Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 16. Уху не попробовал

В которой главный герой берёт первого в своей жизни осетра – не с первого, надо признать, броска; готовится варить из него первобытную уху в одном котле с двумя бессмертными собеседниками над Днепром, ещё не имеющим набережных; и не успевает её попробовать, потому что мобильный звонит с номера «1968»

Острог они принесли четыре. Длинные, лёгкие, из ровно очищенных ветвей орешника, с привязанными на конце острыми костяными наконечниками. Жека объяснил коротко:

– Берёшь её так. На отмель идёшь – там вода по колено. Стоишь тихо. Осётр приходит сам – он по дну ходит, ил мутит. Видишь под собой большую тень – ждёшь, пока подплывёт ближе. Не торопись. Бьёшь сверху. С силой. Не в воду – в спину, под рёбра, ближе к голове. Если попал – держи остроги, не отпускай. Поднимай за древко. Не за хвост – хвост рвёт. За древко.

Дядя Жора, который рыбалил последний раз лет пятнадцать назад на Десне, на удочку, ловил карасей и пьянел от первой же поллитры – слушал атланта внимательно. Это был ловчий совет. Это был совет на сегодня.

Кстати говоря, Ахмеда он внутренне про себя так и не перестал называть «атлантом», хотя Жека звал его по имени. В этом была какая-то Жорина внутренняя справедливость: раз человек из Атлантиды – значит, атлант, и нечего тут.

К отмели спускались – Дядя Жора в первобытных чунях шёл легко, как босой, легче, чем в берцах. Жека впереди, Ахмед за ним, Жора замыкал. Над ними шумел лес, но лес уже был утренний, не вчерашний, не пугающий, и крупные звуки в чаще не возникали – в этих краях, объяснил Жека, основная фауна охотится по ночам, утром идёт спать.

Показалась отмель. Дядя Жора узнал свой Днепр. Это был тот самый изгиб, который потом, через сорок тысяч лет, обтекает Труханов остров. Там, где у двадцатого века стояла главная переправа, тут была отмель – вода по колено, метров пятьдесят в ширину, песчаное дно, далеко видно, и вдоль отмели по дну действительно ходили осетры. Чёрные, длинные тени, медленные, важные. Где у двадцатого века шёл один осётр – тут шло десять. Где у Жоры была книжная вычитанная грусть о том, что в Днепре «раньше водились осетры», тут была отчётливая, физическая правда – водились, ещё как, и не «раньше», а прямо сейчас.

Они вошли в воду.

Дядя Жора, не привыкший к холодной первобытной воде, охнул. Вода была – даже летняя – холоднее, чем в его памяти. Но не злая. Не невыносимая. Через полминуты ноги привыкли. Стало даже приятно – острая холодная вода под чунями, лёгкая сетка солнца на поверхности, далеко-далеко в небе – точно как в его веке – стояла стая каких-то крупных птиц.

Ахмед стоял в воде неподвижно, как памятник самому себе. Жора рядом, на расстоянии метров пяти. Жека дальше. И все они ждали.

* * *

Осётр первым пришёл не к Жоре.

Первый осётр пришёл к Ахмеду – большая, видать, важная, спокойная рыбина прошла прямо у атланта между огромных ног, спокойно, как сквозь свои; Дядя Жора, скосив глаз, увидел только, как Ахмед даже не пошевелился, давая ей пройти. Жоре это показалось странным – ловчий не бьёт, и всё. А потом он понял: Ахмед в этом деле, как опытный мужик в очереди за хлебом, своего ждёт. Он знает, что эта – не его. Что эта пройдёт мимо, а его, ахмедова, – следом, и будет крупнее.

И – действительно, следом, через минуту, к Ахмеду подплыла вторая. Огромная. Атлант неуловимо, для своего двухметрового роста, шевельнул кистью, и древко его остроги быстро, без всплеска, ушло вниз, в эту тень. И тут же, ровным движением, без рывка, без театра, без бахвальства, Ахмед поднял на острогу здоровенного, килограммов в тридцать, серого осётра. Поднял и аккуратно перекинул через плечо за спину – туда, где у него висела сплетённая из лозы корзинка для добычи.

Жоре от такого зрелища стало одновременно завидно и неловко. У него ещё ни одного, а у атланта – уже первый, и какой первый. Дядя Жора собрался, постарался не моргать на свою тень.

И вот тогда осётр пришёл к нему.

Дядя Жора долго не верил своим глазам. Тень подплывала, медленно, важно, и оказывалась не маленькой – длиной с самого Жору, не меньше. Мощная, серая, со спинными пластинами. Шла она к нему почти точно – не свернула, не испугалась, потому что Жора стоял тихо и не двигал даже пальцами.

«Бить – в спину, под рёбра, ближе к голове, – мысленно повторил Жора. – За древко держать. Не торопиться».

Осётр подплыл. Был в полуметре. Был в метре. Был в полутора.

Дядя Жора, у которого в груди стучало, медленно поднял остроги.

И – ударил.

* * *

Ударил он, надо признать, плохо.

То есть в первый раз ударил он плохо. Древко в его руках дёрнулось – и в этот момент Дядя Жора, у которого нога нерасторопно стояла на скользком песчаном дне, чуть-чуть качнулся; и наконечник, вместо того чтобы войти в спину под рёбра, скользнул осётру по чешуе наискось, и в воду. Осётр, чувствительно встряхнувшись, ушёл – резким, мощным, обиженным рывком – в глубь отмели, и за ним пошла тонкая полоса мутной воды.

– Ё... – выдавил Дядя Жора и поправился, потому что мать атланта в этом веке ещё не давала повод для таких слов. – Эх. Ну вот тебе и рыбак.

– Жора, не дёргайся, – крикнул издали Жека. – Это первый. Это нормально. С первым у всех так. Стой. Дыши. Жди второго. Он сейчас придёт.

Дядя Жора, у которого в груди от досады горело, всё-таки послушался. Постоял. Подышал. Поправил ноги – обе теперь на песчаной кочке, попрочнее. Древко перехватил выше, ближе к наконечнику, как держат не палку, а инструмент. И – стал ждать.

Ахмед, между тем, на той стороне, уже спокойно тянул из воды свою вторую тень. Хорошо ему. Триста лет практики.

Второй осётр пришёл к Жоре минут через семь.

Он был чуть мельче первого, но тоже крупный – длиной с Жорину руку от плеча до кисти, плюс ещё столько же. Шёл важно, по дну, неторопливо, как идёт в очереди в баню солидный мужик. Жора, на этот раз, ждать его не стал – то есть, конечно, ждал, но ждал собранно, не позволяя себе расслабиться. Когда осётр был от него в метре, Дядя Жора уже не «поднимал остроги» и не «целился», а просто, ровным движением – таким, каким он на работе закручивал ту, последнюю, самую сложную гайку в чужой стене, – ткнул вниз.

Древко в его руках на этот раз не качнулось. Острога вошла хорошо. Дядя Жора потом сам не верил, что попал, – но рукой почувствовал, как что-то крупное, тяжёлое, живое, рывком потянулось от него под воду, и древко в его руках выгнулось. Он держал. Изо всех сил. Не отпускал. И – поднял.

Осётр был – Дядя Жора потом, на берегу, прикинул – килограммов двадцать. Может, двадцать пять. Серый, длинный, мощный. На спине у него остроги вышла в правильное место, под рёбра, ближе к голове, как сказал Жека. Зверь был ещё жив, ходил, но уйти уже не мог.

– Жора, друг, – крикнул Ахмед издали. – Это твой первый осётр?

– Первый!

– Так это, мужик, праздник! Ты – рыбак! – Ахмед, бросив свою собственную остроги, шёл к нему по отмели, по колено в воде, и широко улыбался. – Ты, мужик, теперь полноценный человек. У тебя теперь – рыба. Ты можешь кормить и себя, и племя. Это, считай, посвящение.

– Спасибо, Ахмед, – счастливо засмеялся Дядя Жора. Он, надо сказать, чувствовал именно посвящение. Не школьное, не институтское, не профсоюзное – а первобытное, очень настоящее. У него был осётр. Он его поймал. Сам. Из реки. Своими руками. Со второго, правда, раза, но это, в сорока тысячах лет до его собственного рождения, никто, кроме него самого и Жеки, не записал.

И в этот короткий, чистый момент Дяде Жоре было очень, очень хорошо.

* * *

Уху они варили в пещере. На том же костре, на котором вчера томилась оленина, в том же котле. Жека разделывал – быстро, точно, как мясник, только без злости; Ахмед чистил собранные тут же дикие коренья; Дядя Жора, у которого после первого осетра проснулся пещерный человек, был на подхвате – таскал воду из ручья по соседству, подбрасывал в огонь сухие сучья, нарезал в котёл какие-то жёсткие травы, которые Жека ему называл (мята, чесночник, ещё что-то атлантское – Ахмед уверял, что это «травка из храма богини Иссиды», но Жека на это только хмыкал).

Запах пошёл – Дядя Жора потом, спустя долго, говорил, что лучше этого запаха он за всю жизнь не помнит. Уха из свежего осетра в каменной пещере над Днепром, под Чумацким Путём, который ушёл уже на дневной отдых, среди серых шкур и саблезубого черепа в углу, и при двух собеседниках, у которых истории за плечами тянули, мягко говоря, на несколько Толстых вместе взятых.

– Сейчас, – серьёзно говорил Жека, помешивая в котле большой деревянной ложкой, – ещё минут двадцать, и снимаем. Тут главное – не передержать. Осётр любит, чтоб его не передержали. Уха – белая должна быть, прозрачная.

Он попробовал на соль – поднёс ложку к губам, осторожно, как опытный шеф, дунул, чуть отхлебнул. Покачал головой.

– Ахмед, дай-ка ещё щепотку из той каменной чашечки. Не той, на которой жук. Той, что у входа.

Ахмед сходил, принёс. Жека добавил, помешал. Снова попробовал. Кивнул.

– Вот теперь – она, – сказал он. – Через двадцать минут можно.

– У нас в Атлантиде, – задумчиво вспоминал Ахмед, – мы рыбу варили в кокосовом молоке. Тут кокосового молока нет. А зря. С кокосом было бы лучше.

– Ахмед, у тебя всё с кокосом было бы лучше, – мягко усмехнулся Жека. – Ты уже двадцать три года всё с кокосом сравниваешь.

– Потому что хорошо было, – кивнул Ахмед.

Дядя Жора смотрел в котёл. В котле уже всё прокипело, осётр был готов, плавали кусочки белого нежного мяса, а сверху ходил тонкий золотистый кружок жира. От котла шёл такой ровный, домашний, тихо счастливый пар, что Дядя Жора впервые за двое суток подумал: «Может, у меня и тут не так уж плохо. Может, мне домой и не сейчас. Может, я ещё пару дней погощу». Подумал – и тут же сам себе ответил, что – Тамара. Лизка. Городецкий. И не пару дней, а пора домой.

Жора потянулся принюхаться – а Жека, со словами «дай я тебе сначала миску достану», полез в угол за миской.

Жора в этот момент, скорее по привычке, чем по нужде, машинально полез во внутренний карман – проверить мобильник. Просто – рукой. Так делают, когда сидят в купе поезда, ничего особенного.

И – мобильник в кармане завибрировал.

* * *

Дядя Жора замер.

Жека, разворачивавший миску, замер тоже – заметил по лицу.

– Что с тобой?

– Звонит, – глухо сказал Дядя Жора. – В кармане. Звонит.

Он медленно вынул мобильник.

На маленьком экранчике, в той самой строчке, где должен был быть номер, было написано:

1968

Не «+38», не «044», не «вызов с неизвестного». И не «40000 д.н.э.», как было сутки назад. А – четыре маленькие цифры, спокойные, в ряд, чёрные на сером поле:

Одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

– Жека, – сказал Дядя Жора, и голос у него сел. – Жека, тут – звонит. Цифра – одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

Жека посмотрел на экранчик. Долго посмотрел. Потом – поднял глаза.

– Жми, – серьёзно сказал он.

– Чего?

– Жми, Жора. Зелёная кнопка. Жми, без раздумий.

– Жека, я ж... я ж пробовал уху не попробовать. Я уху не попробовал.

– Жора, дружище, – мягко, но очень твёрдо сказал Жека. – Ты сейчас не жмёшь – и ты тут навсегда. С нами. На двенадцать тысяч лет, или сколько там. У тебя сейчас – единственный шанс. Это твоё «вернуться». Это окошко. Открылось – закроется. Тебя сюда занесло. Тебя сейчас оттуда дёргают. И этот тебе твой шестьдесят восьмой – не куда ты летишь, а через какой год вход. Понимаешь? Ты, конечно, не на Борщаговку этой минуты вернёшься. Тебе ещё через что-то перепрыгнуть надо. Но в любом случае – ближе. Жми, Жора. Не дури.

Дядя Жора посмотрел на котёл. В котле тёплой, чистой, прозрачной волной ходила свежая осетровая уха. Из шкуры он за сегодняшнее утро отдал не очень-то и ценную куртку и ценные берцы. Получил взамен – изумруд и опыт первой первобытной рыбалки. И вот теперь – снова дёргают.

«А ведь там, – мелькнуло у Дяди Жоры, – там, в моём девяносто девятом, тоже кто-то меня ждёт. Не Тамара одна. И тот, желчный, на Банковой – он тоже ждёт. Он у меня тоже один на этом свете единственный. Ему я тоже обещал – не словом, а заходом – что вернусь. Цепь не дорасшита. Совесть электрика».

И Жора понял, что нажмёт.

– Хорошо, мужики, – сказал он. – Лады. Жека, спасибо тебе. Ахмед, спасибо. Скажу прямо – мне у вас хорошо. У вас бы погостить ещё. Только...

– Жора, – Ахмед поднялся со своего места, тяжело шагнул к нему. – Слышь, Жора. Подожди. Подожди жать.

Атлант, по-видимому, что-то быстро придумал. Он быстро (для атланта) метнулся в угол, к каменной полке, и через секунду вернулся, держа в одной руке Жорину собственную сумку с инструментом (которую Жора аккурат у входа оставил), а в другой – белеющий в свете костра череп саблезубого тигра. Тот самый. Из угла.

– Ахмед, – растерянно сказал Жора. – Ты что?

– Сумку – твою. – Ахмед сунул ему сумку, плотно набитую. – Я её перебрал. Изоленту я себе взял, как мы договорились. А отвёртки твои, индикатор, плоскогубцы – то есть нет, плоскогубцы тоже мои, – а остальное всё – твоё. Тебе там нужно. Без отвёрток ты дома не электрик. А тут ты не электрик и так.

– А череп зачем? – поразился Жора.

– А череп – это память. – Ахмед серьёзно сунул ему в другую руку белеющую кость с двумя громадными клыками. – Тебе, мужик. Чтоб не забыл. И чтоб у тебя дома хоть один сабельник был. Жена, может, не поверит. Ты ей покажи. Скажешь – Жорка от первобытного атланта подарок привёз. У вас же там, в твоём городе, такого нет?

– Не-ту, – глухо подтвердил Дядя Жора. – У нас, Ахмед, такого, кажется, и в музеях не очень.

– Вот, – кивнул Ахмед. – Чтоб у вас там в музее было.

Жека, в это время, не теряя минуты, что-то быстро достал из угла. Маленькое, плоское. Подошёл, протянул Жоре.

– А это, Жора, – от меня. На память. Тоже не задерживай, времени мало.

Жора взял. В ладони у него оказался плоский, гладкий, отшлифованный речной голыш – серый, овальный, с одной стороны идеально гладкий, с другой – с тонкой, тёмной, природной жилкой, идущей крестом.

– Это что?

– Это, Жора, – мой Юрка такой выточил. Из обычного речного. Точил неделю. Ну, я тебе говорил, у нас тут с инструментами туго. А этот – для души. Он мне всю эту дорогу помог. – Жека усмехнулся. – Тут, в эту нашу первобытную хрущёвку, ему теперь без надобности. Ты возьми. Тебе там, я думаю, кое-кому понравится.

– Кому? – не понял Жора.

– Тому, кто на Банковой. Голубчику в сюртуке. Он, видишь, у тебя там в углу висит – а из вещей у него теперь, кроме сюртука, ничегошеньки. Ты ему подложи на полочку. Пусть смотрит. Это ему сорок тысяч лет назад вытесанный камешек. Из нашей будущей Земли. Будет ему о чём подумать ещё сто лет.

Дядя Жора, у которого от этой простой мужицкой щедрости вдруг сильно щипнуло где-то под кадыком, кивнул. Камешек убрал во внутренний карман шкуры – туда же, где швейцарский ключик и завёрнутый в тряпочку изумруд богини Иссиды. У него в нагрудном кармане теперь, выходит, складывалась небольшая, но очень разнокалиберная коллекция чужих ценностей.

– И – пёхай свою кнопку, Жора. Жми. Не задерживай. У Жеки уха пропадёт.

* * *

Дядя Жора нажал.

Зелёную. Безо всякого раздумия.

И в эту секунду повторилось то, что уже было сутки назад на лавке Владимирской горки, только в обратном порядке.

Сначала погас костёр. Он не погас – он просто перестал давать свет, ушёл, как уходит лампа за выключателем. Потом ушёл череп саблезубого тигра, который Жора держал в одной руке – он стал в руке невесомым и растаял. Потом, через секунду, растаяла сама рука с черепом – то есть нет, рука осталась, а череп исчез. Потом ушли стены пещеры. Потом ушёл Жека – последнее, что Жора увидел, было его лицо, спокойное, ровное, тёплое; Жека ему подмигнул. Потом ушёл Ахмед – Дядя Жора в самый последний момент успел увидеть, как огромный атлант, в Жориных берцах сорок шестого размера, поднимает к нему свою ручищу в прощальном движении. Потом ушёл котёл. Ушла уха.

Уха ушла последней – потому что Жора в эту последнюю долю секунды посмотрел на котёл, и одна-единственная мысль ясно пронеслась у него в голове.

«Так и не попробовал, – успел он подумать. – Своей. Первой в жизни. Из своего собственного, своими руками пойманного, первобытного осетра. Уху не попробовал».

И – ничего не стало.

* * *

И где-то очень-очень далеко – то ли в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом, то ли ещё дальше, то ли совсем не там, – на чём-то твёрдом, неподвижном и явно несущем человека, у Дяди Жоры Коваленко в кармане шкуры тоненько и противно завибрировал мобильный телефон.

Но это уже была история совсем другой главы.

Глава 17. Миллион лет до нашей эры

В которой главный герой, только что собиравшийся пробовать осетровую уху в первобытной пещере, открывает глаза – а на него с распахнутой пастью мчится самый настоящий тираннозавр рекс; принимает бой, ломает в его грудине копьё, ремонтированное синей изолентой ещё в плейстоцене, – и обнаруживает, что попал совершенно не туда, куда предполагал

Дядя Жора закрыл глаза на секунду.

Только на секунду. Может, на полсекунды. Может, на четверть. У него в правой руке только что был череп саблезубого тигра, который Ахмед сунул ему «чтоб у вас там в музее был». В левой – потёртая сумка с инструментом, которую Ахмед перебрал и вернул, изъяв оттуда только изоленту и плоскогубцы. Жека по ту сторону котла подмигнул, поднял руку. Ахмед, в Жориных берцах сорок шестого размера, шумно прихлопнул ладонью по бедру, добродушно прощаясь. Уха в котле тоненько кипела. Дядя Жора нажал зелёную кнопку.

Пещера ушла. Шкуры ушли. Костёр ушёл. Череп ушёл – но рукой Жора почему-то его помнил. Сумка ушла – но плечо тоже помнило её ремень. Уха ушла последней.

«Так и не попробовал, – успел подумать Дядя Жора. – Из своего собственного. Уху не попробовал».

И – закрыл глаза.

Он не открывал их секунды три. Может, пять. Под закрытыми веками ещё мелькало – то костёр, то Жекино лицо, то Ахмедова прощальная лапа, то отблеск изумруда в нагрудном кармане. Запахи менялись. Сначала был запах ухи – потом запах травы, ну ладно. Потом запах горячей пыли. Потом запах нагретого металла. Потом запах какой-то незнакомой смазки и резины.

Запахов жареного осетра не было.

И в воздухе тоненько, далеко, на самой границе слуха, кто-то по-английски что-то крикнул – на сухой, командной, профессиональной интонации, на какой кричат не люди, а должности.

Дядя Жора, всё ещё ничего не открывая, повёл носом ещё раз. Потом – медленно – открыл глаза.

И через долю секунды понял, что закрывать обратно – глупо.

* * *

Прямо на него, по ровной красно-бурой каменистой равнине, под пасмурно-голубым (но всё же тёплым) небом, в окружении неестественно острых жёлтых скал, поднимающихся на горизонте, как декорация к концу света, – мчился тираннозавр рекс.

Не просто динозавр. Не просто крупный. Настоящий, тот самый, «царь всех ящеров», как объясняла Жоре экскурсовод в краеведческом музее ещё в семидесятых, когда Жора ходил туда с Тамарой на свидание. Экскурсовод сухонькая, в очках, тыкала указкой в стеклянный витринный череп: «Tyrannosaurus rex. Самый страшный хищник за всю историю Земли. Высота – четыре с половиной метра. Длина – двенадцать. Зубы – до восемнадцати сантиметров. Челюсть способна перекусить танковое орудие». Жора тогда, помнится, держал Тамару за руку и кивал. Тамара смотрела на череп и говорила, что Жоре не стыдно было бы такого зверя в детстве иметь дома вместо собаки.

И вот он, голубчик.

Высота как обещано – четыре с половиной. Длина – глаз не успевал измерять, но точно не меньше. Бурая, шершавая, изрытая морщинами шкура. Маленькие, унизительно бесполезные передние лапы под мощным брюхом. Огромная задняя пара, выбрасывающая под себя комья пыли с каждым шагом. И главное – пасть. Открытая. Распахнутая. Полная аккуратных, длиной с Жорин кухонный нож, конических зубов. Из пасти валил пар, и шёл – ровный, оглушительный, перекатывающийся по каньону – рёв. Не звериный даже. Какой-то такой, древний, доисторический, какого ни одно живое существо в Жорином веке давно не издавало.

До тираннозавра было метров сорок.

Через две секунды стало тридцать.

«Господи, – успел подумать Дядя Жора, и в этой одной мысли поместилось всё. – Господи, помилуй».

* * *

Где-то у Жоры в голове, в очень узком его внутреннем коридоре, на коротком стеллажике, лежало два-три знания, которые при правильном использовании могли в эту секунду пригодиться. Первое – то самое, музейное: тираннозавр большой, но передние лапы у него короткие; если успеть подлезть ему под брюхо, он тебя не достанет (правда, тогда же экскурсовод добавляла, что зато он на тебя сядет). Второе – общее: бежать от хищника бесполезно, побежишь – догонят, лучше стоять. Третье – это уже не из музея, а от деда, кузнеца: если на тебя кидается, у тебя в руках есть железо, и нет варианта – бей. Раз в жизни. Не для победы, а чтобы потом не корить себя, что не попробовал.

С железом было сейчас сложно. С отвёртками было ещё сложнее. С зажигалкой – смешно.

Дядя Жора инстинктивно сделал короткое движение – отбросил.

Он отбросил сумку в сторону, в правый бок, на каменную осыпь. Сумка с лязгом подпрыгнула, и оттуда что-то выкатилось – индикатор, наверное. Череп саблезубого тигра, который он держал в правой руке, тоже скакнул в сторону, аккурат к сумке, и лёг рядом – белый, с длинными изогнутыми клыками, нелепо мирный посреди этой каменистой пустыни.

И только Дядя Жора, отбросив всё лишнее, выпрямился навстречу несущемуся тираннозавру, как пальцы его правой руки, до этой секунды бывшие пустыми, – вдруг сжали что-то.

Древко.

Длинное, ровное, тяжёлое. Деревянное.

Дядя Жора скосил глаза. В руке его оказалось копьё. Длинное – длиннее его роста, метра в два с половиной. Древко – гладко обструганное, толстое, как от хорошей мужицкой лопаты. На конце – широкий, отшлифованный кремневый наконечник, привязанный к древку сухожилиями и – Дядя Жора моргнул и присмотрелся – да, всё верно. Тщательной, плотной, виток к витку, обмоткой из синей пластиковой изоленты.

Синей.

Той самой.

Из его собственного мотка.

«Ахмед, – успел подумать Дядя Жора, и в этой мысли промелькнуло всё ему благодарное умиление. – Ахмед, ты, чугунная голова. Когда же ты успел».

Когда Ахмед успел в последний момент сунуть ему ещё и копьё – Дядя Жора не помнил. Перед глазами было пещерное прощание: сумку – да, череп – да, рукопожатия не было, был только хлопок Ахмеда по бедру, последнее моргание Жекино. А копьё, выходит, оказалось у Жоры в руке само. Может, Ахмед сунул его в момент, когда всё уже исчезло. Может, в первобытной пещере его аккуратно прислонил к Жориной ноге за секунду до. Может, ещё что. Объяснить, как именно оказалось у него в руках это копьё, Дядя Жора, даже под гипнотизёром, даже у следователя по особо важным делам Василенко Василия Ивановича, объяснить бы не смог.

Но копьё было. И оно ему сейчас очень, очень пригождалось.

Дядя Жора стиснул древко двумя ладонями. Развернул его наконечником вперёд. Уперся пяткой левой ноги в неровность каменистой почвы. И, как когда-то в тире на Подоле – он один раз стрелял из мелкокалиберки, в школе, и попал с первого раза, – поймал в прицел тираннозавровое брюхо. Точнее – то место, где брюхо переходит в грудину. Между передними лапами.

Тираннозавр был уже в пятнадцати метрах. Земля под лапами громыхала. Морда у зверя была сосредоточенная, мокрая, бурая, у самого носа – две щели ноздрей, и в них что-то нехорошо пыхтело.

«Ладно, дядька, – мысленно сказал себе Дядя Жора. – Ладно. Уж как смог. Тамара, дорогая, прости – я тут хоть приличия не нарушил».

И – собрав всё, что у него было от прадеда-кузнеца, от отца-кузнеца, от деда-кузнеца, от всех этих долгих кузнечных коваленковских поколений, кончавшихся теперь на нём, на электрике с Борщаговки, – Дядя Жора, разогнавшись на полтора шага, ударил.

* * *

Копьё с глухим, очень характерным, очень неприятным треском вошло в грудину тираннозавра.

Не в живое. Это Дядя Жора понял мгновенно, прежде чем успел подумать. Не вошло в плоть, не пробило шкуру, не зацепилось за рёбра. Оно вошло – Дядя Жора по руке через древко это почувствовал ясно – в нечто полое, гулкое, искусственное. Как бьёшь железом в большой барабан. И – древко тут же сломалось пополам, под Жориной правой рукой, как ломается лучина у плохого хозяина.

Дядя Жора, не успев притормозить, по инерции прошёл два шага вперёд. Тираннозавр почему-то его не сожрал.

Он не сожрал по той простой причине, что в эту самую секунду остановился.

Не убежал. Не споткнулся. Не упал. А – затормозил. Аккуратно. На рельсах. Дядя Жора, уже стоявший по существу под самой пастью у тираннозавра, медленно поднял голову.

Пасть нависала над ним. Огромная, тёмная. Зубы – на расстоянии ровно одного Жориного шага.

Зубы были – Дядя Жора всмотрелся – пластмассовые. Аккуратно покрашенные. С тонкой полосочкой по линии «корня», там, где в живом зубе должна идти живая ткань, а тут шла еле заметная швовая полоска формовки. На одном верхнем клыке – самом крупном – была даже мелкая царапина. Видно, кто-то однажды на съёмках уронил инструмент.

Пасть издавала рёв. Рёв шёл из какого-то места внутри пасти – Дядя Жора пригляделся – там, в горле тираннозавра, стоял маленький, с него размером, серый, металлический ящик с проводами и решёточкой. Динамик.

Дядя Жора, медленно опустив голову, посмотрел вниз.

У тираннозавра не было ног в прямом смысле этого слова. У него были – Дядя Жора обошёл его на один шажок, чтобы посмотреть с боку, – у него были две стальные перекладины, на которых стояла вся эта здоровая туша, и эти перекладины, в свою очередь, стояли на колёсиках, и колёсики катились по двум блестящим, начисто отполированным железнодорожным рельсам, которые уходили – Дядя Жора, оторопело подняв глаза, проследил их взглядом, – рельсы уходили далеко в красноватую пустошь и упирались в большой брезентовый шатёр, у которого сейчас бегали и шумно ругались на повышенных тонах человек пятнадцать в одинаковых жилетах.

А с другого бока тираннозавра – Дядя Жора обошёл с этого боку тоже, всё ещё сжимая в руке деревянный обломок древка, – а с другого бока к тираннозавру было привязано четыре толстенных стальных троса, которые тянулись назад и пропадали где-то за тыловой грядой скал.

Из шатра, тем временем, очень быстро шёл к нему человек.

Человек был средних лет. Невысокий, плотный, в рубашке с расстёгнутым воротом, в большой плоской фуражке-кепке американского образца, с каким-то блокнотом в одной руке и с микрофоном в другой. Лицо у человека было – Дядя Жора честно сравнил – лицо матёрого бугая на строительной шабашке, который только что увидел, как трое его молодых рабочих уронили в свежий бетон новый дорогой кувалд. Лицо это было багровым. Лицо это было искажено. Лицо это шло мерным, грозным, неотвратимым шагом.

И из этого лица, ещё за двадцать метров, на Дядю Жору обрушилось – длинной, плотной, ровно артикулированной, без единой паузы – английская матершина.

* * *

Дядя Жора английский знал, как у нас принято говорить, со школы.

В школе его учила Зинаида Андреевна, женщина строгая, в очках с дужками, говорившая по-английски с украинским акцентом такой плотности, что даже американцы её, в случае чего, не поняли бы. Зинаида Андреевна научила Жорку Коваленко двум вещам. Первая – «London is the capital of Great Britain». Жорка эту фразу помнил до сих пор, и при необходимости, скажем, проснувшись среди ночи, мог её произнести. Вторая – «My name is Georgiy», с очень важным ударением на «is». Этими двумя фразами Жорка во взрослой жизни ни разу не пользовался – иностранцев он живых не встречал, кроме одного болгарина на стройке в восьмидесятых, но тот говорил по-русски лучше Жорки.

Но в эту секунду, на красно-бурой каменистой равнине, посреди скал, под пасмурно-голубым небом, под механической пастью муляжного тираннозавра, при виде идущего на него с матершиной багрового бугая, Дядя Жора – к своему собственному изумлению – английский понял.

Понял всё. Слово в слово. От первого «You son of a...» до последнего, отдалённо знакомого «...goddamn bastard».

То есть нет, не слово в слово. Слов он по-прежнему не знал. Он не мог бы повторить ни одну услышанную сейчас фразу. Не мог бы написать. Не мог бы перевести. Но смысл – смысл проникал прямо в голову, минуя слух, минуя словарь, минуя школу Зинаиды Андреевны. Как будто кто-то невидимый стоял у Жоры за плечом и тихо переводил ему на ухо.

«Ты что же это, гад, реквизит ломаешь? – переводил невидимый. – Ты что это, идиот эдакий, на действующую съёмочную площадку прёшься во время дубля? Где костюмеры? Где помреж? Где, мать вашу, безопасность площадки? Тебя кто сюда пустил? Откуда ты вообще взялся? Ты с какого профсоюза, дилетант недоделанный?»

Бугай дошёл до Жоры. Постоял перед ним секунду. Посмотрел на него с близкого расстояния. И обомлел.

Дядя Жора стоял перед ним – в шкуре-плаще из ахмедова волка, в шкурной рубахе, в шкурных штанах, в неловко обмотанных чунях, с обломком копья в правой руке, с кепкой на голове, чёрной от первобытной пыли, с длинной царапиной по щеке от ежевики, со взъерошенными бровями, и от него самого пахло пещерным костром, ухой, виноградным брожением Ахмеда и, отдельно, потом сорокатысячелетней давности. Ему было сорок семь. Он был среднего роста. Он был крепкий. И на лице у него было – Дядя Жора потом, в зеркале трейлера, разглядел – выражение полной и абсолютной непосвящённости в обстоятельства.

Бугай постоял ещё две секунды. Потом моргнул. Потом – у него на лице произошла удивительная перемена, какую Дядя Жора в своей жизни видел разве что у тёщи, бабы Стёпы, когда та однажды нашла в подвале ящик с самогоном, который дед оставил перед смертью на чёрный день. То есть – была ярость, а стало восхищение.

– Holy mother of God, – медленно произнёс бугай, и невидимый Жоре переводчик у него за плечом тихо перевёл: «Матушка пресвятая богородица».

Потом бугай повернулся в сторону шатра и заорал – громко, на весь каньон.

– Stewart!!! – заорал он. – Get over here, Stewart! Come and see this guy! Where the hell did you find him? He's a goddamn dream!

И вот тут Дядя Жора, поняв и эту фразу до последнего слова, понял ещё одну, очень важную для себя вещь.

Его – не съели. Его – не выгнали. Его – приняли за актёра.

* * *

Стюарт оказался ещё одним человеком в плоской кепке, помладше, потоньше, тоже с блокнотом. Подбежал, посмотрел на Жору. Развёл руками. Покачал головой.

– Don't know him, mr. Chaffey, – сказал он. – Never seen him before.

«Я его не знаю, мистер Чаффи. Никогда не видел».

Дядя Жора моргнул.

«Чаффи, – внутренне отметил он. – Бугая зовут Чаффи. Запомним».