жара к утру спала, пиво он не пил уже третий день – не до того было, – а оно всё не проходило. Что ни скажи – всё наоборот. Будто весь мир сговорился слышать его шиворот-навыворот, и хуже всего было то, что мир этому верил. Безоговорочно. Истовее, чем сам Дядя Жора верил в то, что говорил.

Началось с утра, на рынке.

Он пошёл за молоком и хлебом – в доме, кроме кота и засохшей горбушки, не осталось ничего, а Лизка, между прочим, есть требовал по расписанию, проклятие там у хозяина или не проклятие. У молочного ряда стояла дородная тётка в синем халате, и на прилавке у неё, среди прочего, лежала рыба. Лежала она, надо сказать, неважно – на жаре, без льда, с тем особым тусклым блеском в глазу, по которому даже Дядя Жора, в рыбе не разбиравшийся, сразу понял: не первой свежести рыбка. И не второй. И, пожалуй, не третьей.

–Бери судачка, мужчина! – окликнула его тётка, перехватив взгляд. – Свежий, утренний, только с машины! Брать будешь?

И вот тут бы Дяде Жоре промолчать. Просто взять молоко и уйти. Он уже понял за эти дни, что молчание – единственное его спасение. Но тётка спросила прямо. В лоб. «Брать будешь?» – а на прямой вопрос у него теперь язык работал сам, помимо хозяина.

–Да какой же он свежий, – честно сказал Дядя Жора, морщась. – Он же тухлый совсем. Вы его на солнце-то не держите, он у вас уже поплыл. Я б такое и коту не дал.

Так он сказал. Чистую правду, по совести, желая тётке только добра – чтоб не травила людей.

А тётка расцвела.

–Слыхали?! – закричала она на весь ряд, всплеснув руками. – Вот человек понимающий! Вот это я понимаю – покупатель! Говорит, рыба – во! Лучшая на рынке! Свежайшая! Берите, граждане, пока мужчина всю не выкупил, он-то знает толк!

И – Дядя Жора не успел и рта раскрыть – на него с двух сторон надвинулась очередь. Откуда она взялась, эта очередь, в пустом с утра ряду, бог его знает. Но через минуту вокруг тёткиного прилавка кипела толпа, тянулись руки с мятыми гривнами, кто-то наступал Дяде Жоре на ногу, какая-то бабка пихала его локтем в бок и шипела: «Не задерживай, не один ты тут понимающий», а сама тётка торжествующе металась, заворачивая тухлого судака в серую бумагу и приговаривая: «Вот этому мужчине – первому, первому, он распробовал!»

Дядю Жору вынесло из толпы, как пробку из бутылки, – без молока, без хлеба, зато с полукилограммом тухлой рыбы, которую ему всунули силой и за которую он, кажется, ещё и заплатил. Он стоял в стороне, ошалело глядя на свёрток, от которого уже потягивало неладным, и думал только одно:

«Ну вот за что. Я ж по-доброму. Я ж предупредить хотел».

Рыбу он отдал бездомному коту у мусорных баков – и то кот понюхал, посмотрел на Дядю Жору с укоризной и есть не стал. Даже кот. Даже бездомный.

* * *

К врачу он пошёл на следующий день, и не от хорошей жизни.

Спал он эти ночи скверно – ворочался, вставал, курил на кухне, хотя бросил три года назад, разговаривал с Лизкой и сам с собой. К утру голова была чугунная, под глазами легли мешки, лицо посерело. Соседка по площадке, тётя Валя, встретив его у лифта (который, по обыкновению, не работал), всплеснула руками: «Жора, на тебе лица нет! А ну марш в поликлинику, не доводи до греха!»

И он, дурак, послушался. Пошёл.

В поликлинике пахло хлоркой и больничной тоской. Участковый врач, молодой ещё мужчина с усталыми глазами и стетоскопом, накинутым на шею, как шарф, посмотрел на серого, осунувшегося Дядю Жору поверх бумаг и задал роковой вопрос:

–На что жалуетесь?

И Дядя Жора, который пришёл-то, в общем, просто потому, что тётя Валя напугала, честно ответил:

–Да ни на что, доктор. Чувствую себя прекрасно. Здоров как бык. Это я так, для порядка зашёл, соседка послала.

Чистая правда. Ничего у него не болело. Душа болела – так на это докторов нету.

Врач отложил ручку. Посмотрел на Дядю Жору долгим, внимательным взглядом – на серое лицо, на мешки под глазами, на дрожащие с недосыпу руки. И услышал он, как этот измученный человек говорит ему: «Доктор, всё болит. Сил нет никаких. Помираю».

–Так, – сказал врач, и лицо его стало серьёзным и сосредоточенным. – Понятно. «Здоров как бык», значит. Знаем мы таких быков. На вид краше в гроб кладут, а всё «здоров, здоров». Давление мерили? Не мерили. Сейчас померим.

Давление оказалось – у Дяди Жоры с недосыпу и нервов – и впрямь не ахти. Врач многозначительно покивал, что-то черкнул в карточке и вынес вердикт:

–Кладём вас на обследование. Сердечко поглядим, кровь возьмём, капельницы поставим – для профилактики. А то ходят тут «здоровые», а потом «скорую» к ним вызываем. Не спорьте. Я же вижу, как вам плохо. Вон, и говорите-то через силу.

–Да не надо мне капельниц, – взмолился Дядя Жора. – Я правда здоровый! Мне домой надо, у меня кот некормленый!

–Слышите? – врач обернулся к медсестре. – Уже бредит. Какой кот, голубчик. Полежите, отдохнёте. Государство о вас позаботится.

Сбежал Дядя Жора из поликлиники тем же манером, что из квартиры профессора, – через «не успел опомниться». Пока врач выписывал направление, а медсестра искала свободную каталку, он тихонько, бочком, выскользнул в коридор, потом на лестницу, потом на улицу – и шёл, не оглядываясь, до самой остановки, втянув голову в плечи, как человек, едва не угодивший под капельницу за крепкое здоровье.

«Это что же выходит, – думал он, трясясь в маршрутке. – Скажу, что болею, – здоровым посчитают и домой отправят? Может, в этом и спасение? Надо будет проверить. На ком-нибудь неважном».

Проверить он, впрочем, не успел – назавтра случилось ЖЭК.

* * *

В ЖЭК Дядя Жора собирался давно, ещё до всей этой истории. Пришла квитанция за квартиру – и в ней, среди прочего, значился такой счёт за воду, будто он эту воду не пил и не мылся ею, а перепродавал оптом. Цифра была наглая, явно с ошибкой, и Дядя Жора, человек хоть и тихий, но за свои кровные стоявший твёрдо, отправился разбираться.

За окошком с табличкой «Приём граждан» сидела инспекторша – могучая женщина с начёсом и выражением лица, говорившим, что граждан она видала всяких и ничем её не проймёшь. Дядя Жора положил перед ней квитанцию, ткнул пальцем в злополучную цифру и приготовился к долгому, изнурительному бою.

–Вот, – сказал он. – За воду. Тут ошибка. Я столько не нажёг, то есть не нальил. Не может быть столько.

Инспекторша глянула в квитанцию, потом в свой гроссбух, потом в компьютер, пощёлкала, поджала губы и выдала тем особым голосом, каким казённые люди сообщают, что ничего сделать нельзя:

–Всё правильно начислено. По счётчику. Вопрос?

И вот тут – Дядя Жора уже наученный, уже осторожный – он попытался схитрить. Он понял ловушку. Понял, что если начнёт спорить и доказывать, что начислено неправильно, она, по проклятой логике этих дней, услышит, что всё верно, и оставит как есть. А значит – надо наоборот. Надо согласиться. Надо сказать, что всё правильно, – авось услышит, что неправильно.

–Да, – сказал он, глядя ей в глаза и внутренне холодея от собственной хитрости. – Вы правы. Всё начислено верно. Я согласен. Платить буду, сколько написано. Претензий не имею.

Он соврал. Впервые за три дня – соврал сознательно, через силу, и язык у него чуть не отнялся от напряжения.

Но проклятие не различает, врёшь ты или нет. Оно искажает всё. И инспекторша услышала такое, чего Дядя Жора и в страшном сне бы не сказал. Она услышала, как этот тихий с виду мужичок, побагровев, орёт ей в окошко: что начислено грабительски, что она ворует, что он этого так не оставит, что он напишет в газету, в горисполком, в Киев, в Москву, и что лично она, инспекторша, сядет за решётку за приписки!

Лицо инспекторши пошло пятнами. Начёс, кажется, встал дыбом.

–Да как вы... – задохнулась она. – Да я двадцать лет... Да никто никогда... – Она вдруг засуетилась, залязгала клавишами, забегала глазами. – Так, гражданин, не волнуйтесь. Не волнуйтесь, я вам говорю! Сейчас пересчитаем. Тут и правда... вот, ошибка в коэффициенте, бывает, программа сбоит. Сейчас исправим. Вот, пожалуйста, новая сумма. И это... за беспокойство вам... вот, скидку на следующий месяц поставлю. Только не пишите никуда, ради бога. У меня пенсия на носу.

Дядя Жора вышел из ЖЭК с пересчитанной квитанцией – вдвое меньше прежней – и с письменным обещанием скидки. И впервые за эти дни почувствовал не отчаяние, а смутную, тревожную задумчивость.

«Что-то тут есть, – думал он. – Какая-то в этом всём система. Где наоборот, а где... тоже наоборот, но в другую сторону. Разобраться бы».

Разобраться он не успел. Потому что на следующий день к нему домой явился человек с телевидения.

* * *

Человек был молодой, шустрый, в наушнике с проводком, уходящим за воротник, и с папкой под мышкой. Он представился ассистентом режиссёра – имени Дядя Жора не запомнил, что-то вроде Эдика, – и говорил быстро, напористо, не давая вставить слова.

–Вы Георгий Петрович? Электрик? Рекомендовал вас доцент Кащенко, знаете такого? Замечательно. У нас аврал, понимаете, полный аврал. Запись через два часа, а в студии полетел свет – половина софитов не пашет, пульт искрит, звукачи матерятся. Наш штатный электрик в запое, простите за прямоту. Кащенко сказал – есть человек, золотые руки, честный, недорого. Поедете? Заплатим хорошо, прямо сегодня, наличными. Очень выручите.

Дядя Жора, услышав «заплатим наличными» и «очень выручите», вздохнул. Деньги были нужны. Профессорские пятьсот таяли, Тамара уехала, а ипотека не уезжала никуда. Да и сидеть одному в пустой квартире, разговаривая с котом, было тошно.

–Поеду, – сказал он. – Чего ж не поехать. Свет – это по моей части.

Про проклятие он ассистенту, ясное дело, говорить не стал. Во-первых, не поверил бы. Во-вторых – а как тут скажешь? «Вы меня прямо не спрашивайте, а то беда»? Сочтут за сумасшедшего, и правильно сочтут.

Студия оказалась в большом сером здании на другом конце города. Внутри был полумрак, гулкие коридоры, толстые змеи кабелей по полу, какие-то декорации, прислонённые к стенам, – фанерные, с обратной стороны облезлые и жалкие, а с лицевой, надо думать, нарядные. Пахло пылью, разогретой аппаратурой и кофе из автомата. Туда-сюда сновали люди с озабоченными лицами, все куда-то спешили, кричали друг на друга и в наушники, и над всем этим висело то особое лихорадочное напряжение, которое бывает перед эфиром.

Свет действительно был – никуда не годный. Дядя Жора залез на стремянку, потом под пульт, потом за щит – и довольно быстро нашёл беду: перегруженная фаза, плохой контакт в распределительном щите, кто-то подключил лишнюю гирлянду софитов на и без того дохлую линию. Работа была знакомая, почти как у профессора, только проводов побольше да щит поновее. Час повозился – и софиты вспыхнули ровно, пульт перестал плеваться искрами, звукачи перестали материться.

–Кудесник! – обрадовался Эдик. – Спаситель! Слушай, раз уж ты тут и всё работает – посиди до конца записи, мало ли что. На подстраховке. Заплатим за полный день. Сядь вон там, сбоку, за камерами, чтоб в кадр не лез.

Дядя Жора не возражал. Сидеть сбоку и получать за полный день было куда приятнее, чем лазить по щитам. Он умостился на каком-то ящике в тёмном углу за камерами, откуда видна была сцена, и приготовился скучать.

Шло шоу «Угадай мелодию».

* * *

Дядя Жора такие передачи не любил и не смотрел. Телевизор он вообще не жаловал, а уж эти, с прыгающими ведущими, мигающими табло и натужным весельем, – особенно. Но деваться было некуда, и он стал смотреть поневоле.

Сцена сияла. В глубине переливалось огнями табло, играла музыка, и ведущий – лощёный, загорелый даже зимой, в блестящем пиджаке, с микрофоном и улыбкой в тридцать два зуба – носился по сцене, как заведённый, сыпал шутками и подбадривал трёх игроков за пультами. Игроки нажимали кнопки, угадывали мелодии «с пяти нот», «с трёх нот», получали очки, зал хлопал по команде женщины с табличкой «Аплодисменты», камеры ездили туда-сюда на тележках.

И всё бы ничего, но к середине записи случилась заминка. Один из игроков – полный мужчина в галстуке-бабочке – вдруг схватился за сердце, побледнел и начал сползать со стула. Поднялся переполох. Прибежал врач, мужчину увели – живого, но в игре более не способного. Запись встала. Ведущий метался, режиссёр в аппаратной орал в микрофон так, что было слышно в студии: без третьего игрока шоу не шоу, формат летит, эфир горит, найдите кого угодно, хоть из зала, хоть с улицы!

И тут Эдик, шустрый Эдик, обвёл студию диким взглядом – и наткнулся на Дядю Жору, сидящего в углу на ящике.

–Ты! – закричал он, тыча пальцем. – Электрик! Иди сюда! Будешь играть!

–Чего? – опешил Дядя Жора. – Я ж это... я электрик. Я в музыке не понимаю ничего. У меня и слуха-то нет.

Сказал чистую правду. Слуха у Дяди Жоры не было совсем. Абсолютно. В армии его в хор не взяли, сказали – медведь не на ухо наступил, а на оба сразу и ещё потоптался. Песни он не пел даже пьяным, а из всех мелодий на свете уверенно узнавал только гимн да «Калинку», и то если громко.

Но Эдик услышал, понятное дело, обратное.

–Отлично! – обрадовался он. – Музыкант, говоришь? Меломан? Любую мелодию с одной ноты? Вот это удача! Гримёрка налево, тебя там припудрят, и бегом на сцену, эфир горит!

–Да я не музыкант! – попытался Дядя Жора ещё раз, уже в спину убегающему Эдику. – Я наоборот!

–Скромничает! – донеслось из коридора восхищённое. – Скромный гений! Обожаю таких!

И Дядю Жору, не слушая, подхватили под локти, потащили в гримёрку, обмахнули лицо пуховкой, нацепили на лацкан микрофончик, велели «улыбаться и не зажиматься» – и вытолкнули на сцену, в слепящий свет софитов, тех самых, что он час назад чинил.

* * *

На сцене было светло, как на операционном столе, и так же неуютно. Дядя Жора стоял за пультом – третьим, освободившимся, ещё хранившим тепло сердечника в бабочке, – щурился от света и не понимал, как он сюда попал и как отсюда выбраться. Зал перед ним был тёмной, дышащей массой, угадывались только первые ряды да поблёскивали стёкла очков. Камеры таращились чёрными глазами. Где-то сбоку женщина подняла табличку «Аплодисменты», и зал послушно захлопал.

–Итак! – взревел ведущий, подскакивая к нему. – У нас новый игрок! Прямо с пылу с жару, замена выбывшему! Поприветствуем! Как вас зовут, дорогой?

–Георгий, – сказал Дядя Жора. – Петрович. Коваленко.

–Георгий Петрович! Электрик и, по слухам, тонкий ценитель музыки! Это правда, что вы угадываете мелодию с одной ноты?

Прямой вопрос. Дядя Жора внутренне сжался.

–Нет, – сказал он честно и обречённо. – Неправда. Я вообще ни одной мелодии не знаю. У меня слуха нет. Я сюда свет чинить пришёл.

Зал ахнул и зашёлся восторженным хохотом. Потому что услышали все – и ведущий, и зрители в студии, и камеры – совсем другое: «Чистая правда! Я угадываю мелодию даже с одной ноты. У меня абсолютный слух. А свет – это так, хобби».

–Какая скромность! Какое обаяние! – ведущий хлопнул его по плечу. – Ну что ж, проверим! Начинаем! Внимание на табло! Готов ли наш Маэстро Электрик?

–Не готов, – сказал Дядя Жора. – Совсем не готов. Отпустите меня домой.

–«Всегда готов»! Слышали? Настоящий боец! – Зал ликовал.

Зазвучала музыка. Одна нота – короткая, высокая, оборвавшаяся в тишину. И табло мигнуло: «Угадай мелодию!»

Дядя Жора понятия не имел, что это за нота и из какой она песни. Для него это был просто звук – «дзынь», и всё. Он стоял, хлопал глазами и молчал, и молчание это длилось, длилось, делалось неприличным.

–Ну?! – наседал ведущий. – Маэстро! Ваша версия! Не молчите, зритель ждёт!

И Дядя Жора, чтобы хоть как-то отделаться, ляпнул первое, что пришло в голову. От балды. Лишь бы что-нибудь.

–Да я не знаю, – сказал он. – Ну... «Подмосковные вечера», что ли. Не знаю я. Наугад говорю, отстаньте.

Он честно сказал, что не знает и говорит наугад.

Табло вспыхнуло. Грянули фанфары. На экране загорелось: «ПОДМОСКОВНЫЕ ВЕЧЕРА» – ВЕРНО!

Зал взорвался. Аплодисменты, крики, женщина с табличкой даже не успевала её поднимать. Ведущий схватился за голову в притворном – а может, и не совсем притворном – изумлении.

–С ОДНОЙ НОТЫ! – заорал он. – Вы видели это?! С одной-единственной ноты! Это феномен! Это легенда нашего эфира!

Дядя Жора оторопело смотрел на табло. Он же сказал – наугад. Он же предупредил, что не знает. Он же... А, ладно. Совпало. С кем не бывает. Один раз из ста и пальцем в небо попадёшь.

Но это был не один раз из ста.

* * *

Следующую мелодию он «угадал» так же. Прозвучала нота – длинная, гудящая, виолончельная. Дядя Жора, уже не особо и стараясь, сказал честно: «Без понятия. Может, это... ну, из кино какого-то. „В лесу родилась ёлочка“? Нет? Тогда не знаю». И зал услышал твёрдое, уверенное: «Это финал из „Лебединого озера“ Чайковского!» – и табло подтвердило: ВЕРНО.

Потом ещё. И ещё. Дядя Жора называл от фонаря – то «Мурку», то «Гимн Советского Союза», то «ту песню, что Тамара по радио любит, не помню как называется», – честно прибавляя каждый раз, что понятия не имеет и говорит лишь бы отвязались. А зал и табло раз за разом выдавали безупречно правильные ответы. Очки на его пульте множились с космической скоростью. Двое других игроков сидели подавленные, раздавленные, забытые – куда им, простым смертным, против Маэстро Электрика, угадывающего с одной ноты вслепую.

И вот тут начало происходить странное.

Ведущий, поначалу ликовавший, стал нервничать. Улыбка его делалась всё более застывшей, всё более похожей на оскал. Он-то, в отличие от зала, слышал – нет, он слышал то же, что зал, ответы-то были правильные, – но он видел лицо игрока. А лицо у Дяди Жоры было не лицо триумфатора, угадывающего гениальной интуицией. Лицо у него было растерянное, тоскливое, как у человека, который попал не туда и хочет одного – домой, к коту. Он не радовался победам. Он не вскидывал руки. Он бубнил что-то себе под нос, отворачивался, пожимал плечами – а очки всё капали и капали. Что-то тут было не так, и ведущий, тёртый телевизионный калач, нутром чуял подвох, только не мог понять, в чём он.

–А скажите, Георгий Петрович, – спросил он вкрадчиво, в перерыве между мелодиями, отведя микрофон чуть в сторону, – а вы точно нигде раньше эти мелодии не слышали? Может, вам их... подсказывают? В наушник, а? – И он нехорошо прищурился.

Прямой вопрос.

–Нет у меня никакого наушника, – честно сказал Дядя Жора, оттянув ворот, чтоб показать. – И не подсказывает мне никто. Я ж говорю – я их не знаю, мелодии эти. Я наугад тычу, от балды. Мне самому дивно, что попадаю. Тут что-то нечисто, я и сам чувствую. Отпустили бы вы меня, а?

Чистейшая, абсолютнейшая правда – он выложил всё как на духу, признался в собственном недоумении, попросился вон.

А ведущий услышал: «Нет-нет, что вы, никаких подсказок, всё честно, чистая интуиция, я просто гений, и мне здесь очень нравится, продолжаем!»

–Ну вот и славно! – с облегчением выдохнул ведущий, поверив, как верили все. – Чистая игра! Гений в чистом виде! Продолжаем, друзья!

И они продолжили. И Дядя Жора, обречённо вздыхая, угадал ещё, и ещё, и вышел в финал, оставив соперников далеко позади, и в финале, против последнего, самого упорного игрока, тоже победил – назвав в ответ на финальную мелодию «что-то такое, тыц-тыц-тыц, ну не знаю, „Семь сорок“, наверное, я ж говорю, наугад», – и зал услышал ликующее «„Полонез Огинского“!», и табло подтвердило, и грянул гимн победителя.

–ГЛАВНЫЙ ПРИЗ! – возопил ведущий, и голос его сорвался на верхней ноте. – СТО ТЫСЯЧ! У НАС НОВЫЙ ЧЕМПИОН! ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ КОВАЛЕНКО, ЭЛЕКТРИК-ВИРТУОЗ!

На сцену выкатили огромный картонный чек – с нарисованными нулями, числом 100 000 и подписью спонсора. Защёлкали камеры, посыпалось конфетти, женщина с табличкой надорвалась. Дяде Жоре сунули в руки настоящий конверт – плотный, тяжёленький, – и он машинально сунул его во внутренний карман куртки, рядом с тем местом, где недавно лежали профессорские пятьсот. Карман у него, видно, был заговорённый на чужие деньги.

Он стоял в свете софитов, в конфетти, оглушённый, и думал только: «Сто тысяч. Господи. Это ж сколько по ипотеке... это ж стиральная машина, и Тамаре шубу, и... Только б скорей отсюда. Только б домой».

И тут грянул скандал.

Дело было в том, что шоу шло не только в студию. Оно шло в эфир – и не только по телевизору, но и по радио. Параллельная радиотрансляция, такая была у передачи фишка: слушай в дороге, угадывай вместе с нами. И вот по радио – по радиоволнам, в машинах, на кухнях, в гаражах по всей стране – люди слышали совсем не то, что зал в студии.

Потому что проклятие Кассандры искажало живую речь, услышанную живым ухом. А микрофон, как и камера наблюдения у профессорского щитка, был техникой. Бесчувственной, честной техникой. Микрофон писал и передавал ровно то, что Дядя Жора говорил на самом деле. Слово в слово.

И вся страна, прильнувшая к радиоприёмникам, слышала следующее.

Ведущий: «Маэстро, ваша версия!»

Чемпион, флегматичным усталым голосом: «Да я не знаю. „Подмосковные вечера“, что ли. Наугад говорю, отстаньте».

Фанфары. «ВЕРНО!»

Ведущий: «А вам не подсказывают в наушник?»

Чемпион: «Нет у меня наушника. Я их не знаю, мелодии. Наугад тычу, от балды. Тут что-то нечисто».

Ведущий, счастливо: «Чистая игра!»

И так – раз за разом. Человек прямым текстом, честно, на всю страну говорил, что не знает ответов, тычет наугад, что дело нечисто и что он хочет домой, – а ему присуждали победу за победой и в конце отвалили сто тысяч.

Телефоны телестудии раскалились через десять минут после эфира. Возмущённые радиослушатели звонили валом. «Жульё! – кричали в трубки. – Это ж надо, какое жульё! Человек честно говорит – не знаю, наугад, – а вы ему приз! Сговорились! Подтасовка! Где справедливость?! Мы жалобу напишем!» Кто-то припомнил, что давно подозревал все эти шоу в обмане. Кто-то – что и прошлые победители наверняка были подставные. Кто-то поминал лотереи, «телемагазины» и прочее жульё оптом. К вечеру это была уже не жалоба, а буря: газеты, депутатский запрос, разъярённый спонсор, потребовавший вернуть приз и объяснить, что за балаган.

В студии, понятное дело, ничего ещё не знали. В студии праздновали. И в самый разгар праздника, когда Дяде Жоре жали руку и звали «приходить ещё», в аппаратной кто-то наконец включил радиоверсию записи – для проверки, для рекламного ролика, неважно. Включил.

И услышал.

Лицо у режиссёра, говорят, стало такого цвета, какого у живых людей не бывает. Он выскочил в студию с перекошенным лицом, тыча пальцем то в Дядю Жору, то в потолок, откуда лился предательский звук, и заорал что-то нечленораздельное про «конец», «закрыли», «уволю всех» и «как это в эфир попало». Ведущий, услышав радиозапись – настоящие слова чемпиона, – побелел, потом побагровел, потом кинулся к Дяде Жоре с воплем:

–Так ты что, и вправду не знал?! Ты что, издевался?! Ты нас подставил, аферист! Мошенник! Я тебя!.. – и осёкся, потому что понять, как один тихий электрик мог «подставить» целую студию, угадывая при этом все мелодии правильно, было выше его сил. Логика рвалась. Ведущий хватал ртом воздух, как тот самый тухлый судак.

Поднялся ад. Все кричали, все искали виноватого, режиссёр требовал немедленно остановить, изъять, замять, кто-то рыдал, кто-то звонил начальству, спонсор по телефону грозил судом. О Дяде Жоре в этой суматохе на минуту попросту забыли.

И Дядя Жора, человек хоть и не быстрый умом, но в критических ситуациях соображавший на удивление ясно – сказывалась профессия, где зевнул у щита под напряжением, и нет тебя, – этой минутой воспользовался.

Он тихо, бочком, как давеча из поликлиники, как из квартиры профессора, попятился со сцены. Сошёл по ступенькам в тёмный зал. Прошёл, втянув голову в плечи, мимо галдящей толпы – а его и не держал никто, всем было не до электрика. Сунул женщине с табличкой «Аплодисменты» свёрнутый микрофончик, который отцепил с лацкана. Нашёл в полумраке свою сумку с инструментом, там, на ящике в углу, где сидел. Закинул на плечо. Нащупал во внутреннем кармане плотный конверт – на месте. И вышел.

Сначала в гулкий коридор. Потом мимо фанерных декораций, облезлых с изнанки. Потом мимо кофейного автомата. Потом – в дверь, на улицу, в прохладный вечерний воздух, в спасительную городскую темноту, где не было ни софитов, ни камер, ни ведущего с его оскалом.

Его никто не остановил. Никто не окликнул. А главное – никто и не знал толком, кто он такой. Эдик, единственный, кто его привёл, в общей панике то ли забыл о нём, то ли сам прятался от режиссёрского гнева. В бумагах студии электрик не значился – его взяли с улицы, по звонку, наличными, без оформления. Ни фамилии (а ту, что он назвал на сцене, в общем гвалте никто не записал и не запомнил), ни адреса, ни телефона. Человек ниоткуда, угадавший всё и растворившийся в ночи со ста тысячами в кармане.

Шоу «Угадай мелодию» закрыли через три дня. С позором, с разбирательством, с увольнениями. Ведущий ещё долго потом, говорят, вздрагивал, заслышав по радио музыкальную заставку, и сменил профессию. А загадочного электрика-виртуоза, угадавшего главный приз и сгинувшего без следа, искали для очной ставки, для опровержения, для суда – да так и не нашли. Поговаривали даже, что никакого электрика не было, что это коллективная галлюцинация на почве жары и переутомления. Так оно в архивах телевидения и осело – нераскрытой загадкой.

А Дядя Жора в это время ехал домой в полупустой вечерней маршрутке, прижимая локтем сумку с инструментом, и чувствовал, как во внутреннем кармане греет сердце плотный конверт.

* * *

Дома его встретил Лизка – голодный, возмущённый долгим отсутствием хозяина, ходивший за ним по кухне и оравший в голос, пока Дядя Жора не вытряхнул ему в миску полпачки корма. Кот накинулся на еду, а Дядя Жора сел на свою табуретку, достал из кармана конверт, вскрыл и пересчитал. Сто тысяч. Настоящих. Хрустящих. Лежали себе на кухонном столе, среди следов вчерашнего одинокого ужина, и тихо не верилось, что они настоящие.

–Вот такие, Лизка, дела, – сказал Дядя Жора, когда кот наелся и по обыкновению вспрыгнул на стол, обернув хвостом лапы. – Помнишь, я тебе жаловался на это проклятие? Что от него одни беды? Жена ушла, в милицию забирали, рыбу тухлую всучили, чуть на капельницу не уложили. А вот гляди – оказывается, и от него толк бывает.

Лизка посмотрел на конверт, потом на хозяина, медленно моргнул – сначала один глаз, потом другой.

–Ты не думай, я не своровал, – продолжал Дядя Жора, словно оправдываясь перед единственным, кто его понимал. – Я ж честно играл. Честнее некуда. Я им прямо говорил: не знаю, наугад, отпустите. Сто раз сказал. Я их предупреждал. А что они слышали наоборот да приз мне отвалили – так это уж их беда, не моя. Я к этому проклятию не нанимался.

Он отхлебнул остывшего чая, помолчал.

–И знаешь, что я тебе скажу про эту их телевизию? Ни капельки мне её не жаль. Вот ни вот столечко. – Он показал коту ноготь мизинца. – Жульё они все, Лизка, как есть жульё. Сидят в своих студиях, улыбаются, а сами народ дурят. Рекламу эту крутят – купи то, купи сё, без этого порошка ты не человек. А кто за рекламу платит? Мы и платим, из своего кармана, через цену в магазине. Они нам нашими же деньгами в глаза тычут и ещё радуются.

Лизка слушал. Лизка был согласен – или, во всяком случае, не возражал.

–А помнишь, что в девяностых было? – Дядя Жора нахмурился, глядя в тёмное окно, за которым над кирпичной стеной висела всё та же равнодушная луна. – Хотя ты не помнишь, ты тогда ещё не родился. А я помню. Пирамиды эти, конторы. По телевизору-то как заливали: вложи денежку – получишь две, вложи две – получишь четыре, мы вас всех озолотим. И показывали этих, довольных, с пачками. И люди несли. Последнее несли, гробовые, на детей отложенное. Соседка наша, тётя Рая, всё снесла, что на похороны копила. А потом – пшик. Контора закрылась, телевизор замолчал, а денег нет и не будет. Тётя Рая после того и года не прожила. Вот тебе и телевизор. Вот тебе и улыбочки.

Он накрыл ладонью конверт, придвинул поближе.

–Так что эти сто тысяч, Лизка, – это не я у них украл. Это так, маленькая сдача. За тётю Раю, за всех, кого они обобрали со своих экранов. Капля в море, конечно. Но хоть капля. Пусть подавятся своим скандалом, мне не жалко. Шоу закроют – туда ему и дорога. Одним обманом на свете меньше.

Кот зевнул, потянулся и улёгся прямо на стол, поближе к тёплой руке хозяина.

–Эх, Тамаре бы рассказать, – вздохнул Дядя Жора, и голос у него опять погрустнел. – Да только как расскажешь? Спросит: где деньги взял, Жора? А я отвечу как есть – на телевикторине выиграл, мелодии угадывал. И она услышит, что я их украл или ещё чего похуже. Нет уж. Полежат пока. Вернётся – придумаю, как сказать, чтоб не наоборот вышло. Если вернётся.

Он сидел ещё долго, гладил кота, смотрел на конверт и на луну, и впервые за эти проклятые дни на душе у него было не то чтобы хорошо, а как-то спокойнее. Беды бедами, проклятие проклятием, а сто тысяч – вот они, лежат. Значит, и в этой кривой, наизнанку вывернутой жизни можно как-то перебиться. Если молчать вовремя. И если иногда – самую малость – позволять миру слышать тебя наоборот.